Два красных солнца

      Прошло уже какое-то время с тех событий. Были похороны, на которых я стоически успокаивал миссис Харрис, других неравнодушных и приговаривающих: «Ну как же так, такой молодой! Не должны родители хоронить своих детей». На все слова я лишь кратко кивал и подставлял свою грудь под потоки неугомонных слёз неравнодушных.       Это были мои первые похороны. Я, конечно, видел что-то похожее в фильмах, но в жизни всё намного несуразнее: нет красивых мистеров во фраках, нет красивых миссис в чёрных платьях, — каждый одет в чём попало (и я в том числе). Единственное, чего я хотел, — это выдержать этот день как «настоящий мужчина», то есть не проронить ни слезы, но и достаточно поскорбеть вместе со всеми.       По желанию родителей хоронили в закрытом гробу. Возможно, у них не было денег на грим, а может не было смысла, так как лицо Эрика было бы прикрыто какой-нибудь тряпкой, ведь увечья на его лице казались слишком выдающимися. Но я решил не уточнять у Харрисов, да я и сам не особо хотел второй раз видеть обезображенного смертью друга. Она была ему не к лицу.       Послушав молитвы местного священника, могильщики погрузили гроб на дно могилы. В этот момент всё снова стало намного реальнее, чем это могло бы быть. По спине прошлись стадо мурашек, оставляя после себя ледяной осадок. Каждый удар сухой почвы об крышку гроба создавал этот момент реальнее и реальнее.       К моей груди уже не прижималась не знающая покоя голова, люди потихоньку расходились по своим делам. Время близилось к рабочему часу, однако, присутствующий на похоронах директор ДиЭнджелес, подойдя ко мне в конце процессии, как бы между делом сказал мне, что сегодня я могу не приходить в школу. — Я видел, как вы мужественно переносили потерю не только одноклассника, но и близкого друга, — похлопал он меня по плечу. — Но я же прекрасно понимаю, что как мужчина вы не можете расклеиться перед другими людьми. Поэтому идите домой, отдохните и возвращайтесь в школу, когда придёте в себя.       Мне нравилось, как директор всегда старался выдерживать официальный тон с учениками, сразу чувствуешь себя, будто ты чего-то стоишь в глазах взрослого. Я кивнул ему и, по привычке убрав руки в карманы, двинулся к своей машине.       На послепохоронный вечер я решил не оставаться: уж слишком это тяжело для меня, а видеть убивающихся родственников вдвойне невыносимо, особенно когда морально не можешь присоединиться к этому. Ещё я решил никому не говорить про кассеты. Что-то подсказывало мне, что мне стоит этого делать. Если существует загробная жизнь, то Эрику это точно не понравится. Помню, как он нигилистически затирал мне, что когда помрёт, не надо ему никаких похорон, не надо почестей, просто включить лучшие треки The Prodigy и Scooter и веселиться как в последний день… Кто-то реально соблюдает желания будущих усопших? Не думаю, я также не думаю, что Эрик хоть кому-то проговаривал свои идеи, кроме как мне. Да и кто в здравом уме будет думать о гипотетических похоронах подростка? Только сейчас понимаю, как же это всё наивно и бессмысленно — никто не будет веселиться на твоих похоронах, друзья не выкурят твой прах, перемешанный с травкой, как случилось с Тупаком.       Ехал я по шоссе в сторону Рампарт Рейндж в полной тишине под аккомпанемент своих мыслей, которые непрерывным потоком пролетали через мои уставшие мозги. Я до сих пор не слушал те самые кассеты, так как хотел сделать это в подходящем месте вдали от людей. Чтобы занять тревожные мысли, я размышлял над тем, какие темы мог затронуть Эрик и пытался заранее ответить себе на некоторые гипотетические вопросы. Три кассеты были для записи аудио и, судя по их состоянию, его сообщения были перезаписаны сверху на другую аудиодорожку. Все кассеты могли записывать до 60 минут, но так как они довольно старые, то, естественно, записывалось намного меньше. Почему он взял такие кассеты было максимально очевидно для меня — доступность и секретность. Если бы он хотел купить новые кассеты, то попросил бы меня за ними сходить или ещё что-то типа того, но он вообще никому не хотел говорить в принципе о наличии таких кассет.       Однако я не особо представлял, что он мог мне записать. Самое очевидное — свои мысли по поводу скорой кончины, причины этому. Я не видел практически ни одной адекватной причины его поступку. Самое очевидное — потеря зрения, но, обычно, после такой травмы люди начинают сильнее цепляться за жизнь. Эрик, конечно, поник от этого состояния, но не значит, что нужно сводить счёты с жизнью. Тем более он ни на что такое не намекал, у нас была одна общая цель. К сожалению, была.       Забавно, как я рассуждаю, будто не я поддержал идею NBK когда-то, несколько месяцев назад, в другой жизни. Как будто не я писал в дневнике, что жизнь бессмысленна и как мне хочется сдохнуть. Я правда хотел этого, но хотел сделать это либо один, либо с Эриком. Я и не думал, что может быть иначе. Он не выглядит, как человек, способный на тихое самоубийство. Задохнуться выхлопными газами своей собственной тачки в гараже? Серьёзно? Я ожидал от тебя большего, друг.       Подъехав к каньон-парку, я остановился у края одного из тех каньонов, где мы когда-то практиковались в стрельбе. Это место было примечательно своей растительностью, высокими соснами и, главное, непопулярностью у местных туристов. Я визуально примерно помнил, где были произведены выстрелы. Вон те две сосны-близняшки, на них следы от моего обреза, а под ними воронки от самодельных бомб. От одного взгляда на них становилось не по себе, а ведь Эрику было прикольно, и мне тоже.       Я вернулся обратно в тачку и, глотнув немного водки, которую хранил в бардачке, запустил первую кассету «Для Дилана 1». — Эм… я очень долго репетировал эту речь и я не хочу перезаписывать это говно, поэтому… Дилан, есть много вещей, которые я не скажу тебе лично, ну вот не скажу и всё, не задавайся вопросом почему? как? Просто слушай внимательно и понимай как знаешь. Быть слепым — до невыносимости хуёво. Я думаю, это по мне видно, что я не особо наслаждаюсь своим состоянием, особенно в школе, когда каждому утырку нужно доебаться до меня и узнать как дела. Я не буду распинаться по поводу людского лицемерия, это мы все усвоили ещё задолго до. Лучше, чем Шекспир нельзя сказать: «Нет легче службы, чем скорбеть притворно, для тех, кто лжив», — с театральной интонацией произнёс он цитату. — Однако лишнее внимание к моей персоне усугубило мою ситуацию, и все планы, соответственно, пошли по пизде. Я не мог сказать это прямо, но, братан, ты бы знал, сколько звонков приходило ко мне домой, сколько сообщений мне отправили на AOL, сколько писем и от руки, и на шрифте Брайля мне отправили, — все эти люди просто те, кто хотел меня поддержать так или иначе. Они даже нашли наш сайт с нашими лозунгами. Это стало невыносимо в один момент. Я не понимаю, почему моя трагедия вдруг привлекла столько внимания. Невыносимо то, что теперь я для людей лишь бедный мальчик без зенок, мальчик, которому нужна помощь и поддержка в этом тёмном беспросветном мире инвалидности… О нет, кажется, эта запись скоро закончится, продолжу в следующей.       Поток мыслей оказался небольшим откровением для меня. Я, закинув ноги на переднюю панель, закурил, наблюдая за приближающимся к закату солнцу. На самом деле он мне не говорил про большое внимание к нему. Возможно, его родители связались с какой-то организацией, которая готова была помочь им, однако, ему становилось худо от такого внимания. Мне всегда казалось, что причина лишь в отсутствии зрения. Честно говоря, только мысль о том, что ничего не видишь перед собой вводила меня в уныние. Смотря на открывшийся вид через лобовое стекло, что-то затрепетало у меня в груди от удовольствия. Я просто не мог представить, что в один миг я не смогу увидеть что-то настолько прекрасное.       Докурив сигарету, я запустил вторую кассету. Солнце уже почти скрылось, оставляя оранжевую линию вдоль горизонта. — Тот день стоит у меня перед глазами всё это время. Чувак, это буквально пытка. Если Ад существует, то это наверняка как в той сцене с Малкольмом Макдауэллом в кинотеатре из «Заводного Апельсина», где его заставляют смотреть фильм с расширителем для глаз… Те же самые чувства. Я вижу этот взрыв, чувствую, как разрушается моя сетчатка, как жжёт глаза и какое всё кроваво-красное в бликах. Мне не передать это словами. Это то, что называется отчаянием, то, что называется конец жизни. Мне никто и ничто не нужно были в те моменты, ни походы к специалистам, ни собаки-поводыри, ни реабилитация с другими слепыми. Мне хотелось просто сесть и, сняв повязку, вглядываться в пустоту, точнее, вглядываться в образовавшуюся тьму перед собой и различить образы перед собой. Я хотел понять, насколько безнадёжно моё состояние в те минуты, даже выдумал себе, что ночная тьма чем-то отлична от тьмы дневной, создавая особый нарратив моего горя. К своему ужасу я понял, что тьма есть тьма, а со временем образы из прошлой жизни сотрутся, и я больше ничего не увижу… Я часто видел себя во сне, то есть это был определённо я, но вместо глаз — две дыры, выглядело это стрёмно, но я никому не хочу об этом говорить, даже ты, Водка, узнаешь об этом когда-нибудь потом, но точно не сейчас… сейчас вроде март шестого числа. Пусть запомнится здесь эта дата.       Что-то потихоньку начинало сотрясаться во мне. Ритм сердцебиения чётко выбивал что-то в моей голове. Мысль о том, что у меня и не было шанса что-то исправить пугала меня. Я же был всегда рядом, регулярно звонил, регулярно возил в школу и помогал с домашней работой. С чего я вдруг решил, что Эрик мне расскажет хотя бы что-нибудь.       Придя в себя, я поскорее запустил последнюю кассету. Уже слышал, как на заднем плане играла какая-то песня. — Дилан, я больше не хочу распинаться на несколько минут. Просто говорю тебе прямо — я больше не хочу жить. Ну то есть, как сказать-то, — я чётко слышал пьяные нотки в его голосе. — Сегодня-завтра меня не станет, поэтому придётся сейчас всё сказать, считай, это моя предсмертная… запись, вот. Я уже вроде говорил ранее, что жизнь стала невыносима от внимания чужих, от моей немощности и от потери почти всех друзей. Все норовят спросить меня как дела, как здоровье, когда я, блять, начну видеть. Дил, знаешь, а ты не отличался от той массы. Я это чувствовал и не смей со мной спорить. Ты, сука, стал таким робким и тихим рядом со мной, перестал говорить на нормальные темы, как мужик с мужиком. Ты ждал инициативы от меня, всегда. Ты, блять, часть ведомой массы, ты как все. Твоя кротость рядом со мной просто убила во мне веру в человечество. Помнишь как мы недавно ездили на озеро Чатфилд? Блять, этот ебучий поцелуй… ты за кого меня принял? Что я сразу растаю от этого и признаюсь тебе в любви до гроба? Пошёл ты нахуй, стадо ебаное. Твои наивные вопросы про NBK, как будто я ебу, что делать дальше. Я не ебу, что мне делать дальше, понятно? И свою жизнь доверять в чужие или лапы руки я не собираюсь. Я зол сейчас, но когда я уйду из жизни, я прощу тебя. Где-то в глубине своей души я понимаю, что ты мог вести себя иначе, но я не могу. Я, блять, не создан для этого мерзкого мира. Я другой, я как бог, — он делает музыку погромче и напевает. — Поэтому сейчас самое время перейти на правильную сторону, и ты будешь подобен богу…       Запись ещё немного продолжалась, играла песня Godlike, которой он подпевал, но я едва мог это расслышать, потому что мои уши заложило от соплей. Солнце уже скрылось за горизонтом, и я просто наблюдал, как в сумраке ветер колышет верхушки деревьев передо мной. Ёбанный Эрик, почему ты был такой? Ты видел тот же сон, что и я. Только я не понимал, это был всё-таки сон или нечто иное. Те приходы «Эрика» ко мне, это ты пытался мне что-то сказать, а я не мог понять. Твои долгие молчания, которые я не понимал. Твоё желание услышать от меня обычные новости, но я лишь траурно молчал рядом, будто ты уже умер.       А ведь это правда, Эрик умер для меня в тот день, прямо здесь. Потом я просто общался с его призраком эти пару месяцев. Поэтому его настоящая смерть не вызвала во мне ничего. А слёзы? Это моя обида на себя. Обида на свою бесхребетность, своё безропотное существование. Какой же я жалкий и это чувствовал не только я.       Постепенно закатный оранжевый свет стал перетекать в синеву ночного неба. Мои глаза уже высохли от слёз, но тишину нарушали мои редкие шмыганья носом. Я провожал очередной день своей жизни, но уже в одиночку тут, на месте, где в первый раз умер мой друг, которому я чуть не отдал своё сердце. А ведь ему это было совершенно не нужно. Ему нужно было, чтобы с ним общались как обычно, чтобы не терять связь с миром. Ему нужен был человек, который не замечает его недуга. Возможно, нужен был человек с чувством юмора, который помог бы ему не стесняться себя, а не могу побороть собственные комплексы. Ему нужен был друг.       Почему я этого не видел?