eclipse.

буря закончилась. выдохни. эта боль

тоже однажды утихнет, как белый шум.

      Пираты — это свобода. От мирского, от суши, выдуманных канонов. В их распоряжении время и море, чужие жизни, все сокровища мира. Но когда-нибудь обязательно находится сокровище, не отмеченное червонными чернилами на старой тряпице, и море внутри тут же начинает волноваться, пенными волнами разбиваясь о грудную клеть и, услышав ее жалобный стон, стыдливо отползать обратно. Страшная буря, она пугает всех моряков без исключений. Если бы можно было просто воткнуть в мачту нож с черной рукоятью, чтобы вызвать ветер и прогнать эти тучи, усмирить шторм, попытаться забыть… Но в вопросе любви не место суевериям. Капитан Ким понял это, когда его Сокровище обосновалось на борту “Eclipse” и день за днём разбрасывало по чёрным грудинным глубинам капитана отражения звёзд, показывая светлую полосу горизонта. Он был больше, чем Сокровище. Луна, ласкающая волны, которая заставляла море выходить из берегов каждый раз, когда приближалась. Поверхность его моря становилась светлее и вытаскивала на поверхность всю возможную нечисть — тамошних обитателей.       Они писали историю с прологом, кульминацией, но их эпилог оказался английского цвета «blue». Два пирата, стянутые атласом судьбы по запястьям, не могли дойти до Конца Света рука об руку – слишком велика жажда до золота, разбоя. Их жизнь — риск, риск — свобода. Единственное, помимо корабля, чем пират не будет жертвовать никогда. Поэтому сумбурно смонтированный набор кадров их жизни однажды обязан был закончиться титрами с печальной музыкой моря на фоне. Его заунывной колыбельной.       Луна затмилась толщей воды, погребенная на дне и скрытая от чужих глаз. А море внутри резко осушилось.       Спустя долгие дни, тень самого быстроходного корабля с солнечным затмением на чёрном флаге накрыла английский фрегат зловещим предзнаменованием. По команде выкатились пушки и одновременно с охрипшим «ОГОНЬ!» с оглушающим рёвом полетели щепки, после чего капитан Ким перемахнул на чужой борт на канате вместе с половиной своей команды, чтобы разорвать тех, кто начищенными сапогами топчет палубу, забывая, вероятно, про то, что на их руках кровь его Луны. Эти аристократического вида помойные крысы, видимо, слишком слепы, чтобы видеть, как она поблёскивает звёздной россыпью по самые локти, но Хонджун видит. И рубит безжалостно. Он выглядит озверевшим с окровавленной саблей, лицом и руками. В его глазах, вымазанных чёрным углём, ярости столько, что ею можно было бы напоить весь этот недостойный грязный мир. Но он ищет того, кто собственноручно столкнул его Сокровище в бездну. Капитана. Как только они встречаются взглядами, звуки извне сменяются протяжным звоном, и Хонджун неспешно ступает навстречу, хищно огибая полосующих друг друга, словно родниковая вода камни. — Как ты выжил, Дьявол?! Мы оставили тебя на необитаемом острове! — И зря. — он сплёвывает себе под ноги назло, потому что считается, что к беде. Беда, однако, уже налетела на англичан смертоносной тенью, но пиратский капитан милосерден, даруя экипажу быструю смерть, — Не надейся, что быстро отправишься к морским чертям, смердящий кусок сала. Хонджун буквально шипит, тут же кидается на грузного командора вместе с парой своих сокомандовцев и вскоре острие касается складчатой шеи. Звучит стальной голос. — В бочку его, ребята. — он снова брезгливо сплёвывает, на сей раз уже на лежащего, пока каблуком сапога вдавливает его в просмоленные доски. Ногу убирает, когда взгляд бросает на застывших пиратов. Его голос мягчеет, но цепкий взгляд прямо пропорционально наливается яростью, — Может вам прочистить уши свинцом, чтобы лучше меня слышали? Я сказал в бочку его.       Подчиненные тут же суетливо извиняются — они не помнят, когда в последний раз видели своего капитана таким жестоким и разъярённым — и подхватывают под локти ослабшего от потери крови через множественные неглубокие ранения англичанина. Большую бочку из-под пороха наполовину освободили и посадили в отверстие пленного под пристальным взглядом капитана, который пропускал мимо ушей жалобные завывания и мольбы о пощаде. Ему омерзительно наблюдать за отребьем, который лишил его ночного спутника. Но у него планы: он, хватаясь за канат, ловко взбирается на остатки мачты – на несколько метров в высоту – и спрыгивает, заставляя человека с визгом провалиться в бочку, согнувшись пополам практически до переломанного позвоночника. Он лишен любой возможности выбраться. Хонджун хватает его за волосы и приближается, глядя в глаза пугающе безумно. — Сиди здесь, пока не начнёшь задыхаться от вони собственной мочи. Или до тех пор, пока тебе не выклюют глаза. Сбросить якорь. — после чего возвращается на свое единственное пристанище — корабль с черными парусами. Команда нагоняет следом. — А зачем мы якорь опустили? — Во-первых, суша близко, ни к чему лишние глаза, если их унесёт течением. Во-вторых, мы тоже сбрасываем якорь. У меня планы на эту крысу. — Хонджун запрыгивает на ящик и тряпкой стирает с рук и сабли кровь, — Все слышали? Сбросить якорь!       Ким проводит оставшуюся часть дня у себя в каюте, между бумажными завалами, с бутылкой рома и компасом в руках, который выманил у знакомой ведьмы. Компас не указывает не север, но это и ни к чему, потому что его хрупкая стрелка всегда плывет в сторону истинных желаний своего обладателя, будь то человек, место или предмет. Сейчас же Хонджун сидит и наблюдает, как стрелка качается то в одну сторону, то в другую, потерянная и неопределенная. Он ее понимает. Но не понимает себя. На столе, подтекая белёсой сукровицей, оплывают свечи. Но тьмы им было не разогнать, и на стенах толпились многоголовые тени, жались друг к другу и подступали ближе, будто в жадной рыночной очереди. Его окружают умиротворяющее поскрипывание просмоленных досок и редкий галдеж шумной команды, которые играют в кости в «верю - не верю», запах соли и коптящих огоньков. А там, за бортом, всё медленно замирает в ожидании бури. Будто бы смерти предавшись. Но иллюзорное ощущение разъедалось с первым раскатом облачных литавр – далеко выл гром, принуждая ночное море подпевать своей мрачной симфонии. Хонджун готов сосредоточиться на чем угодно, но не на своих тяжелых и абстрактных мыслеформах. Вроде как принято задавать себе вопросы, чтобы разобраться в чувствах и желаниях, но он не имеет понятия, какие вопросы задавать. Счастлив ли он? Нет. Почему нет? Потому что лишился самого важного. Что нужно сделать, чтобы снова стать счастливым? Как облегчить давление многопудовой пустоты? Отомстить, очевидно. Говорят, помогает. Но отчего-то мысли даже о самом жестоком убийстве не несут за собой штиля или хотя бы какой-то жалкой капли умиротворения. Это Хонджуна злит. Он подхватывает ополовиненную бутылку и практически взлетает на палубу, подходит к лееру и шумное дыхание глушит несколькими глотками гадкого по сути своей пойла, глядя на облизанное лунным светом судно напротив. Оно не достойно взгляда Луны. Хонджун стаскивает с ящика ружье, унимает дрожь в руках и целится. Тихую ночь прорезает сначала звук выстрела, а затем взрыв — то взорвалась бочка вместе с едва живым пленным. Мысли о том, что куски его мяса будут разорваны птицами, тоже не успокаивают мятежную пиратскую душу. ***       Ким Хонджун — натура развязная, весёлая и находчивая. Он ведет обычный для пирата образ жизни: грабеж мелкий и покрупнее, беспорядочные связи в алкогольной агонии в Сингапуре, а беспечность и полная уверенность в том, что такой и должна быть свободная жизнь — вечные спутники его жизни. Так что периоды эмоционального застоя для него не свойственны. На сей раз что-то изменилось. С того злополучного дня прошло два года. У него есть корабль, команда. Но ощущение, будто он оказался посреди океана, на мачте медленно тонущего корабля. И в самые страшные моменты поглядывал с надеждой на светлую полосу горизонта. Вдруг там может появиться кто-нибудь, чтобы забрать с собой, протянуть руку помощи? Мимо проплывающий. Желательно, немногословный. Попутчик. Пусть некрасив, пусть странен, зато взглянул бы глазами-печалью, глазами, видевшими такую же глубокую скорбь, сорвал бы путы с запястий, переломал бы гнилые доски и напомнил о животворящем огне.       Посреди сырого, безбрежного ничто, каково выдержать?       И в непонимании — зачем и почему — поплыли бы вдвоём. На середине пути, когда бы не осталось тем для молчания, заговорили, быть может, о чём-нибудь несмело и неспешно. Там покажется, что решительно судьбоносно сойтись в нужное время, в нужном месте. Отчаянные одиночки. Но не сказали бы друг другу, что заметили необычное: корабль шёл ко дну, кожа грубела от солёного ветра, а тоска по-прежнему разъедала изнутри. Тоска обнимала за плечи обоих. Кругом отражения, в которых видны несовершенства, изъяны.       Когда-нибудь он сойдёт на сушу ослабленным, истощённым. И что немаловажно — он выйдет один. В ясную безветренную погоду он будет смотреть в ночное небо, стоя по пояс в воде, да так и не найдёт созвездий, подставляя серебро волос ласковому лунному свету. Его звёзды словно кто-то забрал. И словно бы их снова придётся искать. Крик увязнет в тумане, дымка далёкой фигуры, исчезающей в молоке, останется недостижимой. Хонджун потерялся, подобно стрелке своего компаса. И на этот раз Луна не укажет ему курс. ***       Во время очередного нападения на местный город, внезапного, под покровом ночи, на корабль притащили молодого парня, сынка местного губернатора. — Вы капитан? — тот звучит надменно и смотрит презрительно. Хонджун считает, что чтецов чужих глаз еще не появилось на свет, но видит всю эту напускную браваду. Видно, что человек напуган. — Я же сказал, что пленных не берём. — отзывается Ким, нечитаемый взгляд бросая на команду за широкой спиной незнакомца. — Но он потребовал… — …переговоров с капитаном! — настойчиво басит последний и бесстрашно подходит ближе, — По кодексу пиратов я имею на это право как парламентёр. — сразу же после ему прилетает звонкая пощёчина от местного “палача”-надзирателя, от чего тот шокированно хватается за щеку и устремляет взгляд на обидчика. Парнишке явно непривычно такое обращение. — Не открывай рот, пока не спрашивают. У Хонджуна отчего-то сердце проваливается. Он в мгновение ока перехватывает ударившую руку и шипит: — Не сметь даже пальцем трогать парламентера. — после чего небрежно толкает и руки складывает на груди, пару звонких шагов навстречу смельчаку делая и нацепляя привычную игривую маску, — Говори, цыпа. Есть какие-то предложения? — Вы оставляете мой город. — Хонджун бровь вскидывает, всем видом демонстрируя, что тому явно нужно предложить что-то стоящее на такое требование, — А я отдаю вам чашу. Вы ведь за ней пришли? Ким непонимающим взглядом окидывают толпу, но те лишь глупо пожимают плечами, так что, глаза закатив, цепкий взгляд возвращает своему милому парламентеру. — Покажите, будьте любезны. — и в обольстительной клыкастой улыбке плывет, сразу же упираясь взглядом в вытащенную из кармана небольшую чашу. Золотую, с вставками из стекла, отливающего перламутром. Улыбка становится шире, после чего Ким снова ловит раскосые глаза в фокус и тянет руку, — Без понятия, что это за чаша, но идёт. Ее в любом случае можно будет загнать за хорошенький звенящий мешочек. — ладошка практически ныряет в чужую, холодную и большую, но стискивает несопоставимо с размером крепко, — Чашу ко мне в каюту. Пушки обратно, убрать сходни, трапы! Швартовым командам по местам! Отплываем, господа. — Хонджун плавно разворачивается с намерением покинуть место переговоров, но его нагло хватают за запястье, на что он брови вскидывает. — Но как же… Как же я! Вы обещали... — капитан улыбается и пальцами по чужой руке пробегается. — Как ваше имя, господин парламентёр? — Сон Минги… — растерян. Как два пальца о корму. Пальцы Хонджуна резко в запястье вцепляются и пират приближается к лицу неприлично близко. — Я обещал оставить ваше гостеприимное захолустье, господин Сон. А вы мне нужны, расскажете, что это за ценная чаша, раз вы подумали, что это весомый повод, чтобы явиться ко мне на судно. — Вы должны отпустить меня! По кодексу Бартоломью и… — Хонджун от себя руку отцепляет и перебивает. Снова скалится. — Я склонен дать отрицательный ответ. Так что добро пожаловать на борт “Eclipse”, господин Сон. ***       Минги злится больше, чем боится. Он не из робкого десятка, хоть и рос в комфорте, достатке и никогда не заботился о чем-то вроде базовых человеческих потребностей, которых лишены многие: крыша над головой и еда, но взамен он был вынужден вести светскую жизнь, которая идет вразрез с его мировоззрением. И характером. То, что происходит, идет вразрез не меньше, но он не может ничего противопоставить или хотя бы возразить, потому что находится посреди моря в компании кучки разбойников во главе с этим… Низкорослым и наглым капитаном. Несмотря на обаятельную улыбку, Минги видел, что у того в глазах черти жгут кострища и, вероятно, его не стоит недооценивать. Но оттого тихая ненависть и желание отомстить не пропадают. Растут в какой-то там математической прогрессии, когда к нему в каюту заваливаются двое с какими-то тряпками в руках. И очень недобро гыгыкают. — Капитан приглашает на ужин. И велел переодеться вот в это. — перед носом Минги расправляют винного цвета рубашку с вырезом чуть ли не до пупка и широкие чёрные штаны, по покрою походящие на что-то восточное. Он хмурым взглядом смеряет сначала пиратов, а затем и шмотьё в их руках. — Склонен дать отрицательный ответ. — едко передразнивает Сон. — Капитан это предвидел. Поэтому сказал, что в таком случае ты будешь жрать голым.       У Минги играют желваки на челюсти, и он выдирает из чужих лап одежду, посылая тысячу мысленных проклятий местному капитану.       А тот не дует в отсутствующий ус и спокойно сидит, закинув ноги на стол и уперевшись взглядом в компас, точнее в стрелку, которая подозрительно указывала в направлении двери. Которая, к слову, распахивается с грохотом, после чего в каюту вваливается раздражённый Минги, выглядящий… — Восторг. — мурлычет Хонджун, тут же захлопывая компас, и взглядом облизывает своего пленного, рукой небрежно махая в сторону стула и глаз не отрывая от выреза, — Я надеялся, что ты все-таки решишь отклонить мой подарок. Садись давай, цыпа, в ногах правды нет.       Минги смотрит убийственно, но молча сваливается на скрипнувший стул под приятный смешок капитана, который показушно поменял ноги местами, качнув мыском изящного для пирата сапога с каблуком сантиметров 7 точно. Он для пирата в принципе выглядит слишком опрятно. И не воняет. — Может ноги уберешь? Я поесть пришел. — Что, серебряная ложка в заду мешает? — сразу же находится с ответом Ким и усмехается, когда облизывает десертную ложечку, а затем с деланным сочувствием вопрошает, — Зудит, да? Помочь? — но ноги спускает с сытым прищуром, когда удостаивается ещё более мрачного взгляда, после чего мягким движением ладони указывает на стол, мол, приступай, разрешается. Минги сдерживается от того, чтобы не наброситься на аппетитную свиную ногу, что лежит у него в тарелке, потому что голод зверский. Но все равно берет в руки нож с вилкой, аккуратно отрезает кусочек мяса и медленно, неспешно кладет в рот. Хонджун за этим представлением наблюдает с весёлой улыбкой и руки на груди складывает. — Ты не на приеме у короля. Ешь нормально.       И тот тут же бросает приборы со звоном, хватает ногу и буквально впивается зубами под тихий смешок, — будто пёс, который команды ждал, ей-богу — в то время как “не король” вальяжно встаёт и подливает в медный бокал вина. Сам же враскоряку заваливается обратно вместе с бутылкой и непринуждённо тянет: — Ну рассказывай, что это за чаша такая, раз ты рискнул с ней ко мне притащиться. — Семейная реликвия. — временно позабыв о желании мстить, отзывается Минги с набитыми щеками. Чувство насыщения притупляет раздражительность, — Есть ещё одна чаша, но никто не знает, где она. С их помощью можно войти в Источник Вечной Молодости.