Два красных солнца

      Сидя в холодных стенах больницы, я не мог найти себе места. Перед глазами раз за разом пролетали события, случившиеся буквально час назад. Я мог представить себе как сейчас выглядит Эрик: такая неизвестность пугает куда больше, чем смерть. Врач выглянул из-за дверного проёма, показывая жестом, что тот может пройти в палату. Дилан вошёл и сел на кушетку поверх одеяла, где находились ноги Эрика.       Ох, ёпт твою мать, лишь мог я произнести, когда разглядел Эрика вблизи. На его глазах была марлевая повязка, кажется, полностью защищающая от света. — Не думаю, что это покроет моя страховка, — горько усмехнулся он. — Но сказали, что пока ничего не понятно с глазами.       И сколько тебе тут торчать в одиночестве, в полной темноте, если не вечность. — Не ебу, то есть, не сказали, — ответил он находясь в полусидячем положении, склонив голову, сутуля плечи.       Спрашивали ли тебя про причину, чтобы лишний раз осудить. — Про причину не спрашивали, но от этого мне не легче, чё предкам говорить не знаю.       Я тоже не знал, что сказать, лишь наблюдал за растерянной бритой головой друга, что неуверенно глядела из стороны в сторону, будто он пытался ориентироваться в темноте. Из-под бинтов виделась красная кожа, которая начала покрываться мелкими, словно веснушками, волдырями, наполненными сукровицей. Смотря на то, в каком жалком положении находился Эрик, у меня навернулись слёзы. Главное не всхлипывать.       Может правду им сказать, осторожно спросил я, иначе как можно оправдать такую травму? Родители накажут, да, посадят на домашний арест, да, лишат компьютера, но что это за наказания, когда у нас впереди иные цели? Я сейчас пойду и им расскажу всё… — Нет! — гаркнул Эрик, обратив голову в мою сторону. — Ничего не говори! Ни моим, ни твоим! Я сам всё потом расскажу.       Но им же надо сказать, где мы пропадаем так долго. Ты же знаешь, они просто так от нас не отстанут. — Своим скажи, что мы просто загулялись, погода больно хорошая, — сказал он, грубо откинувшись на пуховую подушку.       Ненадолго между нами повисло холодное молчание, каждый из нас что-то хотел сказать, но будто не мог выразить мысль. Опершись на колени, я держался за голову и пялился куда-то в пол, анализируя то, что произошло с нами сегодня. Эрик же лежал, обратив лицо в потолок, единственное, что выдавало его эмоции, были едва подёргивающийся уголки губ. Такой прекрасный и такой жалкий Эрик. Куда подевалась вся его злость? Казалось, сознание сложившейся ситуации медленно достигало наших сознаний. — Водка, — слегка осипшим голосом прервал тишину Эрик, — иди домой. Кажется, я ещё долго тут проторчу.       Я нелепо коснулся костяшками пальцев его руки, затем покинул палату.

***

      Да, мама, всё хорошо, без энтузиазма отвечал я и, опустив взгляд на тарелку, шкрябал по дну вилкой. — Я же вижу, что что-то стряслось, — не унималась она, отложив столовые приборы.       Честно, ничего не стряслось, просто с Эриком немного повздорили. Просто повздорили, как мы обычно делаем. — А я же говорила, что тебе не стоит с ним общаться, — она, откинувшись на стуле, сложила руки на груди. — С тех пор как вы дружите, ты часто пребываешь в плохом настроении. — Сью, они дружат с 13 лет, — вмешался папа, отложив газету. — Ссоры с Эриком — это не единственная причина плохого настроения Дилана в его возрасте.       Пап, ты как с языка снял. Ведь и правда много разных вещей за день могут испортить мне настроение. Все это прекрасно знают. Особенно Эрик. — Но тебе же уже в этом году 18 лет, — взвыла мама. — Но взрослым он станет только в 21 год и то вряд ли, — усмехнувшись, добавил папа, подтягивая газету обратно.       Мама поникла и продолжила есть свой остывший ужин. Я же покончил с содержимым тарелки и удалился в свою комнату. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я покинул больницу, а перед его глазами всё так же стоял Эрик с широко открытыми глазами, не реагирующими на ясное солнце. Мне бы очень хотелось поделиться чувствами с родителями, но прекрасно понимаю, что это не только не понравится Эрику, но и понесёт за собой кучу проблем. Ложась на кровать, я надел наушники и включил на плеере свою любимую индастриал-метал группу на полную громкость, чтобы заглушить мысли в голове. Закрыв глаза и сложив руки на груди, я пытался переключить мысли, концентрируясь на словах песни:       Он зашил себе глаза, потому что боится увидеть       Он пытается рассказать мне, что у меня внутри       У него есть ответы, что удовлетворяют моё любопытство       Он выдумал бога и назвал это Христианством.       Затем пронизывающий вой вокалиста, от которого мои покрылись мурашками. БОГ МЁРТВ И ВСЕМ ВСЁ РАВНО. Из тьмы появляется Эрик, точно такой же Эрик, но вместо глаз — чёрные впадины, обрамлённые красной коркой от ожога. И он смотрел впадинами прямо в мои глаза. — Ты видишь меня? — неожиданно выпалил я. — Я всё вижу, — усмехнулся тот в ответ. — Но как? — ВОТ ТАК, — и неожиданно громкий крик вырвался из его глотки, настолько громкий, что перекрикивал завывания в наушниках. Я закрыл ладонями уши и присел на корточки, лишь бы защититься от этого. — Дилан! — вдруг женский голос выбил меня в реальность. — Сними свои чёртовы наушники! — я вскочил с постели, стянув наушники. — Тебя Эрик к телефону.       Не поверив своим отчасти оглохшим ушам, я взял трубку стационарного телефона и услышал в нём совсем слабый оттенок голоса, что только что орал у меня в дуэте с солистом NIN: — Привет, я, как и обещал, позвонил.       Я так рад, что ты позвонил. И так скоро. Я верю, что у тебя всё хорошо. — Всё хуёво, — так же тихо ответил он. — Надеюсь, я не на громкой?       Нет, тут один, мать подала трубку и ушла сразу. Немного личного пространства всё-таки нам нужно. — Отлично, — в трубке послышалось как громко он выдохнул. — Точнее, нихуя не отлично. Я потерял зрение.       И это точно? Точка невозврата? — В смысле, я теперь совсем не вижу, прям 0%.       Я чувствую как едва дышу. Я готовил себя к худшему, но не думал, что худшее будет настолько худшим. Я больше не хочу думать.       Мне жаль, лишь смог я выдавить из себя. Трубка становилась мерзко-тёплой из-за потной ладони. — Знаю, — ещё тише ответил он. — Завтра придут родители.       Я нервно накручивал телефонный провод на палец. В душе я боюсь, что они узнают правду. — Сейчас он точно знают только то, что я теперь слепой, — на слове слепой, его голос слегка дрогнул. — Я теперь думаю, как рассказать так, чтобы не разочаровать отца окончательно.       Я бы тебе дал совет, но ты знаешь… — Я разберусь сам, за это не переживай.       Когда вернёшься домой? Я скучаю. — Пока не знаю, не говорят. Своим родителям скажи, что я в больнице, но ты не знаешь почему.       Ладно, так и скажу. — Ну всё, пока.       В трубке зазвучали гудки. Трубка медленно соскользнула по лицу, затем по груди и наконец опустилась в «гнездо». Я смотрел куда-то в пустоту, засосало под ложечкой, а кровь отступила от лица. — С чего вдруг Эрик позвонил по стационарному? — спросила мама, внезапно появившись за моей спиной.       Эрик в больнице, просипел я, больше ничего не знаю. — Ужас какой! — кажется, она, увидев моё лицо, решила больше ничего не говорить.       Тяжело вдыхая и выдыхая, я, снова оказавшись в своей комнате, встал спиной к двери и раздумывал о том, что могло вызвать у меня такую реакцию близкую к обморочному состоянию. Возможно, я боялся проговориться родителям, а может потому что боюсь, что Эрик проговорится своим родителям. Да, точно, второе верно. Он же вроде хотел рассказать родителям всё как есть, а значит, что и меня привлекут к ответственности.       А может и не хотел.       Может я просто переживаю за друга.       Под ложечкой снова засосало, а кишки, казалось, разорвутся внутри. Слишком большой стресс, слишком сильно хочется в туалет. Присев на пол, я схватился за живот, переживания и правда накрыли его с головой, а мысли диктовали худшие из возможных сценариев.       Я правда надеюсь, что это меня никак не коснётся.       Ёбанный в рот, почему я согласился на это?! Почему я вдруг решил, что это хорошая идея?       «Я просто хотел сдохнуть».       БОГ МЁРТВ.       И ВСЕМ ВСЁ РАВНО.       Я прислушался и заметил, что песня в наушниках стоит на повторе и очередной раз Трент прокрикивает душераздирающий припев. Я подошёл и выключил измученный тяжёлой музыкой плеер. Осталась лишь непривычная тишина, давящая на ушные раковины как амбушюры плохо отрегулированные наушники.       В этот момент я понял, что начался обратный отсчёт. Часики делают тик-так, тик-так. В такт сердца тик-так, тик-так.       Это точно не настенные часы в коридоре.       Эрик снова смотрит, он не лежит в больнице, он сидит передо мной на кровати и смотрит снизу вверх. Двумя чёрными глазницами. Смотрит и улыбается.       Меня пробирает холод, мурашки пробегают по плечам, я хватаю себя за локти, будто пытаюсь прихлопнуть ледяное стадо. Обнимаю себя. — Эрик, не смотри так на меня, — говорю я ему в лицо. — Я и не смотрю, — уголки его губ едва дёрнулись. — Ты ничего не видишь, не прикидывайся. — А ты-то всё видишь? — сказал он и рассмеялся снова так громко, что у меня заложили уши. Вновь закрываю уши ладонями и зажмуриваю глаза.       Звук резко прекратился. Я встал и, оторвав ладони от ушей, раскрыл глаза: в комнате всё было как обычно.       Нужно было встретиться с Эриком, иначе приступы будут продолжаться. С настоящим Эриком.       Наутро я отправился в больницу. Да, прогулял уроки в этот день, но мне было важнее увидеть его.       Где лежит Эрик Харрис, спросил я на ресепшене.       Не слушая ответ, интуитивно нахожу палату.       Привет?       На койке сидел Эрик с такой же повязкой как и вчера. Он тупо опустил голову и перебирал что-то в руках. Я не могу разглядеть, что это. — Привет, — сказал он и обернул голову в сторону двери. — Заходи, я как раз вспоминал тебя.       Я прикрыл за собой дверь и присел на край койки. Я тоже думал о тебе, на самом деле я ночь не мог уснуть, всё думал о том, что делать. Родители приходили? — Ещё нет, должны скоро прийти, — Эрик немного подумал и продолжил. — Что своим сказал?       Сказал, что ты в больнице, но не знаю почему. Вопросами не донимали. — Это хорошо, — тихо добавил он, продолжая крутить что-то в пальцах. — Ты не вини себя.       Что? — Себя не вини, — громче ответил он. — Всё равно это не надолго.       Ты о чём? — Ты прекрасно понял, о чём я. Я не буду говорить об этом здесь.       Я каждой клеткой своей кожи чувствовал, как накалялся воздух в палате. То ли из-за палящего солнца, слепящего глаза, то ли из-за слов Эрика. Приглядевшись, я увидел, что он вертит в руках бензиновую зажигалку, но пустую, потому что он щёлкал её, а пламени не было.       Чирк.       Чирк.       Чирк.       Стук в дверь. Кто-то зашёл. — Эрик! — вскрикнула женщина на пороге. — Боже мой!       Она, игнорируя меня, подбежала к нему и заключила в объятья. Эрик никак не ответил на него. — Мне так ничего и не объяснили по телефону, что с тобой? — Я ослеп, мам. — Серьёзно? — Да, теперь никогда не смогу видеть. — Что ты сделал такого.? — Я гулял с Диланом в лесу, — начал он, не меняя положения головы, — увидели что-то странное в кустах, подумали, будет интересно заглянуть. Это оказалась неразорвавшаяся граната. Я наклонился посмотреть, ну, вдруг это игрушка или ещё что-то, и она взорвалась. Дальше я не помню, Дилан сразу вызвал скорую. — Какой ужас! — вскрикнула мама Эрика. — Бедные дети. Дилан, спасибо тебе.       Неужели так легко было провести эту женщину, подумал я в тот момент. Ледяной липкий пот выступил у меня под одеждой. — Придётся мне привыкать к новой жизни, — как можно оптимистичнее сказал Эрик. — Я рада, что ты не отчаиваешься, — со слезами на глазах говорила она. — Отчаяние не поможет мне, поэтому придётся смириться.       Они ещё немного поболтали, и миссис Харрис, коротко попрощавшись, вышла из палаты.       Извини за то, что пришёл без приглашения. Я тут явно лишний. — Ничего, — ответил Эрик, доставая из-под одеяла зажигалку.       Так значит, ты и правда не отчаиваешься. — Как видишь, нет, — спокойно говорил он. — Мне кажется, ты сам больше отчаиваешься, чем я.       Не, я так не думаю. Отчаяние явно не про меня. — Иначе как ты мне объяснишь то, что ты впопыхах прибежал сюда вместо уроков?       Этот вопрос застал меня врасплох. Выдумывать что-то я не мог, а сказать правду тем более.       Извини, тупо сказал я, уставившись на носки своих кроссовок. Эрик, прошёл один день, почему ты стал таким проницательным? Почему ты меня видишь?