XV Аркан

Как раз в тот момент, когда я сидела за барной стойкой и подумывала о раскуривании новой сигареты, из гостиной послышалось шуршание, а вслед за ним протяжный стон. Затем тот сменился отрывистыми вздохами с неразборчивым бормотанием. Я отряхнула руки и энергично спрыгнула с высокого стула: настало время долгожданного знакомства. Чимин выглядел плохо: кожа отдавала болезненной бледностью, и без того острая линия челюсти выделялась сейчас особенно ярко, глаза запали глубоко внутрь, а губы в кровь потрескались и шелушились. Он непонимающе озирался вокруг, периодически проводил дрожащей рукой по лицу, видимо, в попытках прийти в себя, почесывал спутанные белые волосы и несколько раз выдохнул едва слышное «Где я?», даже не сразу заметил присутствие постороннего. А когда наконец-то заметил, то ощутимо напрягся. — А ты еще кто? Усмешка тронула мои губы. — О, а мы сразу будем говорить неформально*? Ну что ж, так даже лучше. От былой растерянности не осталось и следа. Айдол моментально нахохлился, стал злобно глядеть исподлобья, а губа презрительно оттопырилась, обнажая ряд нижних зубов. Его без того свирепый взгляд налился кровью, когда я аккуратно присела на подлокотник дивана. Он непроизвольно подтянул колени к себе. — Что тебе надо? Ты из той банды, да? Я даже не представляла, о какой банде идёт речь, но меня откровенно забавляло поведение Пака, поэтому решила сохранять молчание и наблюдать, что произойдёт дальше. Чимин, не получая ответов на вопросы, заводился сильнее: щеки заалели от злости, желваки играли, а кадык ходил ходуном. «Его, наверное, еще жажда мучает. Надо было стакан воды захватить», — скучающе подумала я, задумчиво постукивая указательным пальцем по губам и глядя на стремительно покрывающуюся пятнами шею. — Я же говорил, что понятия не имею, о каком грузе вы там талдычите! Разбирайтесь сами в своей логистике, а меня не впутывайте. И денег никаких вы не получите, хоть зарежьте! Да и вообще… — гневная тирада прекратилась в тот момент, когда парень заметил, что из одежды на нём не было ничего, кроме трусов. Весь его вид стал источать такую растерянность и недоумение, что я, не выдержав, запрокинула голову и рассмеялась. Теперь черные глаза непонимающе уставились на меня — в них полностью отражались абсолютно все мысли, пробегавшие в тот момент во взлохмаченной голове. — Меньше надо пить, тогда не будет всех этих вопросов, Чимин-щи. Я под гробовое молчание всё же отправилась на кухню, чтобы принести парню стакан воды. Когда вернулась, то заметила в руках Пака телефон, который упал куда-то за диван при пересечении наших взглядов. Видимо, во время моего отсутствия он пытался до кого-то дозвониться, а теперь продолжил по-прежнему пялиться, не издавая ни звука. Протянутый стакан, однако, принял, но очень долго принюхивался. — Думаешь, туда что-то подсыпано? — издевательски хохотнула я. — Поверь, если бы хотела тебя убить, то провернула это гораздо раньше. Например, пока ты протирал собой асфальт возле клуба, или валялся здесь в отключке. Вообще-то, в моём распоряжении находилась вся ночь и полдня. Чимин долго соображал и шумно дышал, но в итоге жажда оказалась сильнее недоверия. Он осторожно, стуча зубами о стекло, сделал маленький глоток, затем еще один, и после, видимо, убедившись, что это действительно лишь чистая вода, проглотил остатки одним залпом. Я забрала из его дрожащих от алкогольного тремора рук стакан, а через пять минут вернулась с тарелкой куриного бульона и пятилитровой бутылью, где еще плескалось немного воды. — А это еще что? Кто ты такая? Как вообще оказалась в моём доме? Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — отмёрз Пак, когда бульон оказался возле его лица. Я не ответила, лишь приблизила тарелку ближе. Тот, словно надувшийся ребенок, стал её отпихивать, в результате чего желтая жидкость пролилась мне на запястье. В районе солнечного сплетения полыхнуло раздражение. — Ешь и захлопнись, — непроизвольно вырвалось по-английски, но я быстро взяла себя в руки и снова перешла на корейский. — Сначала куриный бульон, а потом уже все вопросы. Айдол опешил от такой грубости, но действительно закрыл рот, безропотно принял плошку и послушно стал пить, стараясь ничего не разлить. Когда, наконец, он немного оклемался, я, представившись, кратко описала все наши совместные злоключения, кроме настоящей причины, по которой пришла в клуб. — Господи… — после рассказа ошарашенно выдохнул парень, запуская пальцы в спутанные светлые волосы, — Какой же лютый кошмар. Я вообще ничего не помню после второго сета шотов. Или третьего… — Ну немудрено. Чтобы так нажраться, нужно действительно сильно стараться. В ответ на мой резонный комментарий тот поднял глаза, полные стыда. — Мне очень жаль, что тебе пришлось столько возиться со мной. Прости… и спасибо. Я не сдержалась — фыркнула, упиваясь его виноватостью, после чего наклонилась и коварно произнесла: — Теперь ты мне должен, Пак Чимин. Так и знай. Порозовевшее от бульона лицо вновь сделалось серым. Спустя минуту молчания Пак произнёс: — И что же ты хочешь? Денег? Я ответила, что деньги меня не волнуют, поэтому придётся расплатиться чем-то другим. Когда-нибудь. Мой ответ, конечно же, айдола не устроил, но тот предпочёл промолчать. После второй плошки бульона и нескольких выпитых бокалов травяного чая, которые были почти насильно мною запиханы, Чимину заметно полегчало: тремор ушёл, кожа понемногу начала возвращать свой естественный цвет, мимика и артикуляция стали гораздо спокойнее. Однако, чем лучше становилось Паку, тем глубже он уходил внутрь себя. В ответ на предложенную сигарету покачал головой, тем не менее, на балкон вместе со мной вышел. Я с наслаждением затягивалась и молча, не таясь, разглядывала некогда икону кей-поп сцены. Шлейф былой красоты всё еще оставался при нём, но тщательно маскировался отпечатком невероятной усталости да запойного алкоголизма. По сравнению с фотографиями лицо осунулось, в целом приобрело нездоровый оттенок; под глазами уже явно давно и прочно обосновались внушительные мешки, губы почти не имели контура из-за обгрызенной обветренной кожи, тело потеряло большую часть мышечной массы, отдавая уже дистрофией; дыхание прерывистое, тяжелое. Сознание озарил эффект дежавю: ведь все эти признаки затяжной тяжёлой депрессии относились в какой-то степени и ко мне. Получается, у меня тоже депрессия?.. «Что же случилось с тобой, Пак Чимин? Какие тайны ты хранишь в глубине своего сердца?» — размышляла я, наблюдая, как он нервничает и съеживается под моим пристальным взглядом, однако не произносит ни слова. Я нарушила молчание первая, но на вопросы об упомянутой банде, причинах попойки на грани смерти и бугае, что бесчеловечно вышвырнул его из клуба, парень ничего вразумительного не ответил. Очень быстро пришло понимание — Чимин попросту тяготится моим присутствием и хочет побыть в одиночестве. — Мне уйти? В ответ айдол неопределенно пожал плечами, но этот жест был красноречивее всяких слов. Я зачем-то вымыла всю посуду, убрала остатки бульона к курице в холодильник, попросила Пака не оставлять еду тухнуть и съесть как можно скорее, после чего направилась к выходу, не прощаясь. Только собралась разблокировать дверь, как она сама пискнула и широко распахнулась. На пороге стоял высокий мужчина с копной густых вьющихся волос цвета мокко и глазами такой многоуровневой глубины, словно я заглянула в толщу обсидианового стекла.

***

Иерофант вскинул лицо к стремительно темнеющему облачному небу. Тьма — это хорошо. Тьма его друг. В то время, когда люди стараются разбрестись по норам, желательно к телевизору, чтобы жаться друг к другу в надежде урвать кусочек безопасности и удовольствия, он выходит охотиться. Иерофант достал карманные часы, откинул потертую серебряную крышку с нацарапанными римскими цифрами и взглянул на время. На самом деле его место было не здесь, а там, где в нём остро нуждаются, но, к сожалению, даже он не в силах что-то изменить в намеченных планах. Слишком долго готовился первый акт феноменального представления, которое, несомненно, потрясет весь Сеул и, возможно, Корею. Отложить невозможно. «Прости. Надеюсь, сегодня тебе поможет кто-то другой». Крышка часов с треском захлопнулась. Пора. Иерофант поправил спортивную сумку на плече, запахнул полы длинного, в тон надвигающейся темноте пальто и резко свернул в переулок. Не нужно попадаться лишний раз посторонним на глаза. Это не их война. Он резво петлял по завиткам сеульских трущоб, спускался периодически в недействующие лабиринты канализации, чтобы обойти открытые места и остаться невидимым, пока, наконец, не оказался под Йонсангу. Его путь лежал в элитный отель Grand Mercure, где любил развлекаться главный герой первого акта. Иерофант достал из сумки белую венецианскую маску. У него было, из чего выбирать, но он остановился именно на этой: красивая, загадочная, даже в какой-то мере пугающая, полностью скрывающая черты лица, подходящая под образ в целом, а, самое главное, очень, очень популярная. Без труда прошёл по электронному пропуску, который ему вместе с электронным ключом от номера передала айдолка, ставшая жертвой сегодняшнего гвоздя программы и потому присоединившаяся к его команде по уничтожению сорняков корейского общества; прошёл к лифту мимо взмыленных из-за огромного количества вновь прибывших гостей администраторов, не особо беспокоясь о камерах — всё равно опознать невозможно; взлетел практически к самой крыше здания, где располагались пентхаусные номера, дошёл до нужной двери и разблокировал с тихим писком замок. В роскошном номере, поражающем воображение, стояла мёртвая тишина. В глубине мерцал тусклый свет бра, и туда, бесшумно ступая по мягкому ковролину, направился Иерофант. В огромной спальне творился настоящий Армагеддон. Везде валялись порванные чулки и трусы вперемешку с бутылками недёшевого алкоголя, использованные презервативы с упаковками от них, на журнальном столике белели остатки кокаиновых дорожек, а на красной атласной простыне виднелись белëсые пятна спермы и бурые — крови. Рядом с кроватью сидел, пуская слюни, в беспамятстве от количества усвоенного этанола совместно с наркотиками Чхве До Ха, первый из пяти главных актантов запланированного представления. Совладелец и коммерческий директор весьма прибыльной в Южной Корее компании по машиностроению, но больше известный корейской общественности как спонсор начинающих кей-поп групп из не самых популярных агенств. Не то, что бы он вносил прямо-таки большие суммы по сравнению с тем, какие мог бы вносить, однако и эти крохи окупал сполна. Чхве До Ха любил молодые тела. Упругие, гибкие, вкусные, с тугими дырочками и сладкими ротиками. Какого пола будет обладатель тела, в целом, роли не играло, главное, чтобы подходил под определенный типаж — бойкость, смелость и дерзость. Господин Чхве любил не только трахать, но ещё и ломать. О, это было самое любимое его развлечение — наблюдать, как начинающий айдол медленно, но верно сдаётся, становится податливым, безвольным под его грузной тушей да словами-кинжалами, ведь у бедняги нет выбора — перед ним уважаемый спонсор, их и так по пальцам одной руки, поэтому приказ от кураторов не выделываться, а исполнять все желания господина. И не дай Будда тот останется неудовлетворëн. Чхве До Ха был крайне доволен собой и своей жизнью. Он упивался абсолютной властью. Его забавляло, как молоденькие гетеросексуальные мальчики с отвращением давятся его вялым, давно не мытым членом, с каким жгучим стыдом они надевают нижнее бельё своих коллег женского пола, чтобы станцевать по приказу стриптиз; как неловко, извиняясь перед айдолками, они трахают их под аплодисменты общего спонсора; и до чего мерзко им было смотреть и пытаться дрочить в угоду До Ха, наблюдая, как он разрывает упругие девичьи попки. Это был его рай. Однако, даже райскому наслаждению всегда приходит конец. Иерофант окинул взглядом малоприглядную картину, поморщился, сбросил сумку на зеркальный столик и достал оттуда длинную верёвку из джута. Неспеша размотал увесистую катушку, из одного конца смастерил петлю, которую надел на шею мужчины, другой же перекинул через потолочный крюк из-под предварительно снятой люстры, протянул к краю спальни и прицепил за дубовую дверь. Подергал немного, чтобы убедиться в лёгкости скольжения джута, после чего, довольно хмыкнув, резко потянул верёвку на себя. Тело господина Чхве стремительно подлетело вверх, вспухшие глаза мгновенно распахнулись, а раззявленный рот задрожал от нехватки воздуха. Он забился в петле словно червь с раздавленной головой, пузо смешно дребезжало, будто желе, трусы в районе паха мгновенно потемнели от струйки тёплой мочи. Иерофант спустя полминуты разжал руки, и туша грузно плюхнулась обратно на ковёр. — Ч-ч-что… К-к-к-кто… — натужно откашлявшись, захрипел мужчина. — Ну здравствуй, господин Чхве До Ха, — со смешком произнёс Иерофант, не заботясь о вежливости речи, — давненько не виделись. — Ты кто? — поднял тот глаза на мучителя, — Тебе что надо? Да ты хоть знаешь, кто я такой? Верёвка тут же натянулась, отчего До Ха снова оказался подвешен под потолком. — Я, кажется, не давал тебе слова, червяк. За свою долгую жизнь ты и так слишком много успел наболтать, пришла пора заткнуться. Когда мужчина вновь был сброшен на пол, то примирительно затряс руками, вращая налившимися кровью и ужасом глазками. — Многих ты, конечно, сломал, Чхве До Ха, — продолжал Иерофант, — разделял и властвовал, упивался тотальной безнаказанностью, но пришёл черед ответить за все грехи. Если система не хочет становиться твоим палачом, то им стану я. Он пошарил рукой в сумке, извлёк из нее недлинную ржавую трубу диаметром с мужской крепкий кулак и резиновый молоток. Губы подсудимого затряслись, в уголках скопилась пена слюны, а глаза готовы были вот-вот выкатиться из орбит. — Нет-нет, пожалуйста, прошу, пощадите! У… у меня дети, семья! Дети!!! — Когда ты насиловал таких же детей, про семью как-то не думал, — усмехнулся Иерофант, раскручивая трубу в правой руке. — Господи… Скажите… Скажите хотя бы, кто вы такой? Кто вы?! Тот замер, слегка призадумался, почесал затылок. — Кто я, говоришь?.. Ну что ж, последнее желание приговорённого к смерти — закон. Иерофант сдвинул венецианскую маску наверх, демонстрируя лицо. Кровь отхлынула от физиономии господина Чхве; он, вздрагивая, пополз на пятой точке назад. — Ты?! Не может быть… Этого просто не может быть! Ты!!! Да как ты… Человек в плаще с усмешкой надвинул маску обратно. Насильник знает, за что пришли ему мстить. Потому-то он будет первым актом, разыгранным перед закрывающей на всё глаза публикой. Настала пора выйти из тени — уже не как Иерофант, но как Дьявол.