Два красных солнца

      Всю ночь я не мог уснуть. Казалось, что мои кошмары достигли своего апогея. Я не верил в вещие сны, но знал, что они отражают мои переживания о чём-то. Проблема в том, что я совершенно не помнил сюжет сна, но чувствовал какую-то неясную мне тревогу. Проснувшись, я принял сидячее положение. — Ты опоздал, — снова это нечто издало членораздельные звуки. — Нет. — Да.       Сердце больно сжалось. Существо приняло облик Эрика: верхняя часть головы была обмотана бинтами, пропитанными засохшей кровью, несколько раз, а по щекам ползли чёрные струйки. Кровь расползалась по его рту, устрашая и без того обезображенную лыбу. — Я не опоздал, ещё рано. — Озеро Чатфилд, загробный март. Я вижу как его несут в звенящую даль. — Нет, ты врёшь. — Тебе не надоело, уёбище? Тебе постоянно кажется, что тебе все врут. — Я не знаю, кому я могу верить. — Где сейчас Эрик? — Я не знаю, он сказал, что он будет в гараже. — Тогда где он на самом деле? — Я не знаю.       Снова гнилостный запах из пасти. Я не понимаю, что оно хочет мне сказать. Я хочу спать, зарыться под одеяло, но оно меня не отпускает. — У тебя последний шанс, ты это знаешь. — Не знаю, пошёл нахуй.       Я лёг обратно и насильно закрыл глаза. Я так и не смог уснуть, но и открыть глаза не мог, потому что знал, что эта сущность продолжает на меня пялиться.       Так я и провалялся до утра, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь от неприятного холодка по коже, будто сама смерть лизала мои пятки.       Утром я поехал в школу в совершенно дурном расположении духа. Как обычно заехал за Эриком домой. Тишина, погашен свет дома. В этот раз я решил пойти в место, про которое в последний раз говорил Эрик, — гараж. Подойдя чуть ближе к двери, я услышал гудение мотора. Неужели мистер Харрис только сейчас собирается на работу? Тогда почему подъёмные ворота опущены…       Страшная мысль пробила мой висок свистящей пулей. Я резко открыл дверь гаража и вбежал внутрь. «Хонда» была заведена, а в ней на водительском сидении сидел Эрик. В помещении совершенно невозможно было дышать. Я, оставив дверь открытой, побежал поднимать ворота гаража, чтобы самому не упасть в обморок. Затем я подбежал к машине, открыл незаблокированную дверь и, присев на корточки, я протянул руку к ключу зажигания и выдернул его.       Прохладный ветер уносил остатки выхлопного газа, играя с моими волосами. Самый умиротворительный момент, держащий мою связь с реальностью.       Адреналин автолюбителя спал на нет, мои руки начали трястись как при треморе. Я боялся встать на ноги, чтобы увидеть то, что должен увидеть. Красновато-синюшная рука свисала вдоль туловища и слегка покачивалась от порыва ветра, «улыбки» ногтей были забиты багровыми струпьями.       Эрик, нет…       Я выпрямился, подхватил его за плечи и под колени и вытащил из машины. Сегодня на его голове была свёрнутая два раза нарукавная повязка времён вьетнамской войны. Видимо, сувенир его отца, доставшийся от деда. Знал бы он, для каких целей использовалась.       Нет, нет, Эрик, время ещё не пришло. Ещё не апрель. Ещё не NBK.       Я положил его на сто, где обычно чинились детали автомобилей. Эрик был ужасно лёгким. Я вообще не видел последние недели, как он ел.       Его лицо было настолько красным, что ожоги слились с остальным лицом. Из слегка приоткрытого рта виднелся запрокинутый язык.       Его шея вся была исцарапана, чётко вырисовывались следы ногтей. Следы слегка опухшие, где-то проступали мелкие засохшие бусинки крови.       Он пытался разодрать зудящую глотку. Я видел такое в военных хрониках, как у людей, которые пытались справиться с невыносимым зудом в глотке, когда распыляют опасный газ.       И вот он лежит передо мной весь такой коченеющий, спокойный, начинающий бледнеть. Чуть детальнее рассмотрев лицо, я увидел лёгкие опухлости под глазами.       Он рыдал в последние минуты жизни. Да, именно рыдал. Мои руки сейчас такие же ледяные, как и у него. Только руки его ещё сильнее посинели.       Ужасная мысль закралась в мою голову: теперь я могу посмотреть, что у него под повязкой. Но прежде, чем это сделать, я решил посмотреть, что находилось в его машине. В магнитоле была почти дослушана песня… The Downward Spiral. Он же не любил этот альбом и тут эта песня… Он не мог поверить, как же это было легко. Он направил ствол в сторону своего лица. Бах.       Я включил песню заново, вслушиваясь в до дыр заслушанный текст, пытаясь найти ответы на свои немые вопросы. Так много крови из такой маленькой дырочки. У проблем есть решения, ты знаешь. Жизнь, состоящая из ебучих мелочей, решается одной решительной вспышкой.       Он решил не дослушивать песню и выключил магнитолу. Его глаза застилали слёзы пока он шарился рукой в бардачке. Среди кучи кассет разных их любимых групп, он наткнулся на кассеты без логотипов, на них были корявые надписи маркером: «Для Дилана 1», «Для Дилана 2», «Для Дилана 3».       К горлу подступил мерзкий колючий ком, который невозможно было сглотнуть. Нос уже давно забился соплями. Он наспех засунул кассеты в карманы куртки и, вытерев нос рукавом, вернулся обратно к трупу на столу.       Я долго колебался между тем, чтобы наконец-то покинуть этот проклятый гараж и всё-таки посмотреть, что у Эрика под повязкой. Напрягши память, Едва могу вспомнить, как примерно выглядело лицо в тот злополучный день. Но нет, пустота. На месте лица — зияющая дыра, непрогруженное окно сайта, файл не найден.       Зажмурив глаза, я стянул повязку с лица: глаза не закрыты, явно это чувствую. Пальцем скользнув по скуле и чуть выше, я нащупал ряд ресниц и холодную слизистую глаза.       Я разжмурил собственные глаза, вижу довольно жуткую картину. Как бы сказать, видели когда-нибудь глаза протухшей рыбы? Да, определённо взгляд протухшей рыбы, чьи глаза и зрачки полностью заплыли алой кровью, а поверхность затянулась серой плёнкой как у стариков с катарактой.       Зрачки… они отражали красноту в мутном дне и смотрели на меня в каком-то гротескном ужасе. Сами глаза были слегка навыкат, по при этом сплющены, как у настоящей рыбы.       Я знаю, что когда тело готовят к похоронам, в глаза усопшему вставляют специальные полукруглые линзы под веки, чтобы глаза вдруг не открылись во время прощальной церемонии. Никто не увидит этих натужных глаз, я даже завидую этим людям.       Но сейчас я держу холодную руку, смотрю в это обезображенное лицо, и с моих глаз катятся предательские бусины слёз, слёзы отчаяния и… злости. — Эрик, почему ты меня бросил? — Я тебя не бросал, это ты меня бросил, — слышу я за спиной. — Бросил, не дождался апреля. — Прежде чем нюни распускать, ты бы послушал, что на кассетах.       Точно, я и забыл, что кассеты у меня в карманах.       Постепенно меня отпустила та странная дымка, окутавшая мою голову, и я взглянул на всё «трезвым» взглядом. Меня начало выворачивать от вида трупа на столе и, бросив всё так, я выбежал из гаража.       Упав на колени, я, обхватив лицо ладонями, громко зарыдал. Я орал так громко, что я замечал краем глаза, как люди шарахались от меня.       Почему он меня бросил? Почему я остался один?! Почему!       А как же NBK? А как же апрель?       Раны на теле саднили так мерзко, казалось, совсем станет худо. Я отогнул края толстовки и футболки и увидел, как к тем двум полоскам добавились ещё несколько.       Я до сих пор не понимаю, откуда они появляются.       В тот момент я был настолько на взводе, что грубо вывернул все карманы — толстовки, джинс, даже кроссовки снял, чтобы проверить, что там.       Оно не заставило себя долго ждать, вместе с кассетами из карманов выпала маленькое лезвие для бритвы в картонной упаковке с тёмными следами многоразового использования. Это оно всегда было со мною.       Её точно видел Эрик.       Я вспомнил. Я вспомнил все те моменты. Мне стало мерзко от самого себя. Мои приступы были настолько «органичны» в моей рутине, что я не замечал как ранил себя.       Если я не замечал, что я творю с собой, то как я мог увидеть, что творится с Эриком?       С этим немым вопросом на устах я швырнул лезвие как можно дальше. Опрометчиво, но в тот момент я не мог мыслить иначе.       В итоге я поехал домой, где с опухшими глазами и раскрасневшимся лицом сообщил родителям о случившейся трагедии, те сообщили Харрисам, ну, а дальше нарисовалась веская причина остаться на один день дома.       Один на один со своими мыслями. Всё темно, Всё темно в этом мире, Темнее чёрного, Всё размыто.