Тонкие струны доверчивости.

Илья шепчет как в бреду имя Ксюши, стараясь отвлечься от длинных и толстоватых пальцев, что внутрь пропихиваются и это ощущается больно, непривычно. Илья хотел думать, что его просто выебут, пока не связали руки не натянули ему, черт возьми, юбку в клеточку. Коряков помнит, как Ксюша ходила в такой, только бежевой. А тут была красная и через чур короткая. Уже плевать какие там комплименты шепчет Даня, когда задница уже кажется онемела от количества шлепков, не ладонью, а чем-то длинным, тонким и крепким. Не онемела, но по крайней мере была краснющей, как и лицо Ильи, которого время от времени душили почти до потери сознания. Даня оглаживает чужие бедра с любовью, и измазав член в смазке, поскупившись на нее и вошел, чувствуя то, как снизу дернулись и взвыли. — да заткнись ты уже, шавка, - и вновь удар по ягодице, только уже сильный и с кровью, что пошла по раненному месту на ягодице. Илья заплакал впервые, вороча носом с горбинкой по кровати и просил перестать шепетом, он был готов притвориться, что любит, пока этот ебанутый Кашин от него не отстанет, лишь бы это не терпеть. И вот, толстоватый член входить начинает, синеволосый откровенно рыдать начинает и взывать сильнее от того, как больно и руки вертеть сзади, чувствуя, как дальше пропихивают головку и утыкаются вскоре слегка волосатым лобком. — да не ной ты, блядота, - голос Кашина сверху успокаивает будто. Но не в том плане, что комфортно, а что страшно. Илья берёт подушку и мочит ее своими слюнями, соплями и слезами. Чем только можно. Эти 20 минут были самыми мучительными, но к счастью, ему даже не порвали очко. Разве что разъебали. Но самым противным было чувство спермы чужой внутри, вязкой и прилипающей к стенкам ануса, нервно дергающегося и сжимающегося. Но новая пытка, кажется. Этим прутом проводят по дырке, ударяя и сверху какое-то прозвище обидное идёт, но Илья уже не слышит, настолько плохо, что он вырубается.