Карминовый рассвет на щеках

Прекрасный вечер, наполненный громким весельем и выпивкой в таверне, закончился для Венти именно в тот момент, когда Эолус пшикнул на него водой. Пульверизатор, который мальчик некоторое время назад стащил у матери, превратился в его маленьких ручках в «опасное», а точнее, надоедливое оружие. Он пшикал из него водой каждый раз, когда видел отца пьяным или собирающимся выпить. — Эолус! Ты опять взялся за старое?! — воскликнул недовольно Венти, отвернув мокрое лицо в сторону, так, чтобы в следующий раз сын не попал ему в глаза. Некоторые мондштадтцы, увидев эту, по их мнению, милую картину, добродушно рассмеялись, а кто-то даже похлопал барда по плечу, пробормотав, что у него весьма чудной сын. — Поменьше по тавернам надо шастать, тогда ребёнок не будет таким заниматься, — отчеканил Дилюк. — Ну я же не напиваюсь до беспамятства… — заныл Венти, после чего посмотрел наконец-то на сына, всё ещё молча стоящего рядышком. Кажется, Эолус готов был в любую минуту снова наказать папу. — Птенчик, что ты здесь делаешь один? Уже поздно. — Я за тобой пришёл, — сказал Эолус. Понизив голос до угрожающего тона и опасно нахмурившись, мальчик поднял пульверизатор и продолжил: — Либо ты идёшь домой, либо я снова пшикну! Выбирай! Венти пару секунд молчал, удивлённо глядя на сына, а затем громко, искренне рассмеялся, запрокинув голову. Вот только его веселье не продлилось долго — бард громко ойкнул, когда холодная струя попала ему прямо в глаза. Из-за этого все в таверне снова рассмеялись, одновременно умиляясь славному ребёнку, который продолжал хмурить недовольно светлые брови. Даже обычно невозмутимый Дилюк позволил себе лёгкую усмешку. Эолус же искренне не понимал, почему все эти пьяницы смеются. — Всё! Всё! Хватит! — громко воскликнул Венти, пытаясь спрятать руками своё бедное лицо. — Пошли, маленький чертёнок, только прекрати, прошу тебя… Архонт ушёл из таверны с поникшей головой и расстроенным видом, держа за руку своего своенравного, не по годам настырного шестилетнего сына. Тот шёл с довольной улыбкой на лице, слегка подпригывая и ни на минуту не ослабляя хватку, словно боясь, что отец может резко передумать, развернуться и вернуться к алкоголю. Дома их встретила не тишина, а соловьиное пение Барбары, которая даже и не заметила, что их сын ускользнул из дома, отправившись в столь поздний вечер на поиски своего нерадивого отца. Так что она, оторвавшись от вязания, сильно удивилась, увидев в гостиной нервно улыбающегося Венти и Эолуса. — Мама! Я привёл его! Так что можешь не волноваться — сегодня папа будет ночевать дома. — Барбара, наш сын слишком жесток ко мне, — печальным голосом прошептал бард, кинувшись обнимать свою хорошенькую, премилую жену, упав перед ней на колени. Юноша даже уткнулся носом в складки её юбки, ища утешения. Пегг лишь издала усталый вздох, но всё-таки погладила мужа по черноволосой, слегка промокшей голове, будучи не в силах устоять перед этим прекрасным, хитрым юношей. Он постоянно льнул к ней, ожидая ласку, какую могли подарить только нежные ручонки ангельской девушки. — Эолус справедлив и всегда во всём прав, — неспеша ответила Барбара, оставив после поцелуй на макушке мужа. — Смирись с этим, Венти. Архонт, кажется, не насытившись этим, приподнялся и прильнул к мягким губам девушки. Так, будто вечность не видел Барбару. Наблюдая за ними со стороны, наклонив голову, Эолус в энный раз не мог понять, почему мама всё прощает ему, стоит отцу подарить ей поцелуи и прошептать на ухо такие смущающие слова, что у неё вспыхивают алым цветением щёки. Вот только всё портило его пристрастие к алкоголю. В хмельные моменты, правда, поцелуи Барбатоса становились чуть настойчивее, а взгляд более томным и обещающим что-то неприличное. Именно Венти показал Пегг, что святость бывает и в дрожащем полувздохе, а также в украденном поцелуе на рассвете. Но Эолус в силу своего возраста ничего этого не понимал. Он только понимал, что алкоголь — это плохо, вот почему считал своим священным долгом отучить отца от этой пагубной привычки. Венти ойкнул и снова спрятал лицо в коленях жены, когда Эолус облил его водой. Он даже прошептал еле слышно, измученно: «За что мне это…» — Папа, ты пил! Поэтому маму нельзя целовать! Это отвратительно!