Басорексия

      В начале пути. Первый день новой жизни: жизни, в которой никогда не было его прошлого.       Он никогда не испытывал столько чувств одновременно, столько противоречивых, но сильных эмоций. Хотя вначале его тело застыло от удивления, мышцы наконец расслабились, когда он почувствовал приятное ощущение тела, столь близкого к его собственному. Но она была не просто человеком, постепенно осознавал он.       Несколькими месяцами ранее он бы забился в угол комнаты, чтобы как можно быстрее скрыться от опасности, которую представлял собой другой человек. Несколькими месяцами ранее он бы кричал о пощаде. Несколькими месяцами ранее он бы запаниковал от одного только прикосновения руки к его руке.       Но он так и остался сидеть, его лицо было расслаблено, мышцы расслаблены, а сердце пело в такт переполнявшим его эмоциям. Как он всю жизнь обходился без столь нежного, приятного ощущения? Как он мог игнорировать ухаживания молодых девушек, жаждущих познакомиться с ним поближе, хотя бы из-за его популярности? Как он мог отказываться от ухаживаний, мотивируя это тем, что ему это неинтересно? Как он мог прожить столько лет без удовольствия быть поцелованным?       Ведь это был поцелуй. Его целовали. Его целовала Гермиона Грейнджер. Она прижалась губами к его губам и закрыла глаза, наслаждаясь этой странной связью, не подозревая о том, что Драко совершил небольшое путешествие по своим воспоминаниям. Она приблизилась настолько, что их носы задевали друг друга.       Сердце Драко, казалось, готово было взорваться в груди. Так вот каково это — целовать кого-то? Отдавать часть себя, чтобы показать свою привязанность? Неужели это было так просто? Так ценно и так восхитительно?       Губы Гермионы были мягкими на его губах. Ласкали его потрескавшиеся губы, пострадавшие от переживаний и размышлений. Ласка на все еще заметных шрамах от ран, которые он хотел бы забыть. Ласка, которая исцеляла и закрывала прошлое, которое он наконец начал хоронить.       Это было изысканное, самое вкусное лакомство, которое он когда-либо пробовал. Даже деликатесы, подаваемые в величайших дворцах и приготовленные руками самых знаменитых поваров, не могли с этим сравниться. Губы, которых он касался, имели вкус надежды, обновления, искренности и… и будущего. Нового будущего, нового начала, новой жизни. Это было хорошо, это было правильно. Все казалось простым.       Их дыхание смешивалось, хотя месяцы не двигались. Драко, боясь испортить этот драгоценный, небесный момент, не смел пошевелиться. Он боялся все испортить, прервать то, что заставляло его сердце биться так быстро. Не знал, что делать, ведь никогда не учился. Он и не читал ничего об этом. В книгах, в приключенческих романах, которые он читал, все казалось таким простым. Даже поэзии не хватало, чтобы описать, каким должен быть поцелуй.       Он чувствовал себя идиотом. Драко должен был знать лучше, должен был уметь дать что-то взамен этим губам, этому телу, которое было так близко к его собственному. Гермионе. Он хотел отплатить, показать ей, что присутствует, что счастлив и что… Мерлин, как же это было восхитительно!       Не зная, что делать дальше, он просто стоял, размахивая руками, и наслаждался запретным вкусом губ женщины, которая приютила его на долгие месяцы, его подруги Гермионы.       Затем, не говоря ни слова, не думая, он позволил своим инстинктам взять верх и решил действовать. Он раздвинул губы, готовый поцеловать нежный рот, окружавший его собственный, готовый продолжать эти несколько секунд, чтобы этот момент никогда не закончился, чтобы он превратился в бесконечность наслаждения и нежности.       Но у него не было времени. Резкое движение, которое Драко почувствовал рядом с собой, заставило его открыть глаза. Он увидел широкие, испуганные глаза Гермионы. Ужас в её зрачках был похож на тот ужас, который он увидел, когда они впервые встретились. Малфой словно вернулся на несколько месяцев назад.       Гермиона отстранилась от него так быстро, что он не успел ничего понять и предпринять. Дракл молча поднял беспомощную руку в ее сторону. Он замер на месте, и его сердце тоже замерло. Малфой смотрел на нее, не в силах ничего сделать. — Я… Я… я…       И она исчезла. Скрылась наверху, а через секунду вдалеке хлопнула дверь.       Тишина, затянувшаяся в воздухе, стала тяжелой. Болезненной. Что он натворил?

oOo

      Дверь в комнату захлопнулась, и Гермиона бросилась к кровати. Она упала лицом на матрас. И разрыдалась.       Сердце переполнилось, голова переполнилась, и ничто больше не имело смысла. Ей стало плохо. Ей хотелось вырвать, зарыться в яму или сделать и то, и другое.       Что она натворила? Что на нее нашло? Она все испортила. Она все испортила. Она все испортила. Она не могла выбросить эти мысли из головы. Она все испортила.       Грейнджер едва могла дышать. Она безудержно рыдала, и паника в груди душила ее. Гермиона не могла остановить себя. Все вокруг было черным, мрачным, как в ее собственной антиутопии. Ничто не было правильным, потому что она все разрушила.       Она представила себе отвратительный взгляд Драко, смех Пэнси, когда она узнает, что Гермиона натворила, жестокость Блейза, когда он узнает, что она посмела подойти к его лучшему другу, и жалостливое лицо Гарри.       Гарри. Это была еще одна вещь, которую она разрушила. Это было все, на что она была способна. Гермиона переступила черту. Она все испортила.       Все злились на нее, или, по крайней мере, в конце концов должны были.       Внезапно стало жарко. Она села и разделась. Было слишком жарко. Она задыхалась в своей тесной одежде. Грудь болела. Грейнджер положила на нее руки, чтобы помассировать ноющее тело.       Не усложняй ситуацию, Гермиона.       Она не могла дышать. Гермиона бросилась к окну спальни и распахнула его настежь. Прохладный воздух ворвался в комнату, заставив Гермиону вздрогнуть. Теперь ей было холодно. Она стянула с кровати покрывало и закуталась в него, а затем рухнула под окном, уставившись в пространство.       Ее плечи сотрясались от сухих, беззвучных рыданий. Она выглядела как один из тех проклятых людей, которые больше не могут плакать. Но хотела освободиться от этого, хотела свободно рыдать и сломать лед, сковавший боль в груди.       Ты уже не та, Гермиона! Ты не здорова!       Ей было плохо. Ей было плохо. Ей было плохо.       Это эхо повторялось в её мыслях, и она не могла его разорвать. Ей было плохо.       На улице шел дождь. Разразилась гроза, и ливень разровнял лужайку. Но Гермиона по-прежнему не плакала. Закутавшись в одеяло, она хотела кричать, кричать, кричать от боли и рыдать.       Она все разрушила. Гермиона откинула голову назад и уставилась в потолок. Ее глаза были переполнены страданием.       Ты сбежала, одна, и бросила нас.       Она была одна. У нее никого не осталось. Ни родителей, ни семьи, ни друзей, ни Драко… никого. Даже Альберта не было рядом. Он должен был понять, что Драко гораздо интереснее, гораздо лучше, чем она.       Она ничего не стоила, ничего больше. Потому что ничего не стоила, если ничего не значила для других, не так ли?       Она была никем. Ничто. Ничто. Ничто.       Паника охватила ее сердце, и Гермиона пустила первые слезы. Грейнджер плакала о своём одиночестве, о своей жизни и о своих несчастьях. Гарри был прав, ей было плохо.

oOo

      Блейз уже десять минут расхаживал взад-вперед по своему кабинету. Он обнаружил, что это хороший способ подумать. Он ходил, не обращая внимания на то, что делает. Был погружен в свои мысли, воспоминания и размышления, настолько, что окружающее перестало иметь значение.       Он был пьян. Это тоже сыграло свою роль. Его новогоднее решение бросить пить давно кануло в Лету.       Наступила ночь, фирма была закрыта, а бутылка скотча опустела почти за час. Он не стал дожидаться ужина, чтобы приступить к нему. Забини даже не был уверен, что сможет проглотить что-нибудь еще. Его желудок был в узлах уже… он не знал, сколько времени. Возможно, несколько дней.       Он чувствовал себя опустошенным, деморализованным, потерянным. Ему казалось, что его жизнь больше не имеет смысла, что у него больше нет ни целей, ни желаний. Его мысли были болезненными, воспоминания острыми, а надежды отсутствовали. Он ходил кругами по своему кабинету и не чувствовал, что что-то теряет.       А может, и нет, подумал он, может, ему так даже лучше. В одиночестве.       Он едва замечал слезы, текущие по щекам.       Его не было дома уже несколько дней. Он снял номер в гостинице в местном маггловском заведении, где принимал душ и пытался заснуть. Он спал не более двух часов за ночь. Его темные круги были так же очевидны, как и чувство вины на лице.       Может, это и было оно. Вина. Слово с тяжелым смыслом, который он понял только сейчас, после многих лет жизни. Он был адвокатом и сталкивался с этим каждый день с тех пор, как окончил университет. Виновные, невиновные, обвиняемые и подозреваемые. Блейз знал эти слова как свои пять пальцев.       Но никогда еще он не чувствовал себя настолько обеспокоенным всем этим. Вина. Он был виновен, и он знал это. Он осознавал это, и это убивало его. Медленно. Уверенно. Его разъедало изнутри, и Забини представлял, как рухнет в одиночестве, без всякой помощи.       Комок в животе, преследовавший его с момента поспешного отъезда Ханны, был ужасно тяжелым. Он сдавливал желудок, грудь и сердце. Он вцепился в его внутренности, словно желая показать ему каждую секунду, что он там находится. — Я здесь и не уйду. Я здесь и буду напоминать тебе об этом вечно, — говорило оно ему.       И это сработало. Не проходило и минуты, чтобы Блейз не вспоминал о совершенном им предательстве. Не проходило и часа, чтобы он не захотел повернуть время вспять. Не проходило и дня, чтобы он не представлял, как будет просить прощения у жены. Утопическая мечта. Потерянная и тщетная надежда.       Никто не простит его. Ни Пэнси. Ни их друзья. Ни, конечно же, даже он сам. Блейз был непростительным, жестоким. Он был эгоистичным чудовищем, которое не открыло глаза на реальность того, через что прошла его жена, пока он пытался жить без нее. Он был для нее обузой, что он понял слишком поздно.       Слишком поздно.       Он открывал глаза на те месяцы, которые провел, слоняясь по вечерам в своем офисе, чтобы избежать женщины, которая разделяла с ним жизнь на протяжении многих лет. Той, которая заставляла его сердце биться именно тогда, когда он думал, что сможет сбежать от нее с кем-то другим. Той, с кем он мог бы провести всю жизнь. С той, кому он мог бы доверить свою жизнь.       Но идиот, которым он был, чудовище, которым он был, разрушил все. Потому что это было все, на что он был способен. Он умел лишь манипулировать близкими людьми ради собственной выгоды. Умел лишь улыбаться другим, чтобы затащить их в свой карман. Он был хорош лишь тем, что заставлял страдать тех, кого в конце концов бросил, устав терпеть их реальность.       Блейз ненавидел себя. Он был плохим человеком, тем, с кем не стоит находиться рядом, тем, кого не стоит знать, кого не стоит любить.       Блейз остановился посреди своего кабинета и поднес рук к глазам. Его щеки были мокрыми. Ему захотелось вырвать.       Он был потерян. Забини не знал, что делать. Ханна благоразумно попросила сменить место работы. Отныне она будет ходить во второй офис их фирмы, на другом конце города. Пэнси прислала ему множество писем, в которых рассказывала о своей встрече с Драко и Гермионой. Он отвечал ей только словами любви, которых, как он надеялся, будет достаточно, чтобы похоронить свою вину и облегчить угрызения совести.       Она ничего не узнает. Блейз быстро принял решение. Она должна была оставаться в неведении относительно его предательства. Он будет прощен, искупит свою вину. Он примирится с этим позорным воспоминанием и восстановит свои отношения с женой. Это был единственный выход. Только так он мог остановить развал своей жизни. И чтобы женщина, которую он любил, тоже не разрушилась.       В порыве смелости, а может, и трусости Блейз достал свою палочку и одним движением руки наколдовал стеклянный пузырёк. Он направил его на свой висок. По его щекам покатились слезы. Это было к лучшему. Именно так он говорил себе.       Он вытащил из черепа серебряную нить и направил ее в пузырек. — Обливиэйт, — наложил он заклинание на воспоминание.       Оно тут же уничтожило его. Склянка исчезла, а вместе с ней и чувство вины. Да, это было к лучшему.

oOo

      В спальне на верхнем этаже было тепло. Наступила ночь, и Нотт-Мэнор спал, но пара, прожившая здесь меньше года, казалось, была заключена в пузырь счастья, который могли видеть только они.       Положив руки на грудь Гарри и положив бедра по обе стороны от его таза, Тео потерял дар речи. Он даже не заметил, что его ногти впиваются в грудные мышцы любимого. Гарри почти не двигался, предоставив ему возможность найти ритм, который его устраивал. И он был восхитительным.       Гарри так крепко держал его за бедра, что Тео был уверен, что утром найдет на них следы. Движения, которые они совершали вместе, были синхронными, как в идеальном осмосе. Они сопровождали друг друга в божественное место, известное только им. Их место, их рай.       Они приближались, они были почти у цели. Тео снова открыл глаза и встретился с горящим взглядом Гарри. Он смотрел на него так, словно готов был его поглотить. Возможно, так оно и было. Разве он не был удовлетворен? — Я люблю тебя, — прошептал Гарри.       Этого оказалось достаточно, чтобы Тео отпустил руки и взорвался, вскрикнув имя мужа. Он тут же присоединился к нему, в его ушах зазвучал взрыв счастья и наслаждения.       Тео рухнул на Гарри, задыхаясь, но счастливый. У него не было ни малейшего желания отстраниться. Это было чудесно. Его лоб был покрыт тонким слоем пота, а спина покраснела от царапин, нанесенных страстными руками мужа. Он зарылся лицом в его шею и удовлетворенно вздохнул. Все было идеально.       Ему было так хорошо, что это казалось почти неестественным. В объятиях Гарри, с его телом, удовлетворенным и легким, Тео чувствовал себя хорошо. Ему было не настолько хорошо, чтобы сказать, что для счастья ему нужен оргазм, но его разум был свободен от размышлений, и в последнее время это было его единственной целью.       Каждый день он искал новые отвлечения, новые способы забыть негативные мысли и наполнить мозг красочными образами и счастливыми воспоминаниями. — Я начинаю думать, что вы рады моему возвращению только из-за моего тела, Мистер Нотт-Поттер.       Тео засмеялся и в отместку укусил Гарри за плечо. Поттер ущипнул его за бедро, как в ответ, так и для того, чтобы дать ему понять, что его тело раздавлено. Тео сдвинулся настолько, что их ноги остались переплетенными, а Гарри уткнулся лицом в его шею.              Он молчал, его дыхание понемногу замедлялось. Он закрыл глаза, чтобы насладиться последними секундами блаженства и удовольствия. Кожа Гарри была горячей на фоне его кожи, а в воздухе витал мускусный аромат. Он не мог чувствовать себя лучше. — Я пошутил, знаешь ли, — сказал Гарри, проводя пальцами по его позвоночнику.       Тео повернул голову, чтобы посмотреть на лицо мужа. Он приоткрыл один глаз и встретился с обеспокоенным изумрудным взглядом и улыбнулся. — Я знаю. Хотя это замечание могло предназначаться и тебе, — беспомощно усмехнулся он.       Ничто не могло испортить этот момент. Он чувствовал себя хорошо, счастливо и был настроен смеяться и улыбаться. Гарри ткнул его в плечо, закатив глаза. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что я это имею в виду, — оправдывался он. — Я знаю, любимый, знаю.       Тео приподнялся на левом локте и прильнул губами к губам мужа, а затем прижался лбом к его лбу. Их носы столкнулись, и Гарри погладил их друг о друга. — Мне кажется, ты стал более… легким в эти дни. — Да, — ответил Тео, сглотнув, — да.       Он повторял это про себя, это был хороший способ убедить себя. Ведь если он убедит себя в том, что с ним все в порядке, то в итоге это окажется правдой, не так ли? — Как ты считаешь, сеансы терапии приносят тебе пользу?       Тео стиснул зубы. Ему не нравилось говорить об этом, это было утомительно. Ему казалось, что он повторяет слова, которые ему было так трудно произнести во время сеансов. И Нотту было неприятно видеть беспокойство на лице Гарри. Он чувствовал, что его сводят к собственным проблемам и при этом портят жизнь мужу, который вынужден терпеть его беды.       Кроме того, хотя он и признавал пользу такой терапии, Тео устал слышать, как Гарри так часто говорит об этом. Ему хотелось крикнуть, что он прилагает усилия и вне сеансов, что у него есть прогресс, что он даже преуспевает без доктора Веллотона.       Но Тео знал, что было бы неправильно выходить из себя из-за этого. Гарри хотел для него лучшего, он заботился о нем и поддерживал на каждом шагу. И Тео был честен с собой: он бы первым порекомендовал терапию тому, кто находился в таком же состоянии, как и он. Он был бы первым, кто поддержал бы того, кто так страдал от подобной травмы. Потому что именно в этом все и заключалось. Зелья, медитация, забытье или свежий воздух… Этого было недостаточно. Ему нужна была помощь, и помощь правильная. — Да, — в конце концов вздохнул он.       Гарри провел рукой по волосам Тео и зарылся пальцами в длинные локоны, еще влажными от пота. Он поцеловал его в лоб и задержался на губах на долгую минуту, словно не мог оторваться от него. Возможно, он и не мог. — Ничто не делает меня счастливее этого, Тео, если бы ты только знал, — пробормотал он, прижимаясь к его коже, — я чувствую, что мы наконец-то достигли чего-то хорошего, чего-то мирного.       Тео воздержался от упоминания недели, которую он провел, утешая и убеждая Гарри, что в конце концов все наладится между ним и Гермионой. Он не стал упоминать о тех случаях, когда заставал Джинни плачущей в ванной, потому что она скучала по Астории. Он не стал упоминать о своем навязчивом желании глотать зелья сна без сновидений, когда проводил дни взаперти в своей студии, стараясь не думать.       Он ничего не сказал. Потому что они жили в моменте счастья, в момент надежды и, в кои-то веки, заслуживали этого.