1.
12 марта 2023 г., 22:40
Папу Юнги обожал, слушался, рос смышлёным, хотя и мрачноватым для омеги и очень болезненным ребёнком.
Отец их бросил. Самым позорным образом: втихую, просто собрался и ушёл за своим любовником в соседнее поселение. Да не человеческое — волчье. К омеге-оборотню. Это был позор. Уж лучше бы приблуду себе здесь же нашёл, человечью. А волк...
— Уж видно, не зря ушёл, — болтали между собой соседи. — Уж наверно, омега из Мин Миёна так себе, раз такой статный да рукастый альфа готов был его на любого променять — даже на зверя. Да и то: парой они никогда и не смотрелись. Охомутал Миён его своими травами, не иначе. И сынок у них — ну, что за омега? Бледный, как смерть, да злой вечно, бровастый, глаза лисьи, губы вечно дутые. Дитёнком всё болел, да и сейчас не лучше больного выглядит. Нет, нет, уж видно, невыносимо было красавцу Мин Ухёну в этом доме с такими омегами.
А Юнги знал: этот хвалёный красавчик, его отец, просто встретил какого-то там такого, что влюбился до смерти. Папу он тоже когда-то любил. Только вот после родов Миён поблёк как-то, опал, потому что все силы положил на то, чтобы ухаживать за болезненным сыном. И травничество-то стал с пристрастием изучать, чтобы гнать все хвори, цеплявшиеся к маленькому Юнги.
А муж... Мужа он вниманием не баловал, это точно. Некогда ему было, да и сил не было. А бывший первым красавчиком на деревне Мин Ухён к такому пренебрежению не привык. Ну, и ушёл к молодому, здоровому, свободному, который мог и задницей красивой привлечь, и обузы в виде сынка не имел. К Юнги отец всегда относился с какой-то пугливо-брезгливой нежностью. И не скрывал, что альфа в доме был бы желательнее. Папа на него за это сердился, они ругались, а Юнги чувствовал себя виноватым.
Поэтому когда отец ушёл, ему стало даже как-то легче. Жаль, что только ему. Отец венец и кольцо, что были его браку с Миёном порукой, оставил в знак того, что омега свободен дальше в своём выборе. Только вот папа его, видимо, всё же очень любил. И когда отец бросил их — затосковал. Юнги пытался развеять его печаль. Скалил зубы на соседей, шепчущихся за спиной, учился готовить повкуснее из скудного запаса, что у них был. Им, как безохотным, без кормильца, выделялось очень мало мяса и шкур, только после общих больших охот.
Но они не унывали: перебивались огородом, небольшим садом со смородиной, мятой и яблоками, торговали снадобьями, которые папа наловчился делать, Юнги научился неплохо вышивать, так что его заплечные мешочки для омег с цветами и птицами и расшитые цветом валенки были очень даже желанным товаром и в деревне, и за её пределами. Было трудно, но они держались.
А потом, после того как пришла к Юнги семнадцатая весна, папа стал всё сильнее сдавать. Юнги из сил выбивался, пытаясь заставить его кушать, только Миён всё морщился, словно у него болело что-то постоянно, ел мало, худел, последним весенним снегом истаивал. Всё было напрасно — это Юнги понял достаточно скоро. Съедало что-то изнутри папу. Что-то страшное, от чего они не знали ни настоя, ни мази.
— Ты кушай, кушай сам, сынок, — тихо говорил Миён, улыбаясь своей доброй, беззащитной улыбкой. — Кушай, прошу. Ты у меня такой красивый! Никого не слушай, твоя белоснежная кожа — это благословение белых облаков и первого снега. А глазки — привет от леса и от самых умных его жителей. И запах... Это лесные цветы — самые красивые и тёплые — все собрали свой аромат, чтобы тебя им одарить. Смотри, Юнги-я, каким ты вырос у меня сильным и умным, от болезней ничего не осталось — и разве это не большое везение? Так что, что бы ни случилось, не вздумай клясть небеса и слишком сильно печалиться. Всё так, как и должно быть. И все на своих местах. А если что — так на то воля высших сил. Помни об этом, милый. Всегда об этом помни и учись мириться со своей судьбой. Помни: небеса любят тебя. А люди... Твои обязательно будут рядом с тобой. А если не рядом — так то, значит, не твои.
Сгинул папа почти за год. Соседи помогли Юнги его схоронить, да на том вся помощь их и кончилась. Остался он в свои восемнадцать один. Омега на выданье. Не красавец, по мнению большинства, не завидный жених. Так, бесприданец убогий. Только и было хорошего, что лес знал, готовить умел, хозяйство вёл толково. Лечить вот умел, тоже неплохо. Но ни монет, ни силы большой в семью не принесёт. Да ещё и слишком скромный, молчаливый, угрюмый. На альф не смотрел, на заигрыши через костёр с приглянувшимся прыгать не ходил. На вечерках сидел за вышивкой и молчал, даже песен вместе с остальными омегами не пел. На него косились, ни с кем он не дружил, был одиноким и, казалось, всё его устраивало. И, честно говоря, так и было.
"Замуж бы его, — осуждающе качали головами соседи, — да только кто на него такого неприветного глянет? А и глянет — от ответного взгляда сбежит. Уж больно острый да прямой взгляд у этого Мин Юнги. Ни поволоки, ни смущения, приличного омеге, нет. Ни поклониться альфе или старшему, ни глаза долу опустить — ничего не желает признавать. А ведь обычаи не глупые люди придумали. Только ему всё нипочём. Так вылупится исподлобья, коли что услышит от кого себе не по нраву — хоть беги. Непутёвый, дерзкий. Уж видно, бессчастный. Куда его такого в семью-то брать?"
И всё же нашлось и на него горе-несчастье, внимание, какого не просил. Да не просто альфа какой — сын Головы поселения До Бохёна. Сам Бохён, мужик статный, сильный и громогласный, сыну своему омегу не простого сватать собрался, а из самого богатого дома — красавчика Хан Согё, омежку ладного, бойкого, улыбчивого и очень красивого: чернобрового, румяного, темноглазого, с пухлыми соблазнительными губами. А уж одевают его родители — на диво да на зависть всем. И вроде как дело на мази было. И вроде жених-альфа До Ёнхун был не против: на вечёрках они с Согё перемигивались да заигрывались, и слухи разные о них ходили — приятные.
И когда Ёнхун разглядел мрачного недотрогу Мин Юнги, никому понятно не было. И сам Юнги тоже был в недоумении. А только стал Ёнхун к нему заглядывать чаще нужного. То ему затравки для солений, то душистого порошку для притирки папе, то закваски ядрёной, которая у Юнги лучше всех в поселении получалась. И всё бы ничего — ходит и ходит, мало ли кто там ходит, лишь бы монеты приносили. Вот только Ёнхун придёт — и разговоры начинает разговаривать. И мрачный взгляд да сдвинутые на переносье брови Юнги ему нипочём.
Тот сначала вежливым быть хотел, уважительным: всё же сын Головы, а Юнги ещё здесь жить. Да вот только, наевшись разговорами пустыми, Ёнхун однажды крепко зажал его в сарае да сходу на сено повалил, шепча жарко:
— Маленький мой... Такой беленький, такой мягонький... Приворожил, с ума схожу, как чую твою цветь... Маленький, дайся... Хотя бы разочек дайся — я тебе всё... всё сделаю, своим сделаю, за... замуж позову... Юнги... маленький, ну не надо... прошу...
Юнги, сначала опешивший от наглости альфы, очнулся, когда Ёнхун попытался с него штаны стянуть. "Нет! — взвыло всё у него внутри. — Только не это! Только не он! Нет!" Он захрипел и начал отчаянно сопротивляться. Пинался и царапался, рыча диким зверем, укусил альфу за губу, а потом грызанул мокрый и противно пахнущий чем-то горелым язык Ёнхуна, который тот норовил сунуть ему в рот.
Вертелся ужом — и вывернулся. В тот раз. На ноги вскочил и дёру из сарая. В дом забежал и запер дверь. А когда, тяжело дыша, опустился у двери на пол, так как ноги его не держали, услышал хриплое рычание с той стороны:
— Всё равно моим будешь, дивий сын. Всё равно поймаю, выебу — и своим сделаю. Никуда ты от меня не денешься.
И Юнги бы поверить да бежать, потому что уже тогда понял он, что Ёнхун настроен был решительно, раз не побоялся пойти против закона, запрещавшего и близко подходить к омеге против его воли. Только всё бросить и уйти было слишком сложно и страшно. Мог бы, конечно, и пожаловаться на поганого насильника его отцу, но внутри всё противилось тому, чтобы выставлять это на всеобщее обозрение, рассказывать кому-то о том, что его, невинного, нетронутого, зажимал под собой альфа. И Юнги всё спустил Ёнхуну. Только из дома выгнал: в следующий раз, как увидел его виновато набыченную морду у себя на пороге, грозно и внятно сказал, чтобы убирался, а придёт ещё раз — Юнги ославит его перед всеми.
— И тогда не видать тебе Хана и брака, столь желанного для твоего отца, как своих ушей, — прошипел он, глядя в упор на злобно скалящегося в ответ Ёнхуна.
— Срать мне на Хана, — грубо выплюнул тот, кривя губы. — А ты... — Его глаза горели жадным огнём, от которого у Юнги побежали колючие мурашки по спине. — Ты... Я сказал, что ты моим будешь, уж поверь, я в слове своём твёрд. — Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Юнги ещё какое-то время напряжённо щурился на дверь, пытаясь понять, что может ему сделать альфа. Тогда так и не понял.
А вот когда его скрутило первой течкой, когда всё тело, предавая его, пылало от бешеного жара и неожиданной, жуткой боли, когда он едва добрёл до своей постели, чтобы провалиться в неё, словно в пропасть, не успев сделать ничего из необходимого, — тогда и понял.
Неопытный, неподготовленный... Нет, папа, конечно, рассказывал ему обо всём. Подробно и несколько раз говорил об общепринятых правилах подготовки к течке, к этой жуткой поре, когда омега беспомощен, слаб и голоден до непотребства, когда выходит наружу его беспардонная звериная сущность, которую надо силой ограждать от того, чтобы она не навредила человеческой натуре омеги. Для этого правила и существовали.
Были эти правила просты и понятны. Проводить течку одинокому или оставшемуся на это время в одиночестве по какой бы то ни было причине омеге надо на втором этаже, если дом богатый, или чердаке с окошком в простом доме, а окна на первом этаже должны быть накрепко закрыты ставнями, дверь — заперта на все имеющиеся затворы. А главное — на ручку двери с внешней стороны надо навесить алую ленту, которая будет явным и чётким, видимым всем запрещением приближаться для жаждущих альф. Эта лента показывала, что одинокий омега не желает альфу себе в течку, что хочет пережить её, перетерпеть один. За нарушение этого приказа наказывали у них в деревне весьма сурово вплоть до изгнания.
Знал ли об этом Юнги? Знал. Помнил ли? Думал, что помнит. Но течка — лютая, первая — скрутила его внезапно. И всё это из его головы вылетело от дикой боли, слабости и жуткого телесного томления. Он дополз до постели и провалился в черноту бессознания. А очнулся слишком поздно. Под жадно вылизывающим его обнажённое тело и рычащим Ёнхуном. Потому что если омега был в течке, а на двери не было красного запрета, он становился законной добычей альфы. Обычно так делали по договорённости с кем-то, кто люб, против кого омега и не возражал. И Ёнхун, почуяв течку желанного омеги и не увидев алой ленты, воспользовался его оплошностью.
Иногда омеги вообще не помнят, что было с ними в течку: небеса милуют их, лишая памяти об этом стыдном времени, когда они, словно животные, не способны ни на что разумное и светлое. Юнги же помнил слишком многое.
Помнил огромные, горящие чёрной похотью глаза альфы над собой. Помнил его жадные руки, которые мяли, тискали, лапали объятое жаром тело — и это было, увы, приятно до жалких омежьих стонов. Помнил боль от первого проникновения: даже в жаркой влажности течки Ёнхун умудрился сделать ему больно. Может, и нарочно. Однако мог ли Юнги его попрекнуть хоть чем-то, если помнил и то, как ластился к мнущему его альфе и стонал:
— Возьми-и... альфа, альфа... возьми-и... Посмотри, я такой, как надо... Я буду стара-аться для тебя... Альфа... Такой сильный... такой хороший... Возьми меня...
От этих воспоминаний потом он не мог уснуть, рыдая в подушку, а если засыпал, то ему снова и снова снилось искажённое самодовольным торжеством лицо Ёнхуна и его насмешливый голос:
— Сука, да, Юнги? Такая же, как и все вы, омеги, жалкая текущая сука. Гордый такой был, да? Нос от меня воротил? А сейчас?
И сильные, почти болезненные шлепки по горящей от жара коже половинок, из-за которых после было больно сидеть, потому что Ёнхун бил его много, не жалея, покрикивая и постанывая от удовольствия.
А потом были и болезненно-приятные толчки от того, что альфа, заставив Юнги уткнуться лицом в скрученное и мокрое бельё на постели, драл его жёстко, без чувства и жалости, продолжая шептать:
— Я буду тебя ебать так, что ты сесть потом не сможешь, Мин Юнги. Ты запомнишь меня навсегда. Я за каждое твоё ядовитое слово тебя отомщу! Сука тупая! Блядь высокомерная! Вот так! И ещё!
Удар следовал за ударом, но Юнги так хорошо было от того, что естество альфы было в нём, он настолько не в себе был, что ему сладко казалось каждое касание жестокого альфы.
А тот всё не унимался:
— Вот так! Ммм... Как же в тебе хорошо! Кажется, повредил тебя... Но это ничего, это заживёт. Заживёт до нашего следующего раза, когда я приду — и ты покорно откроешь мне дверь, разденешься и раздвинешь ноги, да, Мин Юнги? Так ведь теперь и будет, м? Будешь течь для своего альфы? Как захочу — моим будешь, да, омежка? Послушным мальчиком станешь? Шлюшкой моей покорной, да? Кому ты, кроме меня, теперь нужен-то? Думаешь, если воспротивишься, я скрывать что буду? Думаешь, никто не узнает, что гордец Мин Юнги ползал передо мной на брюхе и умолял трахать его пожёстче?
Ёнхун склонялся к нему, а он пытался ответить, но не мог, продолжая стонать, принимая тяжкие, резкие толчки альфьего естества, растягивающего его, наполняющего изнутри и успокаивающего мучительную боль проклятой течки. Увы, слишком хорошо помнил он потом, как лишь мычал и тряс согласно головой на все эти глумливые и жестокие слова. На всё был готов, лишь бы альфа продолжал его драть, потому что омега внутри истекал слюной по могучему, сильному телу, которое прижимало его к постели и дарило такое нужное наслаждение, смешанное с болью.
Разве можно было это забыть? И Юнги помнил.
Помнил и просыпался, содрогаясь от рыданий. Ёнхун заходил часто, настойчиво колотил в его закрытую дверь, часто пьяно стонал под ней, кляня дивьего омегу, который украл его покой и не давал жить. Юнги же смотреть на него не мог, запах альфы — горелое дерево — тошноту вызывал, с души воротило Мина, когда он видел красивое, но ненавистное лицо До Ёнхуна. И кроме как насильником, не мог он его никак называть.
Ёнхун не ожидал, что всё так будет, он думал, видимо, что Юнги на самом деле будет его послушной шлюхой. Хотел отомстить, заставив обслуживать себя в обмен на хоть какую-то возможность жить в деревне: с дарами приходил, суму с мясом принёс, пару шкур добротных притянул, чтобы показать омеге, как будет ему хорошо под альфой жить. Только Юнги плюнул ему в лицо, толкнул изо всех сил и захлопнул дверь перед его носом, не сказав ни слова. Потому что говорить было не о чем. Он бы лучше умер с голоду, чем лёг бы снова под этого дивьего сына с его насмешливой и самодовольной улыбочкой.
Ёнхун же был страшно изумлён и разозлён тем, что Юнги так дерзко ему отказал.
— Что же ты делать будешь, Мин Юнги? — крикнул он и изо всех сил ударил кулаком в дверь, закрытую перед его носом. — С кем будешь, сучий омега? Кто на твою разъёбанную дырку-то теперь посмотреть захочет?
Юнги сидел на кухне своего домика и, сжимая кулаки, смотрел в стену, пытаясь унять в себе боль. "Не реветь! — думал он, прислушиваясь к ругани альфы за дверью. — Не реветь! Всё пройдёт, всё закончится... когда-то".
Только вот не заканчивалось. Рассвирепевший альфа, который так ничего и не добился от упрямого омеги, растрепал всем, что отодрал недотрогу Мин Юнги в его течку. И на подробности не поскупился. Не то чтобы для кого-то это раньше было такой уж тайной, но явленное вот так, бесстыдно, уже не могло просто пройти стороной.
Соседи повздыхали на горячность альфы, но простили его: молодой, в соку, а алой ленты и впрямь не было на двери этого странного Мин Юнги. Так что виноват был омега — это ясно было всем. И многие стали ещё холоднее к Юнги, осуждали его, что соблазнил течными ароматами своими почти жениховствующего альфу. И взглядов Юнги теперь ловил на себе больше, да всё косых, злобных, презрительных. Ох, умели в их деревне показать человеку, что он виноват. Умели.
Поэтому никто не остановил Хан Согё, который, встретив как-то Юнги перед дверью в хлебную лавку, молча подошёл и дал ему звучную и жёсткую пощёчину. А потом ещё одну. И ещё. Разговаривать с Юнги, который от третьего удара упал, не стал. Не достоин. И люди, что были вокруг, лишь головами покачали и вздохнули. Заслужил. Обручение Согё с Ёнхуном расстроилось, Голова До рвал и метал, но что он мог поделать? Семья Хан отказала строго и однозначно: посчитали, что Ёнхун опозорил себя, связавшись с одиноким омегой. И течка оправданием не стала.
Только вот Ёнхуну было, видимо, наплевать. Ходил он к Юнги часто, хотя и всё с одним исходом. Юнги же ждал, когда альфу попустит и он отстанет от него. Терпеливо сносил юноша всё, что говорилось за его спиной, питался только огородом и тем, что было в запасе, да ещё вот из лесу, что мог, приносил. Потому что отказались от его товаров постепенно все: никто не хотел приходить к нему на двор и иметь дело с опозоренным омегой. Да и с полупьяным буяном-альфой там можно было столкнуться. Так что почти не было у Мина, чем жить.
И после очередной большой охоты не пошёл он на делёжку: стыдно было в глаза людям смотреть и руку за долей в добыче протягивать. Остался без мяса. Но это его не очень-то беспокоило: есть не хотелось почти совсем, хотя чувствовал он себя всё хуже и хуже.
Ёнхун же скоро сменил злобу на просьбы, а потом — и на мольбы.
— Не отпускаешь меня, Юнги, — выговаривал он, сидя на крыльце с бутылью хмельного и делая гулкие глотки часто. — Не отпускаешь, сука... Губы вижу твои, глаза твои медовые, сладкие... Дивий лис... Пусти, а? Пусти меня! Ласковым буду, задарю всем, что пожелаешь... Замуж позову, как и обещал, слышишь? Юнги... Открой! Открой мне, стань моим, признай меня, прошу...
Но Юнги не мог. Он вроде и понимал, что должен принять этого альфу, что иного пути у него нет: никто теперь точно не подойдёт к нему, когда их связь так откровенно и грязно была выставлена напоказ всей деревне. Но... не мог. И ужасался тому, что Ёнхун, видимо, совсем потерял себя: готов был перед ним на коленях стоять, умоляя принять.
Юнги даже как-то пытался уговорить себя хотя бы попробовать что-то с альфой, хотя бы выслушать его. Но Ёнхун, как только увидел, что омега дверь открывает, вскочил и ринулся на него, сжал в руках и застонал, жадно вдыхая у шеи. У Юнги вывернуло всё внутри, сердце забилось в горле, а грудь пронзило болью. Нет! Никогда! И он изо всех сил снова оттолкнул Ёнхуна, который скатился с крыльца. Дрожащими пальцами Мин едва справился с запором и рухнул на колени перед дверью. Не мог. До дрожи, до судороги — не мог. И не сможет никогда.
А потом понял, что беременен. Вернее, даже не понял — смог признать это. Хотя отбрыкивался от очевидного какое-то время. Утренняя дурнота, слабость и постоянные слёзы, тяжесть внизу живота и частые позывы — всё это не могло пройти мимо него как травника, однако он пытался себя уговорить, что не могут быть к нему небеса вот так жестоки. Оказалось — могут. Он не помнил, чтобы Ёнхун его вязал, но, возможно, это слилось с тем, что он забыл. Да и бывало такое, что без вязки несли молодые здоровые омеги. Первая, "жадная" течка, несдержанный сильный альфа...
В тот день, когда он, рыдая на коленях, принял то, что опозорен окончательно, что не будет у него больше в жизни ничего хорошего, к нему постучались. Он едва встал, быстро отёр слёзы и пошёл открывать.
Оказалось, это пришёл Голова До Бохён. Вошёл в его домишко, как к себе домой, уселся напротив застывшего перед ним Юнги на лавку и окинул худенького, бледного, заплаканного омегу тяжёлым взглядом, полным мрачной решимости.
— Вот что, Мин Юнги, — сказал он. — Хватит позорить моего сына и позориться самому. Не такого я зятя себе хотел, не такого желал сыну будущего. Но Хун с ума сходит. Уж не знаю, чем его ты, такой... неприглядный, приворожил, как смог голову задурить, а вот нехорошо ему без тебя. И только тебя и надо. Мы с мужем уже как ни отговаривали, и к старому Ёну водили в Залужье, и поили травами — никак не может очухаться этот дурной альфа. Всё о тебе ноет. Так что выбора нет: ты будешь его мужем. Беру тебя себе в дом, так и быть.
Бохён, как начал только говорить, ноздрями всё трепетал, разнюхивая будущего зятя. А Юнги после утренних своих печалей, измученный, не обмывался ещё... Бохён вдруг встал и резко шагнул к нему, грубо ухватил за плечи, приподнял — альфой он был здоровым, сильным, что ему тот Юнги — и втянул воздух носом у его шеи. Юнги рванулся из его рук, да поздно было.
— Ты понёс от моего сына, Мин Юнги? — тихо спросил Бохён. Его глаза блеснули злобой. — Ты... Бесстыдный омега! Немужним забрюхател — и гонишь альфу, что готов взять тебя себе? Сам же знаешь, что он не обязан нести за тебя ответ, раз ты сам позволил ему обневолить тебя в течку! А ещё носом крутишь?! Мучаешь моего сына?! Да стыд-то в тебе есть хоть какой? Ты парня довёл до трясучки, а должен ноги ему мыть и воду пить, что он тебя не бросить хочет — приветить честно, по-хорошему! Да ты...
Юнги, наконец, смог очнуться от этого нападения и вырваться.
— Никогда! — яростно крикнул он, отскакивая к стене. Все слова, что говорил Бохён, били его жестоко прямо в сердце. — Никогда я не буду с ним! Он меня обневолил? Он изнасиловал меня! Знал, что никогда не приму его, что ненавистен мне он до трясучки — и пришёл! Напал, когда я ничего не понимал, а сейчас козыряет этим? Сукой и шлюхой зовёт? Ребёнок? — Юнги страшно оскалился. — Никакого ребёнка нет! Это вам причуялось, Голова! Не может быть у меня никакого ребёнка от вашего сына!
— Но он есть! — гневно зарычал в ответ альфа. — Я чую его! Ты не посмеешь...
— Нет его! — взвизгнул Юнги, яростно ударяя себя в грудь. — Нет! Нет! Нет!
Бохён снова шагнул к нему, но омега оказался ловчее и быстро метнулся из кухни — наверх, на чердак. Сидел там до вечера, пока Бохён, пытавшийся его образумить, не ушёл. Все слёзы выплакал на том чердаке Юнги. Всю боль свою, всю обиду изливал — да так и не излил до конца: тягость, что была в его душе, никуда так и не делась.
А когда укутало округу плотным покрывалом ночи, он спустился в кухню, достал заветный сбор из трёх проклятых небесами травок и сварил себе нужное зелье. Дрогнул лишь раз в его руках заветный стакан, прежде чем он, обжигаясь, выпил всё до капли.
Через время — короткое, прошедшее в мучительном ожидании, скрутило его болью так, что он закричал. И ту же зажал себе рот. Ещё не хватало соседей разбудить. Всё тело его ломало, словно кто-то кость за костью дробил ему, а в животе раздирало всё диким дивьим огнём. И когда пошло кровью сзади, понял Юнги, что всё получилось, как он и хотел. И больше нет в нём следа ненавистного Ёнхуна.
Однако что-то он в зелье сделал, видно, неправильно. Потому как не смог после муки подняться, ослаб так, что отключился на полу кухни. Так его и нашли родители Ёнхуна, которые пришли на следующее утро поговорить с ним о сватовстве.
Увидев, в каком состоянии омега, До Ухи, папа Ёнхуна, сразу всё понял. Криком закричал, проклиная поганого травника, который сначала приворожил его несчастного сына, а теперь убил его нерождённого внука. Бохён же плеснул в лицо Юнги холодной водою, а когда тот очнулся, дал ему такую затрещину, что Юнги снова потерялся в бессознанье.
Таким его и заперли в Холодном доме в ожидании скорого, но правого суда, который не будет к нему нисколько милосердным. Потому как жестоко каралось то, что сделал с собой Юнги. Не прощали в деревне омег, что избавлялись от зародышей, потому что это грозило самой жизни и считалось противлением воле небес. И чтобы никому неповадно было делать с собой такое, каралось это жестоко: избиением плетьми до полусмерти, тяжкими работами на общих деревенских полях в пользу общины на скудном пайке, позорным столбом под палящим солнцем или на холоде. А иногда избиением и изгнанием с расчётом, что не выдержит и умрёт искалеченный омега, дерзнувший так открыто пойти против воли альфы, который дал ему дитя, и небес, которые благословили его понести. Обневолен ли был омега в течку, изнасилован ли кем, просто возможностей у него не было вырастить дитя достойно — было неважно. Смог понести — должен был родить. Избавление от плода было табу. Страшным и нерушимым. И Юнги это знал. Пошёл на это осознанно и был готов нести ответственность.
Очнулся он на вонючей соломе Холодного дома от того, что кто-то плескал ему в лицо водой. Он открыл глаза и сначала подумал, что ему снится страшный сон. Перед ним на коленях сидел Хан Согё. Он пристально смотрел на Юнги и, когда увидел, что тот пришёл в себя, тихо сказал:
— Тебя хотят убить. Избить до полусмерти и пустить в чащу леса. Семья До на всех углах кричит, что ты лишил их наследника, а Ёнхун хотел повеситься в сарае, когда узнал, что ты сделал. Еле откачали.
Юнги молчал. В душе ничего не ответило на слова Согё. Холодно было там и пусто. Всё внутри словно умерло вместе с тем, что вышло из него этой ночью. Согё, не дождавшись от него ответа, продолжил:
— Тебе надо уходить. Я выпущу тебя.
— Меня стерегут, — не поднимая глаз, возразил Юнги. — Оставь меня. Тебе-то что.
— Я выпущу тебя, — упрямо повторил Согё, — и ты исчезнешь, сбежишь. А сдохнешь от рук деревенских — Ёнхун не простит никому твоей смерти. Коли сам уйдёшь, может, он очнётся и...
Юнги кинул на него исподлобья пристальный взгляд. Согё был бледен. На его прекрасном лице было страдание и боль. "Любит, — с горечью подумал Юнги. — Этот несчастный любит этого блядского альфу. Они могли бы быть счастливы, кабы не я".
— Хорошо, — ровно ответил он. — Если можешь — выпусти. Уйду быстро, никто не узнает.
***
Погоню он почуял, когда ветер донёс до него лай собак. Загонщики. Значит, на него объявили охоту. Но зачем? Юнги быстро стал собирать духовитую лесную синьмянку и натирать ею шею, запястья и щиколотки. А потом кинул несколько цветков себе в исподники. После выкидыша он ещё пах сильно, так что собаки могли его почуять. "Зачем? — с тоской подумал он. — Что им я? Ушёл, исчез — избавил от необходимости возиться со мной. Зачем хотят назад меня вернуть? Убить своими руками?" Согё дал ему с собой мешок с кое-какой едой, сменой самой простой одежды, секалом для огня, большим охотничьим ножом и котелком. Продуманный омега. Умный. Торопил, проводил до лесу. Очень хотел убедиться, что исчезнет из его жизни проклятый Мин Юнги навсегда. И Юнги хотел исчезнуть. Он шёл, куда глаза глядели. Шёл, пока держали ноги. Видимо, хитрость с синьмянкой удалась: вскоре он остался один в тиши леса. Заблудиться не боялся: слишком многое ему подсказывало направление — спасибо папе и его урокам. Через несколько дней блуждания вышел к какой-то большой дороге и пошёл вдоль неё, прячась за деревьями. Набрёл на селение, где добродушный старичок, в чей домик на окраине он попросился на ночлег, потому что продрог и измучился, пустил его охотно. Дал гостю и в баньке попариться, и поесть просто, но вдоволь, и отдохнуть на удобной подстилке из душистого сена в тёплом доме. Подсказал, как добраться до следующего селения. Куда идёт и где остановится, Юнги не знал. Чем займётся — тоже. Он шёл и шёл, лишь бы уйти как можно дальше от своего ставшего таким неприветливым дома. Бродил до конца лета, а потом слёг с болезнью в небольшом селеньице почти у гор. Благо, повезло ему: жители там были добрые, приютила его пожилая пара. Расспрашивать долго не стали, увидели, что плохо молодому омеге — стали лечить, не дали сгинуть. Юнги метался в жару, стонал, бредил. А когда очнулся, понял, что, видимо, в бреду много всего наговорил. Сурово смотрели на него альфа и омега и, как только он встал на ноги, попросили поскорее покинуть их дом. И здесь осуждали тех, кто пошёл против своей судьбы. На дворе был конец зимы, но метели порой всё же лютовали. Однако и это не стало поводом, чтобы дать Юнги отсидеться в их деревне. Словно от прокажённого, от него хотели избавиться как можно скорее. И он их понимал и не осуждал. У него душа была пустой, и в глазах, верно, это отражалось. Он и сам чувствовал себя выпотрошенным, неспособным на что-то светлое и доброе. Словно льдом была покрыта его душа, и он был благодарен небесам за это: то, что он бы чувствовал, если бы не этот лёд, наверно, его бы убило. И нет, он не жалел ни о чём, просто не было у него больше ничего в жизни, из-за чего стоило бы двигаться дальше. Но он шёл вперёд, природное упрямство толкало и толкало его, заставляло передвигать ноги. После болезни кое-что изменилось. Стало труднее. Душа, растревоженная телесной немощью, словно стала подтекать тоской. Он чувствовал, что ему больно, что ничто его по-прежнему не радует, но тяжелее дышать и до дрожи страшно от того, что он и сам не знает, что его ждёт. Так что и соседом-то он был бы дурным, а уж в одном доме с ним, таким, жить, наверно, было и вовсе невыносимо. Вот его и выгоняли. Вежливо, но выгоняли. Дали ему, правда, напоследок, хорошей еды, зимнюю одежду и честно посоветовали уходить за ближайшие горы: нигде здесь он с таким прошлым пристанища себе не найдёт. И покоя тоже. — А что же там, за горами? — горько усмехаясь, спросил Юнги. — А там в основном земли волков, — коротко ответили ему. — Есть и людские деревни, конечно. Волки, кстати, привечают людей. И омеги людские у них в цене. Юнги передёрнуло от отвращения. Волки? Как тот, который отнял у него отца? В душе трепыхнулся страх и тоска. Но выбора не было. И он, вежливо поблагодарив старичков, которые даже не улыбнулись ему в ответ, пошёл дальше — к горам.***
Как ни странно, после того как он перешёл в невысоком месте горы, ему стало везти. И солнце улыбалось ему, пригревая, так что он перестал мёрзнуть, и две первые деревни попались человечьи. В одной он даже смог остаться на две седмицы, чтобы помочь в первых полевых работах. Заработал себе три тяжёлые монеты и прикупил хорошие сапоги. Никто там не лез к нему с расспросами, никому не было дела до его прошлого. Время было горячее, подготовка к весенним работам, так что таких, как он, пришлых работников, было много. Однако когда ему предложили задержаться и дальше, он отказался. Что-то уверенно влекло его из этих мест, словно сердце, больное, неспокойное, вдруг очнулось от томительной спячки и позвало за собой. Да и пара местных альф, что работали вместе с ним на переборке остатков в общих закромах, смотрели уж очень сладко. Видимо, слава пришлого омеги, свободного и оттого казавшегося доступным, не давала им покоя, так что они уж очень хотели познакомиться поближе. А Юнги воротило с души от одного взгляда на их похотливые улыбки. Он прекрасно понимал, что выглядит ужасно, что от прежнего него сейчас не осталось ничего: он страшно исхудал, был бледнее обычного, тусклый взгляд и серые, обветренные губы — кого они могли привлечь? Да и в запахе его прочно поселилась горькая печаль, которую он и сам мог расчувствовать. И поэтому заигрывать с ним могли только совсем уж отчаявшиеся добраться до хотя бы какой-нибудь омежьей задницы альфы. Но Юнги трясло от одной мысли о том, что они приблизятся и протянут к нему свои руки. Так что он поблагодарил щедрых хозяев за плату и ушёл на рассвете, когда вся деревня ещё спала. Шёл долго, дорогу то лес подсказывал, то вдруг выныривавшие откуда ни возьмись тропинки. И как-то к вечеру он набрёл на одиноко стоящую недалеко от опушки леса, но ещё в тени густо растущих деревьев и кустов избушку. Маленькую, темную и явно давно заброшенную. Вдалеке светились огоньки какой-то деревни, в которую он и спешил, чтобы не застала его в лесу тьма. Однако мимо этой избушки отчего-то пройти не смог. Неуверенно поднялся он на старенькое скрипучее крыльцо и толкнул дверь. Она отворилась с тихим, словно старческий голос, скрипом, приглашая в пыльную и почему-то тёплую тьму. Юнги неуверенно шагнул и замер, ожидая, когда глаза привыкнут к этой тьме. Проясневшим взглядом увидел он скудную обстановку: большой стол, стоявший отчего-то посередине небольшой комнаты, тяжёлое ложе в углу, крытое чем-то неясным, небольшой покосившийся шкап и что-то ещё в другом углу, чего он не смог разглядеть: то ли сундук, то ли лавка. Из этой комнаты он увидел одну дверь, которая вела, наверно, в кухню или чулан, а под окном стояла ещё одна лавка. Юнги сощурился, пытаясь понять, почему ему вдруг захотелось остаться здесь до света. Каким-то странным, робким уютом повеяло на него от всего этого — давно оставленного людьми, заброшенного и покрытого пылью. "Мне бы бояться, — горько усмехнулся он про себя, — а кажется, что милее этого убогого домишки мне ничего в жизни не найти. Такой же пустой и унылый, как моя душа. И моё будущее. Что же... Завтра посмотрим, есть ли хозяин у этой избы". Он сгрузил свои пожитки в большой заплечной сумке в угол, подошёл к ложу и осторожно опустился на него, принюхиваясь. Пахло старой пылью, чем-то тканым, но ничего особо неприятного не было. Так что Юнги осторожно улёгся и прикрыл глаза. Заснуть он не надеялся: в чужих местах он почти не мог уснуть. Однако, к его тающему изумлению, томный, тяжёлый сон укрыл его, не успел он хорошенько устроиться на твёрдом и не очень приветливом ложе. Уснул омега глубоким, бесцветным, благодатным сном. И впервые за долгое время его не преследовали во снах хищные глаза Ёнхуна и ощущение толчков внутри горящего от желания тела. И когда на следующее утро он проснулся отдохнувшим и относительно бодрым, то понял, что останется здесь надолго.***
Обращаться к людям, а тем более волкам ему не хотелось совсем. Однако нужны были товары, без которых приходилось плохо. Соль, например, ткань или крупы. Так что, приведя в порядок дом, обследовав местность и поняв, что деревенские здесь, в этой части леса, редкие гости отчего-то, он решил на следующий день сходить разведать, что да как в ближней деревне, огни которой и приманили его сюда. Однако ночью разразилась гроза, а потом дождь шёл три дня. Крыша старой избушки на третий день не выдержала — потекла, и Юнги пришлось в самый ливень подниматься на неё, чтобы хоть как-то прикрыть дыру большой доской. Молоток и гвозди он с большой благодарностью к небесам нашёл, когда перебирал те богатства, что оставил ему прежний хозяин заброшенной избушки. Так что крышу худо-бедно он починил, однако промок до костей, и его попытки согреться в доме у очага не спасли. Наутро он едва смог открыть глаза, всё тело ломило и сотрясало тяжким, хриплым кашлем. У Юнги был запас трав на такой случай, однако не было воды, чтобы заварить настой. И, мучительно постанывая от боли в пояснице и спине, натужно кашляя и вытирая текущий нос рукавом, он пошёл со своим котелком за водой к ручью, который нашёл недавно неподалёку. Буря много бед наделала: повалила тонкие, неокрепшие деревья, занесла обломанными ветвями тропинку, по которой Юнги обычно шёл к ручью, переломала кусты, с которых он думал собрать неплохой урожай лесной малины. Юнги горевал особенно по последнему: малину он обожал всей душой. До ручья он дошёл с трудом и присел было дух перевести, как вдруг услышал тонкое, жалобное поскуливание. Сначала решил, что прислышалось. Откуда здесь кто? Здесь и зайцев-то он не видел ни разу пока, собирался за ними дальше в лес ходить с силками. А тут... Но звук повторился, стал надрывным, словно тот, кто плакал, страдал от усиливающейся боли. Юнги было очень плохо, голова мутилась от шума, глаза слезились, горло раздирало острым репьём, когда он сглатывал, — ему точно было не до чужой боли. И однако... Скулёж вдруг сорвался на тонкий отчаянный всхрип, словно тот, кто звал... звал его, наверно, — может, учуял, может, услышал его возню — потратил на этот зов последние силы и затих. Отчаявшись или же обессилев. И Юнги заставил себя встать. Медленно, проклиная себя и того, кто его потревожил, он поплёлся туда, откуда услышал зов. Почти не разбирая дороги, мирясь с хлещущими его мокрыми ветками, он шёл и шёл... Ему казалось, что прошёл он много, однако, как потом понял, — только показалось. Когда он вышел к густым зарослям колючего шайтанника у трёх больших сосен, то замер, не веря себе: под кустами, очевидно, запутавшись всклокоченной шерстью в шипах, на боку лежал чёрный, как смоль, волчонок. Он был грязным, покрыт был чем-то влажным, судя по запаху — кровью. Голова его с закрытыми глазами, лежала на земле — и не шевелились ни уши, ни чуть оскаленная пасть. Казалось, что он хотел забраться под кусты, а потом не смог выбраться из них сам, потому что был ранен или.. заболел? Волк... Юнги помотал головой, стараясь отогнать снующих перед его глазами чёрных мушек, и всмотрелся: волчонок был необычный. То есть он был... слишком большой для волчонка, однако по тому, как выглядел, был именно волчонком, а не волком. Юнги тяжело вздохнул и хрипло закашлялся. Волчонок дрогнул ушами, медленно открыл глаза, и Юнги чуть не задохнулся, едва удержав в себе крик: глаза у зверя были прозрачно-золотыми, небывалой красоты, и они немного светились в наступающих сумерках. "Оборотень! — щёлкнуло в голове. — Уходим! Этот... он — оборотень!" И Юнги было уже начал разворачиваться, чтобы уйти, но тут волчонок приподнял голову и тихонько заскулил. Он звал. Он просил не бросать. Он умолял помочь. Юнги ненавидел волков. Он никогда не видел ни одного, но ненавидел их всей душой. И помогать никому из них точно не хотел, но... Но оставить этого зверя вот так — откровенно обрекая на смерть, причём мучительную, долгую... Нет, он не мог. Так что всё внутри него подобралось, он сцепил зубы, чтобы не застонать от тягости, и пошёл к проклятым кустам. Воевать с шайтанником ему совсем не хотелось, но волчонок явно запутался крепко, так что просто так вытянуть его из кустов было трудно, до дивьей трясучки трудно! — Держись, волк, — прошипел Юнги, старясь не смотреть в засветившиеся странным безумным светом глаза зверя, — сейчас будет больно. Он со всей возможной осторожностью потянул, начиная медленно, клочок за клочком высвобождать из-под коварных кустов шерсть волчонка. Тот хрипло рыкнул, снова заскулил, а потом и завыл, когда дело дошло до его задних лап, подушечки которых были все раскромсаны острыми шипами. И только густая, очень жёсткая шерсть спасла сами лапы от такой же участи. Видимо, волк влетел в кусты, спасаясь от чего-то или испугавшись кого-то, и в этом страхе не понял, что попал в плен к жестокому врагу. А потом силой пытался вырваться — раненый, ослабленный — и тем самым сделал себе только хуже. Юнги возился с волчонком долго, хотя тот, почувствовав, что может двигаться, стал ему помогать. Однако он был очень слабым, лапы его разъезжались, он лишь тяжко дышал странным, горячим духом Юнги в щёку и шею и жалко поскуливал, когда было особо больно. Как только Юнги потянул его заднюю левую лапу, волчонок отчаянно взрыкнул и прикусил его плечо зубами, словно останавливая или прося быть осторожнее. Юнги шикнул на него — он разжал пасть. Мин же, исцарапав себе руки окончательно, залез ими в куст и осторожно стал вытягивать лапу, ощущая под пальцами раны. Видимо, волк повредил её ещё до знакомства с шайтанником. Зверь хрипло скулил, закатывал глаза, но больше зубами не хватался, позволив омеге вытянуть его лапу и ободрать с неё колючки репыша, который рос между кустами шайтанника. Последним Юнги освободил хвост, с набившимися колючками, с подранным подшёрстком, но по-прежнему пышный и очень красивый. Полюбоваться им, однако, Юнги вдоволь не смог: тело болело настолько, что он и сам был готов лечь и скулить. Все руки его были в крови — и его собственной, и волчьей. В голове мутилось, в глазах стоял туман, дыхание спирало, мучительный кашель душил его, когда он, вытащив, наконец, волчонка из плена шайтанника, без сил опустился на землю и прислонился к шершавому стволу огромной сосны. Юнги закрыл глаза и искренне пожелал сдохнуть — так больно и тяжело ему было. "Вот так... в лесу... — рвано крутилось в его голове, — хорошо бы... Больше... не могу.. не мо..." Чем-то горячим и мокрым повело по его правой руке, и у него не было сил даже на то, чтобы вздрогнуть и отдёрнуть руку. Он лишь приоткрыл глаза — и захрипел от ужаса: волчонок подполз к нему и жадно, прикрыв глаза, слизывал с его рук кровь. "Сожрёт! — задыхаясь, подумал Юнги. — Сожрёт, чтобы подкрепиться, и... Он меня сейчас... Сдохнуть — да, но не так, нет! Только не в пасти... не... так... что?" Волчонок, привстав на дрожащих передних лапах и склонив голову, снова и снова водил языком по его истерзанным шипами рукам — и от этого боль как-то странно притуплялась. Кровь он слизал, и сейчас явно просто покрывал руку с алыми уродливыми царапинами своей слюной. Юнги содрогнулся от отвращения, однако дёрнуться не посмел. И волчонок, поскуливая, видимо, от боли, переполз к его левой руке, чтобы так же вылизать её и укрыть своей противной, но... лечебной? — слюной. Юнги поймал взгляд золотых глаз — и волчонок замер, словно всматриваясь ему в самую душу — таким пронзительным и светлым был этот взгляд. — Кто ты? — тихо прохрипел Юнги. — Чего тебе надо от меня? Ты... Уходи, я ведь тебя... освободил. Убирайся... оставь меня!.. Волчонок вдруг заморгал, и из его глаз скатились две слезы. Юнги чуть не задохнулся от странного, давящего чувства: словно он обидел невинного ребёнка, словно котёнка пнул. Волчонок тихо и коротко проскулил и вдруг дёрнулся к Юнги и положил свою тяжёлую, покрытую засохшей кровью голову ему на колени. Мин замер, не понимая, что ему делать, а волчонок закрыл глаза и тихо заурчал. От него струилось мягкое тепло, его шерсть, грязная и покрытая кровью, тем не менее была словно покрывало: дарила жар юного тела. Юнги вдруг понял, что замёрз: борясь с шайтанником, он вспотел, а сейчас вечерний ветер овевал его и без того изломанное болезнью тело и заставлял ёжиться. — Мне над... хрр... Мне надо домой, — с трудом выговорил он. — Эй, ты... Оборотыш... Домой мне надо... Уходи, слышишь? Волчонок в ответ проскулил жалобно-жалобно, так что Юнги закатил глаза и сказал уже по-настоящему раздражённо: — Да чего ты хочешь-то от меня? — Он снова надсадно кашлянул и вдохнул несколько раз, чтобы набраться сил. — Я за водой сюда пришёл... А тут ты. Я замёрзну тут. Я не смогу быть с тоб... с тобой всю ночь. И не смогу тебя на себе тянуть домой, понимаешь? Болею... Плохо мне. Ты хоть и маленький, но такой тяж... Он снова зашёлся кашлем. Волчонок поднял голову. Его чудные глаза затуманились странной молочной дымкой, он широко облизнулся ярко-красным языком, потом снова и снова. И вдруг пополз на Юнги, словно желая взобраться ему на руки. Юнги сдавленно вскрикнул, но волчонок лишь упёрся лапами ему в бёдра, рывком подтянул тело, которое двигалось с трудом, и вдруг прихватил зубами завязки на рубахе омеги, свисающие на длинный жилет. Юнги попытался оттолкнуть наглеца, но тот вдруг оскалился и зарычал, так что Мин испуганно убрал руки. Волчонок же, воспользовавшись его растерянностью, рванул завязки увереннее, и они разошлись, открывая глазам бледную грудь омеги в вырезе рубахи. — Чего ты делаешь? — в отчаянии прошипел Юнги, понимая, что бороться с волком сейчас не сможет ни за что. — Отпусти меня, а? Чего тебе? Я же тебе помог? Ну, найди кого-то дру... го... го... что ты дела-а-аххх... сс-у-ук... что?! Горячий волчий язык жадно лизал бледную кожу, покрывая её всё той же слюной, волчонок урчал всё громче, его глаза золотились из-под прикрытых век: ему явно это доставляло удовольствие. Он так же мокро вылизал горло Юнги и снова вернулся к груди, забираясь языком под рубаху. Мин замер, прикрыв глаза. Вначале — от ужаса: он был уверен, что сейчас это чудовище вцепится ему в горло, чтобы выпить крови и взять нужные ему силы. Но потом... Это странное ощущение от шершавого жёсткого языка, этот странный, звериный, острый запах, это тепло... О, да, от этой странной, дикой волчьей ласки Юнги становилось всё жарче — словно кровь его бежала по жилам быстрее и разогревала измученное тело, даря ему силы. Но когда волчонок вдруг потянул подцепленную когтем рубаху в попытке её порвать, Юнги очнулся и возмущённо вскрикнул: — Нет! Пусти, сукин сын! Она у меня одна! Ну-ка!.. — И он, неожиданно даже для себя, вдруг стиснул волка руками и... повалил его набок, освобождаясь из его объятий. Волк коротко взвыл: видимо, Юнги задел повреждённую заднюю лапу, но омега не поддался жалости, хотя сердце кольнуло. Он вскочил на ноги и с удивлением почувствовал, что ему ничуть не холодно больше. И та дикая тяжесть, что сковывала его грудь с утра, вроде как немного отпустила, да и горло больше не дерёт так сильно. Он не знал, что и думать, да и некогда ему было думать об этом: ему надо было решать, что он будет делать с волком, который лежал у его ног, тихо скуля, тыкался в его колени и слабо пытался удержать его, цепляясь лапой за штаны. — Пусти, — сказал Юнги, дёргая ногой. — Порвёшь — я тебя самого порву. Х-кха... Значит, так. Идти ты не можешь. Кха-кха... — Волк выскулил что-то печальное, но потом вдруг напружинил тело и, шатаясь, встал на лапы, подтягивая к животу заднюю, повреждённую. Юнги с облегчением выдохнул. — Хорошо. Тогда давай потихоньку: сначала к ручью. Мне надо воды набрать, а потом я тебя заберу к себе. Надо посмотреть... кхма-акха... что там у тебя... с лапой. Давай, зверь, постараемся. Я не смогу тащить, но будем идти медленно. И он неловко погладил волчонка по чёрному лохматому загривку. А зверь вдруг снова хрипло выскулил и потёрся большой своей головой о его бёдра. И от этого Юнги вдруг стало до смущения приятно внутри. "Может, всё же не оборотень? — растерянно подумал он. — Такой ласковый... Хотя бывают ли обычные волки такими?.. Вот, дивья забота... И что мне с тобой теперь делать?"***
Лапа у волка была вывихнута и подрана: видимо, когда запнулся, он перелетел через какую-то острую корягу и подрал себе ещё и бедро. Юнги, едва двигаясь, так как поход к ручью и тяжёлый котелок, полный воды, отняли у него последние силы, заварил себе нужные травы, а также, едва шевеля руками, натолок волчонку облегчающей мази. Кроме собственного второго исподнего, ткани у него не было. Так что он, стараясь не думать, как это смотрится со стороны и что он будет делать дальше, порвал его на повязи и, наложив мазь на лапы, замотал их. Волчонок не сопротивлялся, лишь когда мазь начала припекать, — а было у неё такое свойство — стал тихо поскуливать и украдкой дёргать лапой, пытаясь снять повязь. — Только попробуй, кха-кха... — грозно прошипел на него Юнги. — Я тебе своё... мм... ценное дал! Только попробуй снять. Волчонок жалобно повыл, а потом, неловко цокая когтями по дереву, взобрался на ложе Юнги, на котором тот лежал, совершенно обессилев, и улёгся ему под бок. — Слезь быстро! — Юнги пытался сказать это злобно, но вышло скорее жалобно. — Ты... ты не смеешь! Ты вообще кто, а? Чего тебе надо? Ты же не... кха-кха-кха... Ты не собака, да? Ты — волк... Бля-я... Да чтоб тебя, сукин ты сын... — Волк вдруг грозно заурчал и толкнул головой его в бок. Юнги опешил. — Чего? Ты потолкайся мне ещё, мелкий! Ты... ты... Волк вдруг прижмурился и зевнул. Юнги судорожно поёжился, проглатывая все оставшиеся слова, что просились ему на язык: острые, словно ножи, зубы с длинными клыками, алый язык — это было на самом деле страшно, потому что было слишком рядом. Судя по пасти, волчонок был не таким уж и "мелким". — Л-ладно, — пробормотал Юнги, — хочешь здесь, спи здесь... Он закрыл глаза и постарался забыть, что лежит рядом с диким непонятным существом, которое обладало огромными зубищами и острыми когтями — и в то же время так мирно урчало, грея его своим боком. Да, от волка исходил просто-таки невероятный жар, словно Юнги грелся у приветливого и уютного огня. И, сам не понимая как, он стал невольно прижиматься к волчьему боку. Зверь не был против: Юнги сквозь уже пленявшую его сладкую негу дремоты ощутил, как волк мостится к нему ближе, прижимаясь всем телом к его бедру и плечу, а его голова так и норовила устроиться на плече омеги, томно мучая его тяжестью. Юнги становилось всё жарче, его размаривало, он вроде как сквозь сон чувствовал, что волк снова начал лизать его, но не был уверен, что ему это не приснилось. Ему вдруг стало тяжело, потому что волк навалился на него, укрывая собой, но при этом он чувствовал, что это так хорошо, так уютно, что, попытавшись пару раз столкнуть с себя тяжёлую тушку и поняв, что это бесполезно, просто крепко и глубоко уснул. Возможно, от огорчения. И снились ему всю ночь огромные, полные золотых сияющих звёзд глаза. Они согревали его, они ласкали его горячим взглядом, они обещали... что-то приятное обещали...***
Наутро Юнги чувствовал себя намного лучше, что было, конечно, просто поразительно, и он не знал, что и подумать. Да, отвар он себе сделал крепкий, но впервые в его жизни этот отвар подействовал так быстро. Однако кашель его почти больше не мучил, в груди и следа не было от тягости, горло саднило, но не так сильно, как раньше, а жуткие царапины, которые, как он думал, будут сходить долго, затянулись, словно им было не меньше трёх дней. "Правду говорили, что волки сами себя лечить умеют, — растерянно думал он, разглядывая себя и кидая украдкой взгляд на растянувшего посреди двора зверя, шерсть которого после купания в корыте тёплой воды, которую нагрел ему Юнги из дождевой, натёкшей в старую бочку, блестела на солнце, словно была переплетена золотыми нитями. — Только вот я-то не волк... Да и могло ли просто от его языка? Нет, облизал он меня, конечно, знатно... — Юнги содрогнулся от отвращения, вспоминая слюнявые волчьи ласки. — Но разве это так действует? Однако — вот ведь, даже спину так не ломит, как вчера... Надо же." А через день от хвори Юнги и следа не осталось. И даже как-то силы появились. Впрочем, может, это из-за того, что ему надо было теперь следить не только за собой, но и за своим... своим непрошеным гостем. Сам волк выздоравливал не так быстро, он не мог ходить в полную силу, хотя Юнги заварил ему большую миску хорошего отвара для силы, истратив на него все свои запасы, которые нашёл в своей суме. Он менял ему повязи на лапах и терпеливо уворачивался от зубов, когда волчонок, скуля и скалясь, пытался показать, что ему это не нравится. Правда, кусать — кусался, шалил, но в руки шёл послушно, а когда Юнги шипел уж очень злобно, виновато прижимал уши к большой бестолковой голове и виновато жмурил свои золотые глаза. Юнги ворчал, что вовсе не желал себе такого сожителя, что надо было оставить неслуха в лесу, однако всерьёз рассердиться на волчонка не мог. Наверно, потому, что зверь был... милым. Ну, да, милым. Юнги и самому это слово не нравилось, он хмурился и зло фыркал, если оно появлялось у него в голове, однако это происходило помимо его воли, когда он смотрел на чёрную, словно из шёлковых нитей сделанную шерсть волка, его диким мёдом сверкавшие глаза, пушистые очаровательные уши, живо отзывающиеся на всё, что с ним происходило. И даже пасть, полную острых зубов, он так порой приоткрывал, что, казалось, — улыбается он Юнги, а то и заигрывает с ним. Мин корил себя за богатое воображение и злился на то тёплое, что порой плескалось в его сердце к этому странному существу, которое нельзя даже волком-то было в полной мере назвать. Потому что это точно был не настоящий волк: уж слишком смышлёным, слишком хитрым и наглым он был для простого лесного зверя. Оборотыш — одно слово. Непонятно, правда, чего он не оборачивался в человека или не уходил, но Юнги сразу решил не морочиться этими вопросами. Пусть всё идёт, как идёт. Тем более, что и без всяких сложных вопросов в жизни было не всё так уж просто. Чтобы кормиться и кормить гостя, Юнги край надо было идти к людям, в деревню. Он, правда, опасался, что в деревне живут волки, однако выбора не было. Волки так волки, что же. Может, услышит, что у кого-то волчонок пропал — будет кому сплавить неслуха. Так он и сказал в сердцах зверёнышу, когда тот решительно отказался на пятый день обвязываться повязями с мазью. Все запасы были подъедены, так что Юнги всё равно надо было идти. Однако, услышав об этом, волк беспокойно завозился, зарычал и вдруг цапнул омегу за штаны зубами. Юнги, который чуть не опрокинул на себя миску с мазью, вскрикнул и сердито толкнул волчью морду от себя: — Чего тебе, зверюга неуёмная? Чего опять не так? Волчонок заскулил и заискивающе потёрся лбом о его бёдра, а потом уложил свою башку ему на колени, кося на него золотым глазом. Юнги нахмурился и прикусил губу. Все злые слова у него из головы как корова языком слизала, стоило ему поймать волчий взгляд. Так часто было, и это Юнги не нравилось, но поделать с этим он ничего не мог. Так что он лишь тяжко вздохнул и спросил: — Не хочешь, чтобы я туда шёл? — Волчонок согласно уркнул, и Юнги закатил глаза. — А что я могу поделать? Я бы и сам не видел никого — и хорошо было бы. Но мне нечем тебя кормить! Да и сам я как-то есть хочу. Тебе, чтоб поправиться, надо жрать мясо, понимаешь? Жирное что-то. У меня есть монеты, в закладку положил на чёрный случай. Сейчас вот пригодятся. Похожу там, посмотрю, что могу им предложить. Может, работу, может, ниток прикуплю — так вышивать буду. Мясца тебе принесу, слышишь? — Он мягко усмехнулся и почесал волку за ухом. Тот прикрыл глаза и тихо и ласково зарычал. — Всё рычишь и рычишь... Был бы у меня силок, я бы уже и в лес мог пойти, чтобы поймать зайца. Хотя они сейчас тощие пока. Надо идти. А то у меня всего и осталось — старая крупа, что здесь нашёл. Каши завтра наварить — и всё. Юнги вздохнул, столкнул тяжёлую голову со своих колен и отнёс на кухню миску. Когда вернулся, волчонок вроде как спал уже, тихо и смешно похрапывая. Юнги склонился над ним и вдруг, неожиданно даже для самого себя, робко потёрся носом о волчью морду, под правым глазом. Волчонок глухо заворчал и высунул из пасти кончик языка. Юнги засмеялся и улёгся рядом с ним. Почему-то было хорошо. На душе хорошо. И тихо и тепло на сердце.***
На следующее утро он проснулся в одиночестве и очень растерялся: обычно волк вставал позже него, а тут его не было рядом — и как-то сразу стало зябко, несмотря на тёплое приветливое весеннее солнце, что уже прокралось в комнату. Юнги несколько раз обошёл, словно потерянный, дом и двор — волчонка не было. Омега присел на крыльцо и зло стёр с глаз слёзы. Как они там оказались? Юнги не помнил, чтобы так уж разнюнился. На что он надеялся? Сколько раз он сам говорил, чтобы непослушный зверь уходил? А теперь что же? Ищет его? Этого оборотыша? Не смешно ли? Юнги не было смешно. Он вдруг почувствовал себя не просто обманутым — брошенным. И как только понял это — взвился, вскочил и с сердитым шипением стал собираться в деревню. Брошенным? Ещё чего! Бросить можно только того, кто тебе верил и на тебя надеялся! Только слабого и беспомощного, кто не может сам о себе позаботиться! Если кто кого и мог бросить — так это как раз Юнги волка, а никак не наоборот! Но если он ушёл — вот так, даже не... хотя как бы он попрощался?.. неважно! — ушёл и ушёл. И хорошо! У Юнги слишком много дел, чтобы волноваться ещё и об этом. Он переживёт, потому что и переживать-то нечего! Ушёл? Спасибо ему!
