Басорексия

      Драко сидел за завтраком в одиночестве. Это был уже четвертый раз за неделю. Он приготовил еду, даже испек ее любимые блинчики, чтобы соблазнить Гермиону, но ни разу не увидел ее в дверях кухни. Она перестала есть по утрам.       Вообще, Драко почти не видел Грейнджер с тех пор… с тех пор, как она его поцеловала. С тех пор, как они поцеловались. Она даже не забирала его вещи по утрам, а как только приходила с работы, скрывалась в своей комнате.       Драко понял, что волновался больше, чем ожидал. Он и не подозревал, как хороша для него эта рутина, как он к ней привязался. То же самое касалось и Гермионы. Он скучал по ней. Они больше не разговаривали, не улыбались друг другу, Малфой больше не готовил для нее, не мог слушать ее разговоры. Он пытался встретить ее каждый раз, когда она возвращалась с работы, но Грейнджер просто избегала его взгляда и спешила наверх. Он никогда не форсировал события, оставаясь в стороне, давая ей время и пространство.       Драко не решался подойти к Альберту, боясь, что Гермиона замкнется в себе еще больше; он очень боялся, что она обидится на него. Он был один.       Драко ужасно винил себя. Ему было стыдно за то, что он воспользовался моментом, когда Гермиона выглядела такой расстроенной. Он ненавидел себя за то, что наслаждался теми несколькими секундами, которые, как ему казалось, длились целую вечность, когда она была в таком испуганном состоянии. Драко ненавидел себя. Он должен был быть там, обнимать ее. Малфой не должен был стоять вот так, застыв с прижатыми к ее губам губами. Он все испортил.       И самое главное, Малфой чувствовал себя потерянным и одиноким. Он не знал, что делать, чтобы исправить ситуацию, не смел просить Гермиону поговорить с ним или хотя бы выслушать его извинения или просьбы вернуться к привычному образу жизни. Он не знал, с чего начать. Что лучше — ждать или смириться?       Потому что, возможно, это и было решением? Он так часто думал о том, что заслужил ее равнодушие, что ему не следовало надеяться на ее дружбу. Должно быть, она поняла, кто он на самом деле. Возможно, Гермиона даже хотела испытать его тем поцелуем, чтобы убедиться, что он тот, за кого она его принимает. А он с головой ушел в эту ловушку, воспользовался ею, он… Он ненавидел себя.       Он сделал что-то не так, Драко был уверен в этом. Другого выхода не было, Гермиона была зла на него и избегала его, потому что он этого заслуживал.       Малфой зарылся головой в руки, когда за Гермионой и Альбертом захлопнулась входная дверь. Как и каждое утро, он представлял себе самое худшее, его разум втягивал его в ложную реальность, где все, кого он знал, ненавидели его. Малфой ничего не мог с этим поделать. Малейшее раздражение отправляло его в фаталистический водоворот, который он так хорошо знал.       Почему ее отсутствие вызывало в нем столько эмоций? Почему он чувствовал себя так плохо, когда у него было столько других вещей, которые делали его счастливым?       Драко попытался изложить свои мысли на бумаге. Возможно, если он поговорит об этом с Пэнси, она внесет ясность, но он не смог описать то, что чувствовал. Все это казалось таким незначительным, когда он записывал. Драко чувствовал себя как подросток, жалующийся на друга, который был с ним неласков. В конце концов он выбрасывал черновики своих писем и принимался за приготовление еды, чтобы забыть о своих мучениях.       И вот, как и в предыдущие три дня, он решил поступить именно так. Драко убрал оставшиеся блины в холодильник и решил приготовить одно из самых серьезных блюд в своих книгах рецептов: семичасовую баранью ногу в джеме из ревеня с пюре из кабачков, пастернака и картофеля.       Он достал мясо и овощи из холодильника и принялся за работу. Это было правильно.

oOo

      Эркер был открыт, и обе ноги оказались снаружи. Драко счел это большим достижением. Мартовский ветер был достаточно сильным, чтобы поднять лоскуты его клетчатой рубашки и чрезмерно длинные светлые локоны, которые теперь падали ему на лоб. Он был рад, что надел тонкий джемпер, потому что, хотя температура постепенно начала прогреваться, она все еще была достаточно низкой, чтобы он мог простудиться.       И у него не было ни малейшего желания провести день в постели, с красным от сморкания носом, тяжелыми ногами и потолком в качестве единственного вида на мир.       Со временем Драко все реже оставался в своей комнате. Он вообще избегал ее и проводил как можно меньше времени в этих четырех стенах. Когда Драко не готовил, то отправлялся в библиотеку почитать или в подвал порыться в старых коробках, принадлежавших бабушке и дедушке Гермионы. Она разрешила ему это делать, ведь иначе они со временем просто сгнили бы.       Таким образом, Драко появлялся в своей комнате только тогда, когда наступала ночь и ему не оставалось ничего другого, как лечь в постель. Он глотал зелье сна без сновидений, и пустые белые стены комнаты исчезали в мгновение ока.       Поначалу он неосознанно старался не заходить в комнату, но потом понял причину этой необходимости. Комната навевала слишком много плохих воспоминаний. Она навевала негативные энергии, мысли, которые он не хотел больше посещать, и ощущения, которые он предпочел бы похоронить навсегда.       Комната была безличной, несмотря на то что в ней хранились все его вещи и Уинн спал в ней. Драко не вписывался в обстановку, воздух был тяжелым, когда он входил в нее, это было почти больно.       Ирония судьбы, когда он думал об этом. Месяцами раньше Малфой не смог бы покинуть уют этой комнаты, эти простыни, этот матрас или эти простые белые стены. Он не смог бы провести на улице больше нескольких минут. Это был его приют, его кокон, убежище от всех бед.       Но теперь в этой комнате все было наоборот. Он больше не чувствовал себя здесь комфортно.       Поэтому Малфой вышел на улицу, чтобы проветрить голову и постараться забыть.       Забыть. Это было такое пугающее слово, но в последнее время оно имело для него огромное значение. Драко читал, что память — единственный знак нашего пребывания на Земле, что она позволяет нам свидетельствовать об уходящем времени и навсегда запечатлеть память о близких, которых мы потеряли.       Драко верил в это; он знал, что без нее никто не будет интересоваться его покойной матерью, никто не будет помнить ее так, как он. В каком-то смысле она жила через него.       Но его память была столь же разрушительной, сколь и полезной. Она была вместилищем темных и болезненных воспоминаний. Колодец чудес, искаженный извилистым прошлым.       Драко ненавидел ее так же сильно, как и любил. Поэтому он решил заменить его, выстроить стену, которая отделит его прошлое от жизни, которую он только начал. Было слишком много дней, которые он отчетливо помнил и отчаянно хотел забыть.       И одно из первых воспоминаний, которое он хотел создать для себя, началось именно в этот день. Здесь, на улице, в месте, куда не ступала его нога уже несколько недель. Место, о котором он давно мечтал. Впервые он шел туда один, совершенно один. И он гордился этим.       Конечно, тревоги не покидали его. Они сопровождали, давили на плечи, но не настолько, чтобы помешать ему двигаться вперед. У него была цель, что-то, чего он должен был достичь, чтобы заполнить зияющую дыру в своей памяти, которую так хотел ликвидировать.       Уинн была рядом, так что он был не совсем один. Она ждала его, опираясь на один из столбов, поддерживающих бельевую веревку. Она была прямо перед ним, якорь, который он выбрал, элемент, который не позволит ему выбиться из колеи и позволит двигаться вперед без остановки.       Гермиона смотрела на него, наклонив голову вправо, как будто не понимала, что он делает, стоя так неподвижно. Ум совы удивил его. Казалось, она анализировала его движения и поступки, как будто намеревалась что-то с ними сделать, как будто понимала их. Драко показалось, что так оно и есть, что она знает, почему он стоит так, как стоит, почему ему нужна помощь в этот день.       Она не двигалась — ждала его.       Драко повернулся к конюшне. Их разделяло около двадцати метров. Всего за несколько шагов он мог дойти до этого нового места и обнаружить двух лошадей, о которых ему рассказала Гермиона. Счастье смешивалось с тревогой. На самом деле оно пересиливало его, эти два чувства боролись друг с другом голыми руками в сознании Драко. И счастье побеждало. Желание встретиться с Аресом и Герой одержало верх над всеми конкурентами. В считанные минуты страдание было отправлено в нокаут и объявлено проигравшим в этой решающей битве.       Он поставил одну ногу перед другой и начал идти. Драко не останавливался. Он чувствовал, как трава щекочет его лодыжки, чуть выше носков. Надо будет подумать о том, чтобы удлинить манжеты брюк.       Ветер все еще дул вокруг него, сопровождая его на пути к конюшне. Время тянулось долго, медленно, тяжело, казалось, что оно не проходит, пока он продвигается к цели. Казалось, что она удаляется по мере приближения, убегает от него. Но счастье было рядом, оно побеждало тревогу, Драко не мог паниковать.       Как выглядели лошади? Были ли они молодыми? Старые? Какого цвета? Какой породы?       Он не задавал Гермионе никаких вопросов, предпочитая дождаться того дня, когда сможет ответить на них сам — когда впервые подойдет к ним и сможет погладить. Возможно, однажды он даже сможет оседлать их. Он мечтал об этом. Драко скучал по верховой езде. Это было одно из воспоминаний, которое он не хотел забывать, но которое неохотно стирал ради общего блага. Счастливая часть его жизни, которая казалась ничтожной по сравнению с остальным. Поэтому лучше было ее похоронить.       В конце концов он добрался до ворот конюшни и остановился перед ними. Он справился. Тревоги не овладели им, они были неподвижны, больше не находились в боевой готовности. Счастье, зависть и радость праздновали свою победу на арене его разума.       Он открыл дверь, чтобы узнать, что за ней скрывается.       Конюшня была разделена на две большие секции. С одной стороны находилась небольшая комната, где хранились все необходимые для верховой езды вещи: седла, коврики, поводья и корм. С другой стороны находились два стойла, в которых жили Гера и Арес. В каждом из них было две двери: одна вела наружу, другая — внутрь.       Когда открылась входная дверь, обе лошади сразу же подошли к воротам и закивали головами. Драко отпустил ручку двери.       Они были просто потрясающими. Одна была белой, другая — черной. На дверцах стойл были написаны их имена. Белой была Гера, черным — Арес. У них были длинные гривы, контрастирующие друг с другом. Они были очень высокими, и Драко догадался, что это два шира — порода, которую он видел в одном из бестиариев в библиотеке. Потрясающе. Память его не подводила. Это была ирония.       Они были впечатляюще элегантны, почти пугающи. В них было то присутствие, с которым трудно сравниться, та прямая, серьезная осанка, которая напомнила ему об Элеазаре. Он очень хорошо помнил своего Граниана, его превосходящий взгляд и величественные крылья. Чертова память. Драко стоял неподвижно, не в силах отвести от них глаз. Он сделал это. Он вышел из дома и впервые увидел лошадей Гермионы.       Драко не смел пошевелиться, боясь нарушить этот момент, испортить все. Снова.       Поэтому он просто стоял и смотрел на них. Они были прекрасны, величественны, и все, что ему хотелось сделать, — это подойти к ним поближе. Но он этого не сделал. Он ждал. Чего? Драко не знал, но ждал. Казалось, время остановилось. Малфой не мог двигаться вперед, не мог говорить, не мог отвести взгляд. Он был в ужасе от того, что видел, от того, что только что сделал.       Через некоторое время лошади отошли от ворот стойла настолько, что перестали попадать в поле зрения Драко. Время вновь потекло своим чередом. Он чувствовал, как сердце в груди бьется все сильнее. Его тревога росла, она посягала на его счастье, готовая выстрелить сзади, как элемент неожиданности.       Они снова были рядом. Они стучали в ушах и падали на дно желудка. Что же ему теперь делать? Уйти? Это было бы равносильно поражению, он бы ничего не добился. Подойти к кабинкам? Имел ли он вообще на это право? Он мог представить, как разозлится Грейнджер, когда узнает об этом, как будет кричать на него, что он не имеет права подходить к ее лошадям, что ему здесь не место, что он должен был оставаться на своей чертовой кухне или запереться в своей спальне.       Она не могла ответить иначе. Гермиона была зла на него, он был уверен в этом. Она ненавидела его, Драко зашел слишком далеко, переступил черту дозволенного. Он воспользовался ее состоянием, нажился на ее беспокойстве. Ему следовало оставаться в своей спальне.       Может быть, тогда он не вкусил бы удовольствия от выхода на улицу и не стал бы с такой тревогой возвращаться в четыре белые стены своей комнаты. Может быть, тогда ему не пришлось бы снова испытывать разочарование от одиночества. Может быть, тогда ему не пришлось бы терпеть молчание Гермионы и её разрушительные осознания.       Она поняла, что он ничего не стоит, что Драко не заслуживает её времени, её энергии, её улыбок. Она играла с ним, создавала впечатление, что он ей нравится, и заманивала в свои сети, чтобы потом похоронить чуть ниже.       Его дыхание стало прерывистым. Ему было жарко в этом слишком тесном джемпере и слишком широкой рубашке.       Гермиона злилась, избегая его. И это была его вина. Он не должен был позволять обманывать себя, поддаваться на ее доброту и возможную дружбу, которую он представлял между ними. Он зашел слишком далеко, он поверил, что такое возможно, хотя был для нее никем. Он обманывал себя, и сейчас, стоя в конюшне, с дрожащими руками и искаженным от страдания лицом, Драко понимал, что она была права.       Возможно, этот поцелуй был способом еще больше подтолкнуть его вниз, потянуть за ниточки, которые удерживали его на плаву. Драко с головой погрузился в иллюзию. Гермиона играла с ним, а он по глупости решил, что это искренне.       Но Драко не винил ее. Он не мог ее винить. Осознавая это, Малфой не мог не думать о том, что заслужил это, что она была права, делая все это. Ей было весело, она наслаждалась собой, и он подумал, что, возможно, это было к лучшему. Ради нее.       Для него это не имело значения. У нее было право на все это, право делать то, что она хотела. Он был всего лишь прохожим в ее жизни, и настанет день, когда Гермиона решит, что ему здесь не место.       Он надеялся, что этот день еще не наступил. Драко не был готов отказаться от всего этого.       Малфой вышел из конюшни с опущенной головой. Его тревоги поочередно выбивали из него счастье. Один раз, потом второй, и так до тех пор, пока он не перестал ощущать что-то положительное. В его сердце остались только страхи и сомнения.       Слезы катились по щекам, когда он прошел через эркер на кухню. Драко один за другим поднялся по лестнице на второй этаж, вспоминая все те времена, когда он с трудом спускался по ней. Он пересек коридор, который теперь знал наизусть, и позволил своему взгляду блуждать по цветочным обоям, которые столько раз считал и пересчитывал. Он вошел в свою спальню и опустился на матрас. Он потерпел неудачу.

oOo

      Прошло всего несколько минут после того, как хлопнула дверь, означавшая, что Гермиона ушла на работу, а Драко уже сидел на улице, скрестив ноги перед кухонным эркером.       Он не собирался выходить на улицу, по крайней мере, дальше, чем сюда.       Малфой просто хотел подышать свежим воздухом. Его голова все еще была забита злоключениями предыдущего дня, и ему нужно было проветрить ее. Он не хотел, чтобы этот неудачный опыт запечатлелся в его памяти, когда многие другие должны были быть на его месте.       А как же его первая встреча с Гермионой? Первый раз, когда он ступил на снег? Когда они вместе шли к её огороду, и она показывала ему всё, что посадила? Это было за день до их поцелуя.       Ему до сих пор было трудно об этом думать. Драко просто жил моментом, как бы вне времени, не задумываясь о последствиях и значении такого поступка. Он и сейчас не думал об этом. Малфой знал, что это откроет дверь для целого ряда новых тревог. Он предпочитал думать об ощущениях, которые испытывал, и о том, как хорошо ему было находиться так близко к Гермионе.       Это его расслабляло. Драко смотрел на конюшню с того места, где сидел, и перебирал мысли, которые пронеслись в его голове во время кризиса. Это был кризис, и он это осознавал.       Теперь, когда Драко успокоился, отдохнул и его мозг больше не сталкивался с новыми рамками, он понял, как ошибался.       Как он мог хоть на секунду подумать, что Гермиона может его ненавидеть? Она столько раз доказывала обратное, она была рядом с ним, как никто другой. Но его страхи по глупости решили солгать ему, наговорить глупостей, в которые он заставил себя поверить.       Теперь все это казалось таким нелепым. Малфой чувствовал себя идиотом.       И все же он гордился тем, что смог сделать такой шаг. Он гордился тем, что смог понять свои ошибки и разобраться в них. Так давно в его теле, в его разуме, в его существе было место только его страхам.       Вскоре, когда взошло солнце, на кухне, прямо за его спиной, послышался звук открываемого портключа. Пэнси была здесь. Пришло время надеть маску счастья и насладиться общением с ней. Он не стал ничего говорить о ситуации с Гермионой, об их молчании и отдалении. Ему не хотелось этого делать. Тревоги были далеко, и так было лучше. Так было легче. Это было правильно.