Давай расстанемся в мае

      Четырнадцатая весна в моей жизни пришла незаметно. За прошедшие четыре года я потерял счет времени. Да и зачем? Общество оказалось право, счастливые люди часов не замечают. Мне не нужен был внешний мир, мое спокойствие было здесь, в доме моей настоящей семьи.       Я сидел на подоконнике, наблюдая, как Федор с Женей о чем-то серьезно спорили. Женя держал газонокосилку, а другой активно жестикулировал, похоже, отстаивая свою позицию. Я улыбнулся. Со стороны это выглядит довольно смешно: двое взрослых мужчин решают, куда посадить еще одно дерево, умудряясь поругаться.       Мужчины скрылись в саду, я проводил их взглядом. Я просидел за компьютером до самого вечера. Внизу хлопнула дверь, я посмотрел в окно, закат уже прошел. Было почти лето, ночи становились душными. Да и в принципе было жарко, но в доме работали кондиционеры.       Мне тогда, как будто вестник чего-то дурного, вспомнилась моя старая квартира. Зимой там было холодно, летом чересчур жарко. Почему-то вспомнилась, как женщина, с такими же рыжими волосами, как у меня, завешивала панорамное окно постельной простынью, чтобы солнце не светило. Я помню каждое ее легкое действие. Но совсем не помню ее лица. Матерью я назвать ее не могу: это слово пропиталось ядом на моем языке, кровоточила где-то внутри.        — Забирай мальчишку. Клади деньги на стол.       Меня прошиб холод ее слов, я, кажется, даже вздрогнул. Может, я и забыл, но больно было. Ужасно.       — О чем замечтался, братишка?       Когда Женя зашел, я не заметил. Не дрогнул. Он делал так часто, подкрадывался сзади и клал руки на мои плечи. Сначала я пугался, но со временем перестал замечать.       — Ни о чем, — улыбнулся я. — Где Федор? Ты все-таки зарубил его газонокосилкой, когда он сказал, что хочет посадить сливу, а не яблоню?       Мой названный брат прыснул от смеха, а после потрепал меня по голове.       — Мне было трудно удержаться, но я смог, не оставлю я тебя одного же. Да и к слову, посадили мы грушу. — Он смеется.       Я улыбаюсь. Мне тепло от его слов. Мне вообще было рядом с ним всегда тепло. Нас не разделяла даже разница в возрасте — Жене тогда было уже почти тридцать два — нам было здорово вместе.       Я почувствовал, как Женя сжал мои плечи. А затем произнес:       — Ну ты, Лен, и красавцем вымахал.       Женя развернул мой стул в другую сторону, к большому зеркалу в пол.       Я смотрел на свое отражение: высокий для своего возраста мальчишка, с непослушными кудрявыми рыжими волосами и, ничем непримечательными, серыми глазами. Красавец? Я усмехнулся. Женя любил меня, поэтому так и говорил. Я же сам так не думал. Я вообще о своей внешности не задумывался. Лишь за эти годы мне перепадали комплименты от брата, и, иногда от Федора.       — Ты смеешься надо мной?       — Ничего подобного! Ты же знаешь: я херни не скажу. Все парни твоими будут, — и смеется. Женя по-хозяйски валиться на мою большую кровать, смотрит в потолок и улыбается моему смущению.       Я стушевался и уткнулся в монитор ноутбука под смех брата. Он знал, как меня смутить. И да, он знал, что мне нравятся парни.

***

      Мы сидели в кафе на третьем этаже торгового центра. Потолок там был стеклянный, было уже достаточно поздно и через купол проглядывали звезды.       Женя переговаривался по телефону с какой-то красоткой, я понял это по подозрительной улыбке и «заеду вечером на днях». Это казалось мне забавным, похоже, та девушка ему правда нравилась.       Я пил мохито из стаканчика, оглядывая зал. Через пару столиков от нас сидела компания подростков, три девочки и три парня. Двое были какой-то помесью уличных гопников, громко ругались матом и пытались подкурить прямо там. Не то чтобы я сущий ангел, но то было для меня неприятно. Сразу вспоминались дети знакомых моего биологического отца.       Но мое внимание привлек их друг. Он почти не говорил, только улыбался на пошлые анекдоты друзей. Я сейчас уже не вспомню и черты лица его. Но только знаю, что был он очень красив. Для меня. Он сидел приобняв подружку, которая практически залезла на него. Где-то внутри мне стало даже обидно.       Я засмотрелся. Он вдруг встретился со мной взглядом. И улыбнулся мне.       А я улыбнулся в ответ, почувствовав некий трепет внутри.       Я даже сразу не понял, что Женя уже закончил свой разговор и теперь наблюдал за мной. Голос брата раздался, как гром над моим ухом.       — Ты ведь смотришь не на ту девочку, да?       Я вздрогнул. Меня поймали. Я повернул голову, своим взглядом меня сверлили зеленые глаза напротив. От них нельзя было укрыться.       — Ты загляделся на парня, который рядом с ней? Я прав?       Я реально испугался. Врать Жене я не мог. Но я боялся, что это конец его любви ко мне. Он любил женщин. Он был, по меркам общества, н-о-р-м-а-л-ь-н-ы-м.       Я только и смог тихо вымолвить:       — Ты прав.       Мы смотрели друг на друга, будто что-то должно было произойти. Женя улыбнулся.       — А я так и знал! — он скрестил руки и облокотился на стул. — У тебя, может, есть кто? Вдруг мой младший братишка к парню своему ездит, а я ни сном, ни духом.        — Нет у меня никого! — горячо возразил я. — Погоди. что значит, ты знал?       Женька усмехнулся, будто я спросил какого цвета на мне рубашка, сидя перед ним.       — А кто журналы с парнями-моделями оставляет раскрытыми на кухне?       Я уронил голову на руки, а Женя потешался, видя мое смущение. Мне все равно было. стыдно? Да, наверное. Поймали с поличным, как барана, протаранившего новые ворота.       — Твой дядя видел? — я посмотрел на брата, надеясь, что щеки мои не пылают.       — Не знаю, — пожал плечами Женя. — Я оттащил его к тебе в комнату потом, может и нет. Да даже если да, не поменяет он своего отношения к тебе.       Конечно, тогда я понимал это. Точнее, это было в моем понимании. Они бы не стали ко мне относиться иначе по другой причине. Более веской. Той, что облегчала им задачу, как считали они тогда. Я в этом уверен.       Но ничего не знавший тогда я лишь улыбнулся. Когда я обернулся, того парня за столиком уже не было.

***

      Гром прогремел для меня нежданно и негаданно.       Это был самый обычный вечер. В память мне врезалось время, когда Женя, с совершенно непринужденным видом, зашел в мою спальню: двадцать часов семнадцать минут.       Тогда еще брат облокотился об дверной проем. И только через пару минут я пойму, что тогда напрягло меня в его взгляде. Но не в эту самую семнадцатую минуту.       — Хей, все в интернете сидишь? — спросил Женя. Он оглядел мою комнату, будто что-то в ней могло измениться за те пару часов, которые он сам в нее не заходил.       — Ага, — Я поднял взгляд от монитора. — Ты что-то хотел?       Женя не смотрел на меня. Словно собирался с духом. Так и было. И после я услышал совершенно непримечательную фразу:       — Федор зовет тебя.       И я, ничего не спрашивая, встал и пошел к кабинету хозяина дома. Конечно, ведь эта чертова фраза не кричала мне «Лен, беги!». И мне жаль. Жаль, что только тогда я понял, что нельзя доверять, даже ближним.       Я помню этот вечер и по сей день. И ненавижу того, кто растоптал меня. Того, кто вынул из меня все нормы морали.       Того, кто сломал меня.

***

      Я закрываю за собой дубовую массивную дверь. Первое, что бросается в глаза — атмосфера. Почему-то, свет почти не горит, кроме лампы над гостевым диваном, на котором сидит мужчина. Это странно, Федор никогда не любил темноту.       Я хочу подойти к нему. Но вместе с этим чувствую что-то непонятное мне. Сердце бешено стучит. С чего вдруг?       — Лен, мальчик мой, не стой в дверях. Иди сюда, — Федор хлопает по обивке дивана.       И я делаю это. Сажусь рядом. В нос мне ударяет неприятный запах.       Омерзительный и чертовски знакомый.       Пробуждающие в моем сознании картины прошлого. Опустевшая хрущевка и карточный стол. Лицо матери, в которое я не успел взглянуть. Строгий и пустой взгляд отца.       Я медленно перевожу взгляд на стол. Коньяк.       И меня прошибает какая-то дрожь. Я никогда не видел раньше, что бы Федор пил, Женя тоже.       Рука мужчины опускается на мою спину. Я и встречаюсь своими глазами с его, пьяными и горящими.       — Что ты. ты что-то хотел от меня? О чем-то поговорить? — Я сам не понимаю, почему сейчас так тяжело говорить. Почему все вокруг давит, сгущая все до этого проклятого дивана. Почему не могу оторваться от темно-зеленых глаз.       — Да, — Пьяно улыбается он.- Разговор действительно важный.       Мне мерещится шорох в коридоре. Но это меньшее, что волнует меня сейчас. Я не могу унять уже видимую дрожь. И это мне не нравится.       — Мальчик мой, скажи, тебе было хорошо все эти годы? Ты был счастлив?       И я киваю. Ведь это чистая правда.       — Конечно, и я благодарен вам. Тебе. Жене. Вы мне, — Федор наблюдает за мной пытливо. Я даже опешил немного. - Семья.       Почему эта фраза сейчас вдруг застряла в горле? Что заставляет меня сотрясаться? Я никогда, до этого дня, не видел Федора пьяным. Эта неизвестность пробуждает во мне какой-то животный ужас.       Мужчина довольно усмехается. Словно ждал именно такой ответ, а я его удовлетворил. Он подсаживается ближе. Я чувствую, как широкая ладонь идет по моей спине ниже.       — Да, мальчик мой, ты часть нашей семьи, твое счастье подарили тебе мы, — Раздается прямо над моим ухом. Мерзкий запах бьет мне в нос. Слишком Близко. Непозволительно близко.       Наши взгляды вновь встречаются. И меня накрывает. Я не могу понять, что скрывается в этих глазах. Они отражают что-то… Незнакомое мне.       И я вдруг слышу собственным голос где-то в подсознании: «Прочь! Беги!».       Но я не успеваю даже сделать попытку побега.       Федор вдруг крепко хватает меня обоими руками, жмется, утыкается лбом в мою макушку. И я не могу двигаться: что кучка костей способна сделать против крепкого взрослого мужика?       — За все нужно платить, мальчик мой. У твоего счастья тоже есть цена.       Я не могу осмыслить фразу. Все происходящее кажется нереальным. Этого не может быть.       Не со мной.       Но это происходит наяву.       На моей глотке сжимается жилистая ладонь. Я не могу дышать. Он целует меня.       Человек, которому я доверился.       Человек, которому я был бесконечно благодарен.       Но я не готов отплатить такой ценой.       Я вскидываю руку, чтобы ударить его — не успеваю, он сжимает мое запястье, почти до хруста. Давит своим весом и я падаю, оказываюсь прижатым к этому проклятому дивану.       Язык. Шершавый, чужой, врывается в мой рот. Пытаюсь укусить — рука сжимается на моем горле сильнее. В глазах темнеет. Я слышу, словно где-то далеко хриплый, пугающий, как никогда, мужской голос.       — Я так долго ждал. Все эти годы смотрел на тебя, ели сдерживая самого себя. И ты наконец-то мой Только мой.       Я не могу в это поверить.       Это только кошмар. Проснись, Владлен, проснись!       Но глаза мои широко распахнуты. Губы приоткрыты в немом крике. Я хочу кричать, но не могу. Помогите мне, блять, кто-нибудь!       Отрезвляют меня мокрые мерзкие губы. На моей шее. Зубы, оставляющие свои отметины.       Я не знаю, откуда во мне вдруг столько сил. В висках бешено бьет кровавый поток, и я просто делаю это: хватаю Федора за плечи и отталкиваю, что есть мочи.       Падаю на пол. Подрываюсь и бегу к двери. Комната кажется бесконечной. Но я хватаю ручку. Свое спасение. Мой круг в океане. Тяну вниз.       Дверь заперта.       Заперта снаружи.       Осознание бьет больно. Где-то в районе сердца, и мне не хочется в это верить. Но происходящее со мной в это самое мгновение реально. Этот шум.       Женя закрыл меня здесь.       Он знал, что со мной будет.       Ошарашенный, я теряю бдительность. Меня просто хватают поперек живота и валят на ковер. Наверное, сейчас у меня потерянный вид. Я не знаю. Зеркала здесь нет. В этой темноте лицо Федора, такое близкое ко мне, выглядит безумным. Глаза его лихорадочно блестят. Они кричат: «Я получил желаемое! Ты мой!». А руки сжимают мои ребра.       — Не сбежишь, — едкое, полное нездорового ликования.       Не сбегу.       Мне некуда бежать.       И снова руки, губы. Мои запястья стискивают, заводят за голову. Я обездвижен. Федор рвет мою футболку одной рукой, я и не подозревал, что он настолько силен. Хочу пихнуть его — он придавливает мои ноги своим весом.       Я не знаю, что мне делать.       Я не в силах освободиться, одежды на мне почти не остается. Нагой, распятый на дорогом ковре. Просто подросток.       Он отпускает меня лишь на миг, пока стаскивает штаны. А я не сопротивляюсь. Я и правда в западне. И мысли мои не здесь. Всю в тумане, я перестаю осознавать происходящее.       По осколкам моего сердца бьет проклятая, ненавистная, но настоящая мысль: Женя предал меня. Человек, звавший меня своим братом. Человек, которого считал братом я.       Приводит в себя боль. Федор задирает мою ногу и втискивается в меня, насухую. Я кричу. Рвано, но громко. Пальцами сжимаю ворс ковра. Меня будто разрывает. Такое чувство, что под кожу вонзили нож и прокручивают в кровоточащей ране.       Я чувствую, как текут слезы. Мне отвратительно.       Он смотрит в мои испуганные глаза. И ему это нравится. Я вижу по его отвратительной больной улыбке.       — Не надо, — последнее внятное, что я могу прошептать, хрипло и очень тихо.       Но ответом мне становится усмешка.       — Не противься, мальчик мой. Тебе понравится, — Так близко. Его дыханье удушающее.       Он толкается в меня с силой. Перед глазами пляшут темные пятна. Я давно понял, что все реально, но суровость этой реальности ощущаю только сейчас.       Мое тело слабое, не слушается, я не могу вывернуться, ударить его свободной от хватки костлявой руки ногой. Меня приковало к моему распятью. Комната перестала существовать вообще: я не вижу ничего кроме черноты, застилающих слез и размытого очертания подонка надо мной. Запах алкоголя душит меня, руки на бедрах ломают мои кости.       И он продолжает двигаться, трогать везде. Я чувствую его возбуждение, он рычит, наслаждаясь моим уничтожением, пока мне кажется, что сейчас я не выдержу — умру здесь же. Ковер в моих ногах от чего-то влажный, и я подозреваю почему. Но не хочу этого видеть.       Тело мое дрожит, не слушается меня. Федор держит слишком крепко. Мне остается только вырывать по частицам этот проклятый половик.       Он вдруг хватает меня под ребра, вбивается в мое нутро последним резким толчком. Глаза мои закатываются, голос пропадает.       Эта боль не сравнится ни с чем.       Федор заканчивает с гортанным стоном. Последнее, что слышу, перед тем как все вокруг окончательно исчезает хриплый, усталый, но довольный голос:       — Хороший мальчик, Лен.       Спасительная темнота приходит. В глубине души я надеюсь, что умру.