eclipse.

      и я глуп, и я слеп, но я пру всё на свет,

отражённый Луной от поверхности рек.

прячешь волосы клипсой

и Солнце скрываешь собой как эклипс.

Фатальная ошибка. Нельзя было брать на судно этого Минги, эту чашу. Конкретно Минги не стоило брать с собой, потому что у них с Хонджуном сложились странные отношения. Для обоих странные. Для Минги, в частности, из-за того, что ему с пелёнок прививали убеждение в том, что пираты — подлые аморальные отбросы, у которых нет права на место под Солнцем. Впрочем, так оно и есть, но Хонджун странный. Он бессовестно ворует всё, что криво и не очень лежит, без каких-либо угрызений совести лишает людей жизни и явно одержим материальным, но при этом… Умеет читать? И всегда обменивает краденные специи на кусок мыла. А ещё по ночам, когда все спят, сидит почти на носу корабля и смотрит на рябь лунной дорожки, превращаясь из игривого заводилы в тоскливый сгорбленный силуэт, размазанный туманными ночными красками. Покойный и выцветший, как зимнее небо. В такие моменты Минги не решается нарушать статичность его тоски, хоть где-то в глубине души и желает узнать о прошлом этого противоречивого человека.       Для Хонджуна странность их взаимоотношений заключается, пожалуй, в том, что Минги оказывается малым с любопытным носом, — который Ким ему однажды отгрызёт — и интересной тягой к приключениям. Да, тот воротит нос, вредно фыркает и в забавной привычке скрещивает руки на груди, походя на ребёнка, но сам частенько выглядывает из каюты. Однажды Минги даже решился на такую желаемую месть, прознав, что Хонджун до чёртиков шугается всякой паранормальщины: забрался ночью к нему в каюту и возле постели повесил какое-то драное светлое платье, а сам спрятался под и начал постукивать по доскам, чтобы разбудить. Хонджун тогда глаза с недовольным мычанием разлепил и взвизгнул так высоко, что Минги сам испугался, а затем не смог сдержать хихиканья. Капитан его, естественно, за шкирку из-под кровати вытащил с непристойным шипением и даже встряхнул за комментарий «И этими губами Вы целуете свою матушку?». А потом собственными руками переодел в это же платье сопротивляющуюся двухметровую махину с плохим чувством юмора, отвешивая комплимент в духе: «А ножки славные» и получая в ответ от него же подцепленное «Да тебе ссы в глаза – божья роса». Круг мести не замкнулся, потому что несколько позже, когда Минги расслабился, капитан подсунул ему в тарелку паука, расплываясь в сытой чеширской улыбке, пока слушал отборную ругань. Что-то про свою непревзойдённо находчивую личность. И, разумеется, парировал поцелуями с матушкой.       Чашу не стоило брать, потому что из-за неё они вдвоём оказались на том же проклятом необитаемом острове. Хонджун, вымокший до нитки, стоял по голень в воде, с отчаянием в глазах глядя на то, как его корабль медленно превращается в незначительное пятно на горизонте, а вместе с ним отдаляется и команда. Отчаяние медленно сменяется то ли злостью, то ли чем-то сродни. По скромным наблюдениям Минги. — Я им яйца отрежу, порублю соломкой и запихаю в эту проклятую чашу, чтобы из неё сожрали. — кажется, спокойно тянет капитан, но затем совершенно не спокойно пинает ногой воду, сразу же уверенно шагая куда-то в сторону местной растительности. Минги подспудно ощущает чувство вины, хотя и понимает, что Хонджун сам согласился принять на борт его вместе с чашей. Поэтому плетётся следом и старается разрядить напряжённую обстановку глупой шуткой. — А вдруг им понравится? — …нет, лучше повяжу им «Колумбийский галстук». — пират его будто и не слышит, пока месит босыми ногами песок, — Знаешь, что это такое? — между делом, вроде как, спрашивает, пока простукивает уже третью пальму. Она его, кажется, устраивает, так что Хонджун отмеряет ровно три комично широких шага. Минги не знает и не уверен, что хочет знать, но его не спрашивают, — Это когда глотку перерезают и вытаскивают через разрез язык. Сон глазами хлопает и не находится с ответом. Он и не требуется, потому что Хонджуну, во-первых, просто надо выговориться, а во-вторых, он уже открывает крышку погреба и в нём скрывается, вызывая у Минги еще больший ступор, и пират будто его мысли читает, выпол зая из дыры с двумя аппетитно запотевшими бутылками рома. — Я здесь был уже один раз. И выбрался благодаря торговцам, у которых здесь тайник. Взамен на кое-что. — одна бутылка безапиляционно впихивается в руки Минги. ***       Костёр тянется к звёздному небу столбом, рассыпая по песку жгучие искры — их вмешивают в берег две пары босых ног. Минги, ром и Хонджун водят пьяные хороводы вокруг второго светила этой тёплой ночи и по третьему кругу горланят пиратскую песню, Минги уже даже не запинается, вторит звонкому смеху Хонджуна и покрепче перехватывает влажную ладонь, позволяя солёному морскому воздуху трепать волосы, а крепкому пойлу гонять по крови заразное тепло. Или это от ладони Кима, который резко стал ниже, как только стащил с себя сапоги? Минги не успевает поймать за хвост ускользающую мысль, потому что пьян, а капитан резко сваливается на песок подле костра и заливает несколько жгучих глотков. Но Сон не останавливается, продолжает замысловато шагать возле костра и подпевать самому себе. Он… Танцует? Под блестящей вуалью лунного света, пока дым от костра красивым кружевом обнимает за плечи и вьётся замысловато под ногами. Хонджун неотрывно смотрит, пытается заставить замереть плывущее пространство, чтобы можно было уцепиться за размытый силуэт в белой рубашке и не видеть больше ничего вокруг. Минги не Луна. Он полумесяц, который прямо сейчас почему-то режет Хонджуну глотку своим танцем. Неуклюжим и неземным, будто какой-то пират не должен был стать свидетелем этого серебряного танца с запахом морского ветра. Таинство прерывается, когда Минги падает рядом и присасывается к своей бутылке, а Хонджун, наконец, выдыхает. — Знаешь, Минги-я. — тихо тянет и рукой зарывается в песок позади себя, голову задирая, чтобы пальцем руки с бутылкой указать в сторону звёздного полотна, — На небе только и разговоров, что о море. И о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром; как он тает в волнах. И еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине. Минги, явно удивленный связностью и складностью речи, смотрит на профиль, заострённый по контуру лунным прикосновением. Хонджун, однако, посмеивается. — Наверное. Я на небе не бывал и вряд ли когда-нибудь побываю. Пиратам дорожка заказана. — он поворачивает слегка голову в сторону своего ночного собеседника и немного елейно щурится, — Тебе, кстати, теперь тоже. — Мне всё равно. — сразу же отзывается Минги. Достаточно уверенно, чтобы пиратский капитан поверил, но все же усмехнулся. — Как скажешь. — Хонджун. — М? — Почему ты постоянно сидел на корабле по ночам?       Минги, наконец, решается задать вопрос, посчитав, что достаточно пьян. И следит за тем, как Ким вздрагивает и бросает мимолётный взгляд, чтобы сразу опустить его, пальцами ног зарываясь в тёплый песок. Хонджун красивый. Его кожа — карамельные берега, а в волшебных голубых глазах плещутся волны, — порой опасно резвые, порой умиротворённые — пока в серебре волос Луна прячет свои поцелуи. И сухие губы у него наверняка пропитаны солью морской воды. Сейчас он в одной только алой рубашке с закатанными рукавами и подранных штанах, но все ещё такой красивый в своей тихой печали. Он ей определённо поддаётся, делает вывод Минги, потому что молча вытягивает вплетённый в волосы красный атлас ленты и повязывает на запястье у наблюдающего человека рядом.       Пока ветер водит рукой по струнам, обращаясь песнью волн, костёр на берегу разгорается всё ярче. Почти что дотягивается до острых осколков на небе, чтобы непременно их согреть. А Минги долго смотрит на то, как вокруг его запястья вьётся атласная лента, и ощущает, как глупо замирает сердце, когда кожи касаются грубые, но до щемящего ощущения в груди маленькие пальцы. Хонджун всё ещё противоречивый, даже в таких мелочах. Контрастный. А ещё безумно красивый: его серебрёные луной волосы почти что касаются плеч и кожа на лице влажная от жара костра. На щеке поблёскивает песок. Минги отрывает взгляд только в момент, когда странный капитан выпускает его руку, на которой теперь алеет небрежный, но повязанный с несвойственной нежностью узел. — Уже не имеет значения. – пират отвечает на недавно прозвучавший пьяный вопрос, взглядом прощупывая пульс на запястьях волн, которые впиваются в берег, – Наверное, потому что хотел бы когда-нибудь стать морем, чтобы уметь отражать Луну. И быть для кого-то ориентиром. У него нет намерения говорить загадками или что-то скрывать – он говорит так, как чувствует. Фильтр «голова —> рот» давно отказал, да и Минги хоть и молодой, но далеко не глупый. Он выглядит безумно красивым и простым, когда смотрит с отражением танцующего пламени в глазах, в этой белой хлопковой рубашке, подаренной Хонджуном, и совершенно хаотично разворошёнными солёным ветром волосами. Простым, но всё ещё неземным, будто спустился с неба, чтобы, позабыв обо всём, танцевать с ним, человеком. Пиратом. Пожалуй, Ким, как бы не пытался обмануться, всё-таки боится замарать его. А Минги, видимо, плевать. Смотрит с проблеском понимания, но в его груди пожарище, подпитываемое пиратским пойлом, и он ныряет рукой в песок, чтобы быть ближе, а затем кроет ладонью смуглую щёку и поворачивает к себе. — Тебе необязательно становиться морем, чтобы быть чьим-то ориентиром. – шёпот пробирается под кожу, смысл сказанного селится там же и пускает мурашки. Хонджун, наверное, впервые не находится с ответом, потому что вмиг лишается голоса, но Минги помогает ему избежать неловкости – прижимается к горьким губам излишне сильно, будто бы под дулом пистолета, либо же боится, что Ким отшатнётся как от чумного. Но тот лишь резко выдыхает и вцепляется пальцами в лицо, чтобы удержать полумесяц в руках, ни за что не позволить вернуться на небо, оставаясь лишь пылью воспоминаний. Минги тоже громко выдыхает. И чувствует, как Хонджун неровно дышит, обхватывает его тяжёлые, полные губы, мнёт, а своими маленькими пальцами грубо вворачивается в волосы, окончательно превращая эту ночь в тягучий сон. Весь мир перестаёт существовать сейчас, когда Минги держит в ладонях противоречивого человека, ощущая пальцами его горячее бьющееся сердце. Он готов поклясться, что становится частью Вечности, Неба, Моря, Небытия И звёзд.

клянусь, эту ночь не забуду,

и светят глаза будто два изумруда,

но близится день, и пока не расстались,

рискну пригласить полумесяц на танец.