redemption

Самолёт, под завязку загруженный бойцами, воевавшими последний год на другом конце планеты, прибывал на территорию аэропорта ровно в срок. Чем ближе виднелась земля, тем активнее сослуживцы Райнера переговаривались о том, что наконец-то ад закончился, что их встретят любящие семьи, обсуждали, чем они займутся на Рождество через пару недель, строили планы на будущее. Райнер тоже прикидывал в уме, кто вообще мог бы его встретить, но ни к какому положительному выводу не приходил: отец бросил их, когда ему было пять, мать спилась и даже бровью не повела, когда Райнер сообщил о подписании контракта, у Габи учёба, разгар семестра и её первая серьёзная работа, подружки и прочие развлечения, незачем ей переться через всю страну только чтобы увидеть своего морально уничтоженного брата. Единственный, кто раньше действительно захотел бы приехать, это Порко. Но он не приедет. Райнер это знал. В глубине души надеялся на чудо, но пытался мысленно себя хлопать по щекам, напоминая — последние полгода они даже не созванивались. Всё давно кончено. Райнер сжал кулаки, стараясь не терять самообладание, и посмотрел на сидевшего рядом Бертольда. Тот тоже выглядел потерянным, что не удивительно. Но Бертольд знал, что его встретит любимая невеста Энни, родители и наверняка какое-то количество друзей. Бертольд не был так одинок, как Райнер, но тихо отсиживался на своём месте и не принимал участие в горячной дискуссии о планах на будущее. Может быть, так он выражал сочувствие горевавшему Райнеру, а может быть — горевал сам. Райнер устал. От войны, от жизни в окопах, от крови, боли чужой и своей, от потерь товарищей и ни в чём не повинных местных жителей. Он устал наблюдать за тем, как обычные парни, такие же как он, зверели и дичали на войне, обсуждали то, с каким наслаждением они убивали и будут убивать, а потом с каким упоением трахали и будут трахать местных девушек, объясняя это тем, что отдыхать-то тоже нужно, да и вообще местные жители — не люди, должны быть рады щедрости их внимания. Он устал наблюдать за тем, как они становились всё более морально покачеленными, что переставали замечать смерти, насилие, жестокость, а теперь весело обсуждали, как вернутся к своим верным жёнам и детям. Райнер устал от шума, который его окружал, но не мог закрыть уши. Устал видеть товарищей, которые стали ему противны, но не мог закрыть глаза. Теперь каждый раз, закрывая глаза, он видел смерть. Смерть Марселя Галлиарда. Прокручивал её в голове до самых мельчайших деталей, чтобы не забывать: снова чувствовал запах, который витал в воздухе, атмосферу, которая жгла кожу, слышал выстрелы и хруст иссохших веток, видел чёрную от крови земли. Его взгляд. Это было пять месяцев, три недели и два дня назад. Они были разведчиками: Райнер, Бертольд и Марсель. Над ними постоянно подшучивали, мол, ребята пришли на фронт вместе и ходят троицей как закадычные подружки. В целом, это было правдой, они были друзьями задолго до. И вместе им работать позволили только потому, что ещё на полигоне они доказали свою стопроцентную эффективность в совместной работе — они могли действовать как единый отлаженный механизм. Но пять месяцев, три недели и два дня назад отлаженный механизм дал осечку. Был уже вечер. Они весь день успешно наблюдали за базой противника. У них были данные спутников с точной локацией вражеского расположения, но спутники не заменят живой ум. Их задачей было оценить количество боевиков и ресурсов противника на той базе: узнать, где находятся склады с оружием, боеприпасами, а где — с провизией, выведать, где они спят и даже срут, надо было знать всё до мельчайших подробностей. Пришлось разделиться и наблюдать с разных точек, слиться с окружающей природой и ни в коем случае не быть замеченными. После работы по отдельности, к семи вечера, когда уже начинало смеркаться, но ориентироваться в полумраке ещё было возможно, они встретились в одной точке, чтобы отступить и заночевать, а назавтра продолжить разведку. Но в этот раз плану не суждено было исполниться. Жаркий, вязкий июньский воздух с каждым вдохом заполнял лёгкие словно водой. Форма прилипала к взмокшему телу, пыль на лице и волосах смешивалась с потом и затем грязью капала с подбородка, даже трусы были влажные от пота. Нервы у всех троих были накалены. Изредка стрекотали неизвестные насекомые в иссохшей траве, вдалеке периодически слышались взрывы. Отходя от базы, они были практически у всех на виду среди редких худощавых деревьев и кустарников подлеска. Старались ступать осторожно, избегая лишних звуков и особенно мин. Где-то заклокотала подстреленная птица. Всё случилось слишком быстро. Облачённый в чёрное, едва различимый в сгущавшихся сумерках, из кустов выскочил один из них и нацелил снятую с американского военного винтовку прямо на Райнера. Прозвучал выстрел, и Райнер, готовый к участи, машинально закрыл глаза, отпрянув и не успев даже дотянуться до собственного оружия. Следом прозвучал второй выстрел. Убийца упал замертво. Райнер в растерянности, едва только достав до оружия, оглянулся. Лицо Бертольда исказил ужас, в дрожащих руках застыла винтовка, нацеленная на то место, где мгновение назад была верная гибель Райнера. Марсель… Где Марсель? Райнер в панике огляделся — никого, кроме Бертольда, не было в его поле зрения. Он медленно, опасливо опустил взгляд вниз. Возле его ног сухая, мёртвая земля жадно впитывала свежую кровь. — Нам надо бежать, — прошипел Бертольд и дёрнул Райнера за рукав, пытаясь увести его за собой. — Мы… мы должны его забрать, — Райнер во все глаза глядел вниз, где лежал бездыханный Марсель. Его каска слетела и откатилась, внизу затылка, немногим выше линии роста волос, зияло чёрное отверстие. — Выстрелы уже привлекли внимание, нам пора, — Бертольд с силой потащил его за руку, тревожно оглядываясь, но сумев сдвинуть Райнера только на пару шагов, — он был и моим другом тоже, Райнер. — Мы не можем, не можем, он же нам как брат… А Порко как же… — дрожащим голосом лепетал Райнер и пытался вырваться навстречу Марселю, не в силах оторваться от взгляда пустых глаз, смотревших прямо на него. В безжизненных зрачках словно читалось: «Это твоя вина». Звонкая пощёчина прорезала ночь. — Блять, Райнер, мы сейчас оба погибнем из-за тебя, а у нас ценные данные. Бежим! — он снова дёрнул за руку, и Райнер наконец двинулся с места, последовал за Бертольдом на ватных ногах, передвигаясь как в тумане. Щёку жгло от сильной руки Бертольда. Глаза не видели перед собой ничего, кроме лица мёртвого товарища. Райнер мог бежать лишь цепляясь за ладонь Бертольда, как за спасательный круг. Когда самолёт приземлился, он не хлопал и не улюлюкал. Механически встал, оказавшись тут же в сутолоке возбуждённых военных, чтобы забрать свои вещи с багажной полки. Бертольд тоже молчал. Выйдя на трап, Райнер поёжился от пробравшегося под лёгкую куртку морозца, в штате Виргиния было непривычно холодно после годичного пребывания на чужбине. Снега не было, солнце безразличным диском висело на безоблачном небе. Казалось, как хорошо, он пережил это страшное время и вернулся домой героем, но разве дом — это не то место, где твои близкие? И что считать тогда домом, если один из самых близких людей остался на чужой земле, на родной из-за случившегося у него не осталось никого, кроме сестры и, быть может, Бертольда, а любимый человек его возненавидел и, вероятно, желал его смерти. — Браун, чего встал посреди дороги, двигай, — Зик, его сослуживец, толкнул Райнера в спину, и он, чуть не упав, послушно продолжил спускаться. На удивление, довольно быстро они прошли паспортный контроль и получили багаж. Райнер чуть не прошляпил свои вещи, наблюдая за багажной лентой невидящим взглядом, благо Бертольд, находившийся рядом, углядел бирку не только со своим именем. — Ты в порядке? — осторожно поинтересовался он, когда они направились к залу ожидания. — Нормально. — Тебя кто-нибудь встретит? — Нет, — поколебавшись, ответил Райнер, — не думаю. — А сестра? — Она сейчас в Сиэтле учится. Бертольд понимающе кивнул и похлопал Райнера по спине. — Всё наладится, друг. — Ты же знаешь, что нет. — Я уверен, вы с Порко помиритесь, — сказал Бертольд, и вдруг его взгляд зацепился за кого-то в толпе и просиял. Райнер посмотрел в ту же сторону и увидел Энни. — Беги давай, — Райнер его подтолкнул, хотя это особо и не требовалось, Бертольд уже рванул навстречу своей невесте и, побросав все сумки, заключил её в объятия и поднял на руки. Хоть у кого-то всё хорошо. Райнер смело направлялся к выходу, стараясь игнорировать обилие объятий, поцелуев, слёз и добрых слов вокруг него, когда кто-то одернул его за руку. — Я что, зря приехала?! — с вызовом прозвучал женский голос. Райнер обернулся. — Габи?! Ты что тут делаешь? — Тебя встречаю, дурень, — она недовольно нахмурилась и пихнула его в плечо, — я кричу, кричу ему, а он просто мимо проходит! — Габи, прости, я не слышал, — Райнер растерялся. Ещё никогда в жизни он не был так рад видеть свою сестру, как сейчас. — Не хило тебя контузило, не только плохо слышишь, но и плохо думаешь, — Габи закатила глаза и фыркнула, но тут же на её лице расплылась примирительная улыбка, — я рада, что ты жив. Иди сюда. Она поднялась на цыпочки и обхватила руками шею Райнера, крепко прижимая его к себе. Чуть помешкав, Райнер обнял её в ответ и, прикрыв глаза, зарылся носом в её волосы. Родная. — Не смей никогда так больше поступать, ясно тебе. А то сама тебя прикончу, — надтреснувшим голосом выдавила Габи.

—

Райнер стоял напротив невысокого многоквартирного дома на окраине Нью-Йорка и хмуро вглядывался в знакомые окна. Они с Порко всегда стремились в этот город, где сбываются мечты и кипит жизнь, а разговоры о решении будущих трудностей легкомысленно избегали. Главным образом, конечно, финансовых. Оттого в один проклятый день и взбрела Райнеру в голову идея пойти контрактником в армию, когда выяснилось, что, даже снимая не очень-то дорогое жильё где-то на отшибе, полноценную жизнь в этом городе они не могли себе позволить. Разглядывая фасад знакомого здания, Райнер не был уверен, что Порко всё ещё живёт тут. Может, он давно уже переехал или вернулся в родной Остин, но попытаться стоило — других вариантов не было. По общедомовому коду он вошёл внутрь и поднялся на последний этаж, нашёл квартиру под номером двадцать девять и позвонил. Дверь никто не открыл. Он позвонил ещё раз — ничего, кроме навязчивой трели по ту сторону двери. Никого не было. Тогда Райнер дрожащими руками достал из рюкзака ключ и попытался открыть замок самостоятельно, но нет. Замки были заменены. Скорее всего, Порко действительно здесь больше не жил. Сердце настолько разогналось от страха и предвкушения будущей встречи, что теперь особенно остро пронзило разочарованием, смешанным с облегчением — несмотря на стремление увидеться с Порко поскорее, Райнер откровенно боялся смотреть ему в глаза. Боялся не увидеть там отголосков прежних чувств. Он спустился вниз и вышел на улицу. Стояла довольно зябкая погода, так что разумнее было бы подождать Порко в подъезде на случай, если окажется, что тот до сих пор жил в их квартире. Вдруг это он сменил замки? А сейчас, верно, ушёл на работу. Но, словно наказывая себя, Райнер сел на подъездные ступеньки и стал ждать. До конца рабочего дня Порко, если он работал на прежнем месте, было ещё четыре часа.

—

Он увидел его издалека. Знакомая куртка цвета хаки, привычным образом уложенные пшеничные волосы — шапку он не носил, красный шарф, подаренный Марселем, и стремительная, уверенная походка. Райнер промёрз уже до костей, не чувствовал ни лица, ни рук, но от одного только вида Порко, который ещё его не заметил, неведомо откуда взявшийся жар разлился по всему телу, мышцы напряглись, к заледеневшей коже вернулась чувствительность. Райнер резво встал и шагнул навстречу Порко, едва тот ступил на дорожку к дому, но, даже увидев его прямо перед собой, Порко упрямо делал вид, что Райнер пустое место и шёл мимо. — Порко, — с мольбой в голосе начал Райнер и ухватил его за рукав. Хрясь. В левую скулу с размаху врезался кулак. Райнер отшатнулся, пытаясь сморгнуть поплывшие перед глазами звёздочки. Скулу ошпарило тупой болью. Снова удар — теперь в бровь. Снова — теперь в правую скулу. Толчок в грудь — и Райнер отступил. — Порко, подож- — Заткнись, блять, — удар, — заткнись, нахуй, — в потемневших янтарных глазах зияла бездна ненависти, всё лицо исказила боль, состарив его лет на десять. Порко всё бил и бил окровавленными кулаками всюду, куда мог дотянуться, но Райнер не пытался сопротивляться или давать сдачи, он только запоздало хватался за места, которые пронзала боль — живот, грудь, челюсть… Он принимал своё наказание, он знал, что невозможно искупить ту вину, которую он нёс, исправить то, что он сделал, то, в чём был виноват. После очередного удара в челюсть, чудом ещё не сломанную, Райнер сплюнул скопившуюся кровь, которую тошно уже было глотать. На земле блеснул выбитый зуб. Кровь текла по лицу, по подбородку, капала на куртку. Райнер, шатаясь, пытался устоять на месте, но Порко пнул его в живот, и он упал навзничь на ледяной асфальт, ударившись затылком. Небо было такое голубое и прекрасное. Абсолютно чистое, невинное, не замаранное кровью Райнера в отличие от земли вокруг него. Удары прекратились. Порко стоял над его головой и смотрел с омерзением. Казалось, он вот-вот поднимет ногу и череп Райнера проломится как грецкий орех. Он был даже не против. — Вставай, — прошипел Порко. — Я…— Райнер попытался ответить, но тут же захлебнулся попавшей в горло кровью, с трудом повернулся и грубо откашлялся, — не могу. Всё тело изнутри болезненно ныло, в желудке мутило, горло сдавило. Вот-вот его бы вырвало прямо на ботинки Порко, если бы он только хоть что-то сегодня поел. — Какой же ты слабак. — Да, — Райнер согласился и снова откинулся на асфальт. Порко смотрел на него и разъярённо дышал. Но не уходил, не двигался, больше не бил. Райнер смотрел на него одним полуприкрытым глазом — второй не открывался вообще, всё тело ломило. Языком он нащупал место, где не хватало зуба. Даже дышать было тяжело, как будто у него переломали все рёбра, встать было и вовсе невозможно. Райнер предпринял ещё одну попытку: — Прости меня, Порко… — Заткнись, а то снова врежу, мудак. Он думал. То ли как поступить, то ли что сказать. Райнер ждал. Ему было интересно, что думают о происходящем прохожие, не вызвал ли ещё кто полицию. А то картина перед их глазами представала нетривиальная. Наконец Порко, ухватив его за грудки, поднял как безвольную куклу. Райнер зажмурился, готовясь к удару или плевку в рожу, но Порко прошипел: — Пошли. Только молча. На дрожащих то ли от холода, то ли от бессилия ногах, Райнер последовал за Порко. Даже по взъерошенной макушке, в которую хотелось тотчас зарыться носом и вдохнуть аромат знакомого шампуня, Райнер легко считывал весь спектр эмоций, которые переживал Порко, и понимал, если он только дотронется до него, то полетит с лестницы. До того, как они встретились, Райнер даже не осознавал, насколько же сильно он скучал по Порко, и хотя тот был единственной его спасательной мыслью на протяжении всего года в аду, видеть его, чувствовать — пусть только кулаки, прилетавшие в челюсть и нос, находиться рядом с ним было головокружительно. Райнеру хотелось плакать от отчаяния, что Порко больше не его. — Раздевайся, — сухо приказал Порко, когда они оказались в прихожей их квартиры, и Райнер невольно принялся рассматривать, изменилось ли что-нибудь. Не изменилось. Только все вещи Райнера пропали — возможно, давно уже тухли на свалке. А в остальном — мебель, книги, скудный декор, даже старые пожелтевшие обои, которые они мечтали содрать и наклеить новые и красивые — всё было на месте. На кухне Порко разложил аптечку и усадил Райнера на стул напротив себя. Хмуро оглядел изуродованное им лицо, открыл за подбородок рот, оценивая место выбитого зуба, и как будто почувствовал угрызения совести. Совсем на долю секунды промелькнуло в его лице нечто человечное, сочувственное. Сперва Порко принялся стирать влажным полотенцем кровь и грязь — супротив тому, как жестоко он избивал Райнера, теперь действовал аккуратно, практически нежно, чтобы не причинить лишнюю боль. Он смотрел куда угодно, но не в глаза Райнера, которые почти что отчаянно следили за каждым движением Порко, за каждой микро эмоцией на его лице, изучали знакомые черты, рассматривали кожу, веснушки, и сами-собой увлажнялись, но вовсе не от боли, её Райнер в эти мгновения не чувствовал, а от того, что Порко так близко, и так далеко одновременно. Он молчал всё время, пока родные руки вытирали его лицо, послушно прополоскал рот от излишек крови — хотя металлический привкус никуда не пропал. Молчал, пока Порко обрабатывал его раны спиртом, будто специально, зная, что будет смертельно жечь, но молчал, хотя болело адски. Он заслужил это всё и должен был вообще благодарить Порко на коленях за то, что тот о нём заботится. Молчал, когда Порко мазал пахучей заживляющей мазью раны и синяки, когда наклеивал пластыри на его кожу, покрыв ими, наверное, добрую половину лица и шеи, что теперь Райнер выглядел ещё более жалко, чем когда в крови. Но он не мог больше молчать, когда Порко принялся складывать всё не пригодившееся обратно в аптечку, потому что это означало одно — Райнеру пора проваливать. Время неумолимо просачивалось сквозь решётку канализации и не могло быть возвращено вместе с шансами, которые ещё оставались у Райнера на поговорить. Впервые за всё время здесь Райнер оглядел кухню, стараясь собраться с духом. Как и в гостиной, всё было, как прежде, что-то незначительно, конечно, поменялось, но та же утварь, та же посуда, те же полотенца, та же покоцанная плитка и нерабочая духовка. Взглядом Райнер искал не это — осмотрев кухню, он остановился на холодильнике. Раньше там висело множество их с Порко фотографий: с выпускного и из парка аттракционов, со дня рождения Райнера и с помолвки Бертольда и Энни, со дня благодарения в кругу семьи Порко и просто их разные домашнее селфи. Были и фотографии их семей, брата Порко, сестры Райнера, фотографии Бертольда, Кольта, Энни и других. Теперь там не осталось практически ничего — висело только две фотографии, — на одной Райнер узнал смеющегося Марселя, фотография была старая, авторства маленького Порко и висела на видном месте, но в правом верхнем углу была прикреплена ещё одна. Та самая, с выпускного, когда Райнер и Порко только начинали встречаться, неловкие и неопытные, но очень счастливые. И Порко её оставил. — Чего расселся, тебе давно пора. Райнер вздрогнул и обернулся — над ним, недовольно сложив руки, стоял Порко. — Порко, послушай… — Хочешь, чтобы я опять разукрасил тебе лицо? — Если после этого ты дашь мне шанс поговорить с тобой, я согласен на все. Порко стиснул челюсть и, покачав головой, ничего не ответил. — В общем, я… — Райнер начал и осёкся, было страшно; сожмурился, пытаясь привести себя в чувства, сердце колотилось ужас как. Встал, чтобы быть вровень с Порко. Он не знал, сколько у него есть времени, пока Порко не пошлёт его на хуй, поэтому, наплевав на стройность мысли, затараторил всё, что накопилось. — Я знаю, что ты ненавидишь меня за то, что я сделал. Ты отговаривал меня ехать туда, а я не слушал, и это моя вина, что Марсель там оказался, я знаю, я правда, правда, правда сожалею, я постоянно думаю о нём, о том, что произошло, я вижу его перед собой, — глаза заслезились, голос подводил и дрожал, но Порко пока ничего не отвечал, только смотрел, не моргая. — Я идиот конченный, я даже не знаю, могу ли я просить у тебя прощения и рассчитывать на него, но… Я хотел сказать… Я хотел рассказать, что это я должен был погибнуть в тот момент, убить хотели меня, а Марсель спас… Марсель хотел… — Райнеру было физически трудно выговорить дальнейшие слова. Лицо Порко исказилось, а ноздри раздулись от тяжёлого дыхания, он еле держался. — Марсель хотел… чтобы мы с тобой поженились, он говорил накануне… Он не случайно попытался оградить меня, он, я думаю… я думаю, он хотел, чтобы ты был счастлив, и поэтому он… Порко не выдержал и надрывным голосом перебил: — Что. Ты. Блять. Несёшь?! — Марсель- — Хватит повторять его имя, мудак, — Порко сделал шаг вперёд, — хватит порочить его, хватит врать, ты… Мой брат погиб, блять, из-за тебя. Ты его туда затащил, ты его убил. Он никогда не горел желанием служить, у него вся жизнь была впереди, — Порко толкнул Райнера кулаком в грудь, что Райнер отшатнулся и упёрся о столешницу с раковиной позади себя. — Они с Кольтом… Он… Ты его затащил, а теперь ты мне говоришь, что Марсель погиб?!.. Чтобы мы радостно свадебку сыграли?! Ты совсем больной?! Да я был бы счастлив, если бы сдох ты, а не он! — Я просто хотел… хотел, чтобы ты знал, что Марсель… — Не смей, просто замолчи, ради всего святого, — Порко предостерёг и опустил руку на горло Райнера. Райнер знал, что Порко не составит труда его задушить насмерть, но всё равно закончил: — Он хотел спасти меня ради тебя, — Райнер прошептал дрожащими губами. Рука сжалась сильнее, к ней присоединилась вторая. Райнер сразу же почувствовал нехватку воздуха, давление на шею было настолько сильным, что, казалось, она переломится раньше, чем Райнер задохнётся. Лицо налилось кровью, перед глазами поплыло, хотя он и силился в последний раз рассмотреть любимое несмотря ни на что лицо. Он отчаянно хватался за чужую одежду, бессвязно хрипел, стонал и постепенно оседал в чужих руках, пока пальцы неумолимо сдавливали горло всё сильнее. Он умирал, но единственное, о чём жалел, это что его смерть не вернёт Марселю жизнь, а Порко покой. Сдавленные от напряженния глаза слепли, Райнер уже ничего не видел, сердце слабло и замедлялось, конечности немели. Сил сопротивляться больше не хватало, подступало вкрадчиво-блаженное чувство грядущего покоя. И вдруг руки разжались. Обессилевшие ноги Райнера подкосились, и он бы рухнул без сознания на пол, если бы те же руки, что мгновение назад высасывали из него жизнь, не подхватили его и не опустили осторожно на колени. Обняли. Сердце панически зашлось. Чужой пылающий лоб прислонился к груди Райнера, резко и шумно вздымающейся в попытках восполнить весь дефицит кислорода. Порко рыдал. Захлёбывался собственной истерикой, месяцами клокотавшей в его груди и сокрушительной лавиной вырвавшейся наружу. Его сильно трясло. Руки, вцепившиеся в рубашку на спине Райнера, дрожали и прижимали чужое-родное тело ближе, до боли и хруста измученных костей. Из последних сил Райнер обнял Порко в ответ, прикрыл воспалённые глаза и тоже заплакал.