Давай расстанемся в мае

      Когда мне было десять родители продали меня, уплатив за свой долг.       Детство мое было однообразным, состоящее из толп незнакомых людей в квартире, колод карт покера и стекла битых бутылок.       Я смутно помню лицо матери, зато в голове всегда всплывает образ её длинных ярко-рыжих волос. Я не знаю, как точно они выглядели, но знаю, что цвет их был таким «бесстыдным». Просто в моём подсознании навсегда засели слова отца, что я приобрел тот же блядскую внешность, что и у его жены, начиная от глаз, заканчивая волосами.       Сам отец был человеком суровым и азартным. Возможно, если бы моя мать его не встретила, то судьба ее не была бы так печальна. Когда отец напивался, то звал «друзей» в нашу двухкомнатную квартиру, которая из чистого и светлого жилья превратилась в притон. Так называемые «друзья» приносили алкоголь: водку, пиво, коктейли. Напивались они быстро, и мать вместе с ними. Дебоширили, дрались, иногда я ели успевал закрыть дверь на щеколду, чтобы не заявились в мою комнату.       Еще я хорошо запомнил одного мужчину. Он был значительно младше моего отца и остальных людей в нашей квартире, с собой он всегда приносил фишки и карты. Я позже узнал, что эта игра называется покер, и играют в неё на «лоха», то есть, чтобы отобрать последние гроши. Признаюсь, наблюдать за раундами интересно.       Вскоре я заметил, что из дома стали пропадат вещи: вазы, картины, чайный сервиз и прочее. Изначально думал, что это «друзья» подворовывают. На деле же оказалось, что это были сами родители, однажды я заметил, как мама снимала большую красивую картину со стены, потом он вышла из дома, вернулась уже с пустыми руками, но с денежным конвертом. Через какое-то время своих наблюдений я подметил, что иногда конверт толстый, а иногда денег в нём поменьше. Зависело от того, что вынесут.       Наша квартира совсем опустела. Как материально, так и атмосферно. Остались потолки, кровать и все то, с чего денег не поимеешь. И отцовские «друзья» перестали нас посещать. Даже тот молодой парень больше не приносил карты.       Я был рад. В моём мальчишечьем сердце появилась надежда, что теперь у нас будет «все как у людей». Папа и мама пили всё реже, стали ходить на работу. Иногда мама приносила сладости, кормила меня и гладила по голове. Но ещё она плакала, влага собиралась в краюшках глаз. Я спрашивал, что её расстраивает, она же просто уходила из комнаты. А я все надеялся.       А надежды мои разбились на осколки, больно впившись в сердце, когда тот юноша появился на пороге нашего дома вновь.       Помню, что в тот день вернулся из школы, а дома могильная тишина. Подумал: «никого нет». Ошибся.       Они сидели за столом в нашей гостиной. Этот парень и отец о чем-то переговаривались, а мама смотрела в пол, будто стыдилась поднимать свой взгляд. Отец заметил меня в проёме двери, я навсегда запомнил тот его взгляд — полный какого-то безумия, но ещё этот взгляд принадлежал победителю, словно он что-то выиграл в этой жизни.       Мне было велено подойди и я оказался в комнате. Мне хотелось спросить у мамы, что происходит, но отец закрыл ее своей спиной.       Парень встрехнул своими черными кудрявыми локонами и опустился предо мной на корточки, теперь мы смотрели друг другу в глаза на равне. Он вдруг протянул свою ладонь мне и с весёлой улыбкой представился:        — Евгений. Женя.       Не увидев протеста со стороны родных, я пожал его широкую смуглую ладонь своей, небольшой и бледной.        — Владлен. Лен.        — Будем знакомы, — его иссине-черные глаза смотрели прямо в мою расколотую душу. Мне казалось, что он словно пытается её собрать. Что этот завораживающий взгляд скрепляет каждый кусочек стекла на место. Глаза его были холодные, но при этом мне он подарил исцеляющи-тёплый взгляд. — Скажи, ты ведь хочешь, что бы это всё прекратилось?       » Хочешь, что бы это все прекратилось?» — било в моей голове его бархатным голосом. Женя не уточнил, что значило это «всё», а мне это и не нужно было. Всё: вечные пьянки, азартные игры, папины крики, разхламывание дома по частям. Вот что это значило.       Я тогда не видел, но почувствовал взгляд матери. Я даже сожалею, что тогда не решился взглянуть ей в глаза. Она наверняка хотела так много сказать, но обыкновенных слов ей бы не хватило.       Я с замиранием сердца ещё раз обратился к его теплым завораживающим глазам своими, серыми и безжизненными.       Я прошептал, словно боялся, что кто-то невидимый и злой услышит и не даст желание свершиться:        — Хочу.       Женина улыбка оставалась все той же — мягкой и нежной. А в глазах вдруг появились огоньки — он победил.        — Поедем со мной. И я обещаю, у тебя будет всё, что ты пожелаешь. Ничто не пойдёт против твоей воли.       Я перевёл взгляд на родителей. Они, гордые и суровые в этот момент, смотрели на меня, как на чужого мальчишку.       — А мама с папой? — спросил я, стараясь уловить в их лицах хоть каплю эмоций.       Я вдруг стал им чужим.       Женя, сидящий подле меня также обратился к ним взглядом. Я тогда не понял этого, но в его глазах читался какой-то укор. Мы оба замерли в ожидании.       Моя мама, имеющая мягкий и живой голос произнесла словно не своим, чужим, властным, грубым, последние слова, что я услышу здесь. Единственное, что она сказала, отправляя меня в мой, как позже окажется, самый долгий и тернистый путь в жизни:        — Клади деньги на стол. А мальчишку забирай с собой.       Как вещи свои, с Жениной помощью, собирал не помню. Кидал что-то в сумку, которую он привёз. В моей голове звенел голос мамы. Такой чужой. Я путался в мыслях, ничего не понимая.       Женя подбирал за мной одежду и аккуратно перекладывал.        — Тебе важно что-то из этих вещей? — кивнул он на полупустую сумку, куда уместилось всё.       Я с секунду раздумал и отрицательно покачал головой. Чужие доноски, краденные брюки для школы и прочее барахло, принесённое дружками отца или им же украденное — не имело значения.       Помню, как обул свои синие кеды, ждал Женю у двери. Я оглядывал прихожую моего дома, у меня было такое чувство, что прожив здесь столько лет, я вдруг стал забывать здешнюю обстановку.       Потом пришёл Женю, взял меня за руку, закинул сумку на плечо и мы ушли.       Родители не вышли взглянуть на меня впоследний раз.       У них больше не было сына.       Мы ехали на большой чёрной машине, я ни сейчас, ни тогда, не разбирался в марках. Головой привалился к открытому окну и закрыл глаза, вроде и мысли были о чём — то, а думал — ни о чём. Женя музыку в салоне тише сделал, решив, что я сплю.       Не знаю, сколько времени прошло. Меня вдруг что-то словно резко толкнуло и ударило током разом. Я высунул голову в окно. Города не было. Только густой лес и трасса. Машин, на удивление, было много.       Женя взглянул на меня в зеркало, и, кажется, хотел что-то спросить, но я его опередил.        — Они продали меня, да?       Мой голос не дрожал. В нём не было грусти, боли, обиды или унижения. Я сам себя не узнал. Как и мамин, мой голос, вдруг стал чужии даже мне.        — Прости. — вздохнул он, — они твои родители, но не расстраивайся, ты же знаешь, там тебя ничего не ждёт. Не приду я, придет кто-то другой и они будут продолжать играть на деньги, пока дышат.       Только сейчас, за множество киллометров от той квартиры, что я называл домом, я осознал, что стал обыкновенной валютой.       Они задолжали большие деньги.       Они играли, пока не остались на дне.       Они продали меня, потому что я не важнеё обычной побрякушки.       Ни сын, ни их плоть и кровь. Ни их свет, что должен был вывести из этой бездны. Не тот, ради кого они собрались бы с силами. Ради кого бы погасили этот долг упорной работой.       Просто тело, не больше, чем валюта.       Я сел на месте, уставившись куда-то вперёд на дорогу. Женя иногда обращал на меня внимание, пытаясь понять, дышу ли я вообще. Я был жив.       Только внутри меня что-то умерло.       Я стёр лица родителей из памяти навсегда.       Женя остановился у большого двухъэтажного дома. Огромные железные ворота. Два гаража. Большущий сад. В городе холодно, а здесь, почему-то, тепло.       Словно настала весна.       Выгружаясь, мы скинули сумку к мусорным бакам. Ещё в бывшем доме я понял, что Женя имел в виду, спрашивая о важности этих вещей.       Дверь была открыта. Меня пропустили вперёд и я осторожно зашёл. Дом внутри был будто ещё больше, чем снаружи. Здесь от всего веяло теплом.       На лестнице послышали шаги, и к нам, сюда, вниз, спустился мужчина. Высокий, коренастый и, очень похожий на Женю внешне. Он выглядел свежо, хотя его усталый вид выдавал возраст.       Увидев меня, он вдруг мечтательно улыбнулся, как будто я был желанным и долгожданным гостем.       Женя коснулся моего плеча и кивнул в сторону мужчины сказал:        — Владлен, это Фёдор. Теперь ты будешь жить здесь, в его доме.       Я посмотрел в его глаза. Тёмно-зелёные, манящие, не менее претягательные, чем у юноши, стоящего со мной рядом. Его глаза внушали доверие.       Второй раз за сутки моё сердуе разбивалось, и снова собиралась по частям благодаря чьему-то взгляду. Оно трепетало. Что-то говорило мне, что тепепь всё будет хорошо. Фёдор протянул мне руку, а я вложил в неё свою.       Я улыбнулся. Теперь моя зима закончилась, настала вечная весна, я обрел рай на Земле.       Идя за ними двумя, в глубь дома, я чувствовал, что счастье есть.       Тогда я еще не знал, что предчувствия могут быть ложными и этот дом — точка невозврата.       Зима для меня закончилась. Настала весна, самая холодная, убивающая, сломавшая меня.       Моя весна, длинной в жизнь.