XV Аркан

Le Matos — Operation Manhunt

Я просидела за работой всю ночь: перечитывала заключения криминалистов и описания мест преступлений, просматривала протоколы допросов свидетелей, пристально вглядывалась в фото жертв и улик, постоянно пополняя информацией пробковую доску. Меня настолько затянуло в детали, что не ощущался ни голод, ни тяга наполнить лёгкие табачной смолой (а я за последний месяц стала очень много курить, практически так же, как в годы активной разведдеятельности); не мешали ни шорохи, ни шумы, ни завывания соседей по кошивону. То, чем меня вновь вынудили заниматься, крайне привычно для психики; к своему стыду, я даже чувствовала нетерпеливое возбуждение, желание поскорее решить загадку. Будто, если уместно такое сравнение, встретила старого знакомого, который причинил много боли, но с которым всё равно очень рада столкнуться. В сердце одновременно пылала страстная любовь и обжигающая ненависть к разведке, и подобная дихотомия порождала в душе ком неразборчивых, слишком тяжёлых эмоций. Приходилось постоянно от них абстрагироваться, иначе на работе сосредоточиться не представлялось возможным. Кроме этого, определённый процент внутренних ресурсов тратился на отгон мыслей про минувший отпуск в Корее. Ведь с самого заселения в кошивон я больше не думала об айдолах и не вспоминала пережитое с ними. Постаралась запереть под замком всё былое, иначе не выжить. Не выдержать очередного наплыва душераздирающих чувств. Забыть. Стереть. Похоронить. Это всё, чего я хотела. После того, как имеющиеся данные о деле Пятнадцатого Аркана были мной проанализированы и рассортированы, я обозначила первые шаги по поиску ответов на приклеенные к пробковой доске вопросы. И первый из них — получение доступа к архивам Полицейского управления Сеула и его префектур. Во мне росло убеждение в том, что три жертвы маньяка являются далеко не первыми в его кровавой карьере: такого мастерства по отнятию жизней можно достичь, лишь хорошенько набив руку до этого. Покопавшись в коробке, оставленной Фиаром, я извлекла на свет документы на имя Энн Райс, которые могли мне понадобиться, затем подобрала из предоставленных в шкафу париков наиболее похожий цветом на тот, который прифотошопили мне на «паспорт», облачилась в классический чёрный костюм и вышла из кошивона, незаметно прошмыгнув мимо уснувшей аджуммы. Такси до пункта назначения вызвала уже к остановке возле оживлённой дорожной артерии района Чонногу. Было решено начать со столичного, самого крупного архива. Пришлось повозиться с корейским полицейским начальством, но несколько звонков с подачи Фиара подтвердили рассказанную мной легенду о том, кто я и откуда, после чего совсем ещё юная девушка сделала электронный пропуск и проводила в подвал, где и хранились архивные документы. Огромное помещение встретило прохладой, больничным тусклым светом и сухим, с запахом залежалых бумаг, воздухом. Проводница кратко показала, как пользоваться картотекой для поиска ящиков с нужными делами, обозначила, куда можно соваться, а куда нельзя, и, пожелав удачи, удалилась, оставив один на один с плотной, гнетущей тишиной архива. Следующие несколько дней я безвылазно провела в этом сером и унылом подземелье, которое под конец стало почти домом. У меня не было помощников и времени на ночёвки в кошивоне, а потому, с разрешения здешнего начальства, с утра до ночи копалась в коробках, бумажках, фотографиях; моими постоянными спутниками стали стаканчики с плохо растворимой бурдой вместо кофе из местной кофемашины да всякие снеки из вендингового аппарата на первом этаже. Мозг ежеминутно нагружался гигабайтами информации о чужом горе, которое постепенно теряло свою уникальную индивидуальность, и, в конечном итоге, слилось в единый ком сухих протоколов и бездушных экспертных заключений. Я подняла все дела, так или иначе связанные с кей-попом, в том числе и нераскрытые: по моему убеждению, убийцей являлся бывший айдол или его родственник. Мотив Пятнадцатого относительно понятен: он движим местью. Кому, почему и за что ещё предстоит выяснить, но следовало копать возле уже им убитых мужчин, постепенно расширяя круг поиска. Начала с исследования дел вокруг тех имён, которые называл на камеру Пак Ю Джин: не давало мне покоя, что две другие жертвы имели очевидную связь с мемберами BTS, кроме этой. Если найду их следы и здесь, то можно будет отталкиваться от версии мести за них или от них. Верить в последнее не хотелось, но я подавляла любой, даже едва уловимый, эмоциональный всплеск, чтобы остаться как можно более непредвзятой. Однако ничего, что могло иметь отношения к Бантанам, в итоге накопать пока не удалось; даже не все названные пиар-менеджером SM Entertainment фамилии засветились в уголовных делах. «Нужно пообщаться с каждой из упомянутых девушек», — подумала я, формируя длинный список с телефонами и адресами. Постепенно, словно по концентрическим кругам, отдаляясь от жертв Чхве До Ха, Пак Ю Джина и Ли Мин Сока, я формировала стопку дел, вызывающих подозрения по разным причинам: странные обстоятельства гибели, якобы недостаток улик при их избытке, очевидная халатность полиции, активное несогласие родственников с ходом расследования и т.д. Параллельно везде искала хоть какое-то упоминание о картах Таро Тота, но удача сидела ко мне спиной. Тем не менее, я не отчаивалась и всё копала, копала, копала… Поняла, что пора остановиться лишь после того, как очнулась в уже загустевшей луже кофе, на которую упала сражённая многодневным недосыпом голова. К счастью, хаотично разбросанные по столу бумаги, за сохранность которых я поручилась, уцелели каким-то чудом. Пока судорожно их сортировала, пытаясь не застонать на весь архив от головной боли, мельком заметила залетевший под стол лист. Пришлось повозиться, чтобы его достать. Это оказался удивительно реалистичный карандашный рисунок некоего мужчины, сделанный одной из фигуранток дела о шантаже интимными фотографиями периода её преддебюта. Шантажиста так и не поймали (или не хотели ловить), хотя улики красноречивее этой сложно придумать. Я вглядывалась в портрет настолько долго, что зарябило в глазах. В закромах черепной коробки заворочались давно похоронённые, уже полупрозрачные воспоминания и желания. Они, почувствовав запах крови моей слабости, изо всех откуда-то взявшихся сил порывались выйти наружу, всплыть из бессознательного в осознаваемое, но уж очень не хотелось их выпускать. Ведь это грозит мне очередной порцией боли. Сложив в небольшую коробку ксерокопии именных карточек всех отложенных для последующего изучения уголовных дел, я поставила её в ячейку для хранения, закрыла на ключ и выползла наконец на свет божий. Спину чудовищно ломило от сидения в течении нескольких дней практически в несменяемой позе, а ноги настолько одеревенели, что ощущались ходулями. Голова под париком взопрела и ужасно чесалась, помятый костюм болтался на исхудавшем теле, а желудок болезненно крутило. Я плюнула на всё и зашла в ближайшую рамённую; не обращая внимания на удивлённые взгляды персонала, заказала огромную тарелку знаменитого супа и в два счёта умяла её, отчего живот заболел сильнее прежнего. Подумав немного, попросила следом бутылку соджу, которую залпом залила в себя, а после, немного расслабившись, вызвала такси, вышла за двести метров до кошивона и с трудом до него доковыляла. Очень долго стояла под прерывистой струёй холодной воды из ржавой душевой лейки, чувствуя огромную усталость. Мне хотелось лишь одного: свалиться мешком на кровать, сомкнуть глаза и больше их не размыкать.

***

Я выныривала из глубины сна так, словно поднималась со дна Марианской впадины, по мере подъёма из которой меня всё сильнее расплющивало давлением. Именно так я себя ощутила, когда продрала глаза. Долго сидела на краю кровати, вперив взгляд в одну точку, а именно в фотографию наглой морды Чхве До Ха. Затем потащилась в столовую, чтобы опрокинуть стакан дешёвого кофе и заварить пакетик рамëна. Не сразу заметила, что немногочисленные люди странно косились и старались отодвинуться подальше. Я нашарила взглядом отражающую поверхность и оглядела себя: на голове будто орудовал енот, взгляд убийцы в обрамлении синяков усталости, губы поджаты и высушены. Немудрено, что меня обходят стороной: я похожа на наркомана. С усмешкой я спокойно позавтракала, хотя в Сеуле уже давно был обед, и пошла приводить себя в порядок для последующей прогулки. Небо сегодня недовольно хмурилось и грозилось разразиться ливнем, но только раздражённо надувалось всё больше. Злой ветер трепал поднятый с земли мелкий мусор и дёргал короткие волосы на затылке, но такой расклад меня только порадовал. Я устала от затхлости архива и кошивона, поэтому порывистые прохладные завихрения воздуха разгоняли застой в мыслях. Я бродила без цели и всё крутила-вертела ту информацию, которую удалось накопать. Работа идёт слишком медленно, Пятнадцатый Аркан может в любой момент сделать следующий ход, а я до сих пор топчусь на месте. К тому же, скоро нужно будет отчитаться Фиару, что необходимо делать раз в пять дней, однако мне до сих пор нечем его порадовать. Пока переулки Чонногу вели меня только одному небу известными тропами, я перебирала в памяти лица и адреса тех, к кому следовало наведаться для разговора. И внезапно мыслительный поток споткнулся о тот рисунок. Изнутри поднялось много лет спящее желание взять в руки карандаши. Я с силой помотала головой в попытке отшвырнуть его обратно на задворки памяти, но не получилось, оно лишь вновь врезало по мозгам с невиданной прежде настойчивостью. Глаза пошарили по округе, но не нашли ничего, кроме ячеистых домиков. Я побрела под гору по направлению к оживлённой автотрассе, смутно припоминая, что там должен быть торговый центр.

澤野弘之 — 進撃 1

Хорошо, что у меня издавна выработана привычка носить с собой наличные. Я заглянула в магазин творчества и купила рейсшину*, ластик, набор профессиональных карандашей с плотной гладкой бумагой. Пока шла к кошивону и прижимала к груди покупки, даже не верила, что это делаю, а главное — зачем? Непроизвольно воровато оглядывалась по сторонам — не видит ли кто? — будто несу награбленные слитки золота. «Я не должна это делать, не должна, не должна!» — взывал голос разума, но сердце не слушало. Последний шанс: когда проходила мимо мусорного контейнера, то рука вроде бы потянулась выкинуть купленное. Но я опять не смогла… Очень долго сидела, пялясь на белый лист перед собой. Что я хочу нарисовать? Да и вспомню ли, как это делать? Последний раз пальцы зажимали карандаш аккурат перед днём, когда «умерла». Куратор моей группы запретил когда-либо вновь прикасаться к бумаге, потому что «любой рисунок — компромат и улика». Кроме того, мой стиль весьма узнаваем, и, действительно, если эти излияния творчества попадут в чужие руки, то вычислить автора не составит труда. Вот уже десять лет из-под моей руки не выходило ни одной работы. Так почему же сейчас захотелось нарушить давно установленное табу? Карандаш заскрипел, вычерчивая на бумаге осевые линии. Понятия не имела, что начала рисовать, но будь что будет. Руки сделают всю работу за меня. Я начала рисовать ещё в средней школе. Просто в какой-то момент торкнуло, и попросила родителей записать в художественную школу. Там нас учили абстрактному мышлению, полёту фантазии, творческому размаху и призывали найти собственный стиль, ни на кого не похожий, даже если он будет состоять из бесформенных аляпистых клякс. Такое мне не подходит: я люблю чёткость, структуру и логику. Рисунок** был единственным уроком из всех, который вызывал во мне азарт, и со временем удалось нащупать свою фишку: графичные, геометрически выверенные работы, максимально приближенные к реальности. Меня всегда смущала некая вольность в изображении фигур, и, особенно, человеческих тел, поэтому я стала строить с помощью рейсшины множество осевых линий, на которых затем вырисовывала чëткие пропорции скелета. На скелет накладывала мышцы. А после уже кожу, одежду, лицо… Я будто строила человека с нуля, наносила слои человеческого тела графитом. Изначально внутренний перфекционист диктовал стирать остатки осевых линий, но, по итогу, злился ещё страшнее от того, что не получалось. Их было настолько много, что не представлялось возможным убрать, не задев рисунок. В какой-то момент я просто бросила это безнадёжное дело и оставляла работу как есть. На экзаменах, кроме рисунка, заваливала всё что можно: графика получалась как у курицы лапой, живопись, словно наляпанная мазня, скульптура была похожа на пластилиновую детскую лепнину, а история искусств безнадёжно усыпляла. Преподаватели разводили руками, не в силах придумать, что со мной делать, ведь в рисунке мне не было равных. Однако поступление в Академию расставило всё на свои места, и сначала художественная школа, а затем и увлечение рисованием в принципе кануло в небытие. До сегодняшнего дня. На осевых линиях я уже изобразила кости черепа и плечевого пояса, постепенно стала отрисовывать мышцы, а затем штриховать лицо. Старательно растушëвывала тени на пухлых губах, томных глазах, разметавшихся по намëкам на шёлковую ткань под головой волосам. Кропотливо прорисовывала приложенную к лицу руку, каждую её линию и каждый изгиб. Мне хотелось добиться максимальной реалистичности и идентичного сходства с… Вздрогнув, я отпрянула от рисунка. Карандаш упал на пол, оглушив звуком падения. На меня без сомнения смотрело лицо Чимина. Такое же, какое было ночью после свидания в Телебашне, когда я извивалась верхом на его бёдрах... Под грудью слева надсадно засосало, заскребло острыми коготками боли. Чимин… Я так сильно старалась больше не думать о нём, не вспоминать то, что было между нами, что казалось, будто это всё ушло в небытие. Но подсознание ясно дало мне понять, что ничто не забыто. И будет вечно болеть, пока не отрефлексируется. Я отшвырнула лист бумаги и взяла следующий, начав с остервенением прочерчивать новые осевые линии, два скелетных идентичных наброска, желая изобразить что-то фантасмагорическое. Но и в этот раз на шёлке изогнулся утомлëнный страстью Чимин. Снова он, хотя я очень старалась изобразить кого-то другого. И вновь рисунок полетел на пыльный пол, а новый лист бумаги начал стремительно и зло испещряться штрихами… Я очнулась, когда сквозь крошечное окошечко комнаты уже бил яркий свет. Левая щека не ощущалась, шея страшно болела. Я медленно отняла голову от стола, где лежала прерванная сразившим меня сном работа в окружении валявшихся вокруг огрызков карандашей. В наполовину заштрихованном черепе снова угадывался лик Пака. Я с отчаянным вздохом закрыла лицо ладонями. Чимин, Чимин, Чимин, Чимин… Даже не заметила, как стала им одержима. Плотина мнимого забвения разорвалась, как пузырь, и то, что незримо болело, вылилось в полости тела и омыло их тяжёлым багрянцем. Я никогда не умела плакать; даже если такое когда-то в далёком прошлом случалось, то по щекам молча скатывалась пара слезинок и всё. Видимо, поэтому мне остаётся лишь рисовать, дабы хоть как-то облегчить свою боль. Но что-то легче, увы, не становится. Только больнее. Горечь. Вот моя доминанта на все оставшиеся до забвения дни. Писклявый трезвон будильника вывел из ступора. Сегодня нужно позвонить Фиару с докладом. Я сгребла все рисунки и, не утруждаясь приведением себя в порядок, выползла из угрюмого кошивона на белый свет покурить. За углом села прямо на асфальт, сунула сигарету в рот и задумчиво уставилась на свои работы. В памяти почти не осталось воспоминаний о том, как они создавались, будто всё это произошло в глубоком трансе. Это были не мои руки, не мои глаза, не мои идеи, а какой-то другой, неизведанной части меня, с которой я панически боялась столкнуться. Но сдерживать её с каждым днём всё труднее. Она активно становится мной. Я щёлкнула колесом зажигалки и подожгла уголки рисунков, внимательно наблюдая за переливами пламени, которые радостно принялись пожирать лицо Пака. Затем, бросив их под ноги, вытащила из кармана брюк потёртую и скукоженную записку Тэхёна. Ещё раз перечитала и тоже сожгла. Лишь после этого позволила себе закурить.