Повесть о временах года

Самоубийца: человек, погибший при попытке бегства от себя самого. © Веслав Брудзиньский.

Сафроновой Еве Александровне было уже 17 лет (исполнилось 22 ноября). Она занималась фотографией, писала короткие рассказы и заметки к своим снимкам, хотела стать самой яркой звездой. Она мечтала сделать нечто настолько невероятное, что навеки бы вошло в историю с её именем, чего бы никогда не смогли забыть. Ева была жуткой мечтательницей, и каждую ночь перед сном она воображала, будто в неё влюблён поэт, посвящает ей одной все свои стихи, словно она – это самое дорогое сокровище во всей Вселенной. До того как в её снах появились верёвки, ей каждую ночь снилось, будто её имя повторяли миллионы. Люди из грёз восхищались ею. Однако весь последующий день девочка была уверена, что её ненавидит каждый прохожий. Мнительность была её лучшим другом. Сафронова Ева боготворила своих друзей, раздавала частички своих души и сердца всем, кто, по её мнению, нуждался в тепле. Она любила их. Она считала их своей семьёй. И потому ссориться с ними было сродни пытке. Когда она поссорилась с Софой и Дамиром в январе, она думала, что они никогда больше не будут общаться вновь. Но, к её удивлению, на этот раз это не вызывало страха, боли или чувства вины. Всё ощущалось так, словно именно это и должно было произойти. За два дня до выпускного она сидела с Дамиром на крыше его дома, куря вместе с ним сигареты. — Мне кажется, тебе стоит помириться с Софой. У неё, конечно, тоже с головой проблемы, но вам двоим это надо, – выдохнул парень дым, поднимая взгляд к звёздам. Он всегда мечтал стать астрономом, но никому об этом не говорил. — Не, – отмахнулась Ева, – она нас предала. Нашу дружбу, ценности, цели… Растоптала, если так можно сказать, нашу заботу о ней. Она просто взяла и уничтожила всё это. — Нет. Она предала твои ожидания, это другое. Не вини её за то, что она пыталась сделать свою жизнь лучше. Мы все ошибаемся и все заслуживаем прощения. — Что, даже Гитлер? — Ехидно улыбнулась девушка. Дамир молча посмотрел на неё и вернулся к просмотру ночного неба. — Лучше помоги ей взлететь ещё выше… Ты же тоже то ещё шоу устроила. Или уже забыла? Ева смутилась. Они сидели какое-то время в тишине, пока Ева не заговорила снова. — Знаешь, я всё думаю о том, что если в этом году запланирован конец света, то я даже не против. Если на меня упадёт комета, то я скажу ей: “Спасибо”. — Нормально. А если другие пожить хотят? — Дамир потушил сигарету. — Тогда будет немного грустно. За день до ЕГЭ по русскому языку Ева купила мыло, хлеб, сыр, чёрную гелевую ручку, верёвку. Она воспользовалась кассой самообслуживания. В тот же вечер она убралась в комнате, аккуратно разложив все свои вещи в шкафу. На её рабочем столе не осталось ничего, кроме нескольких пустых тетрадок и ночника. Она ничего не ела и не пила. Утром, пока Ева с классом ехала в метро на экзамен, она увидела знакомую бабушку, просившую милостыню. Та опять пела своим высоким тонким голосом песню про лихого казака. Иногда Еве казалось, что только она и слышит эту бедную женщину. Уже в самой школе, где проводился экзамен, Ева попыталась поговорить с Софией. — София! Погоди, пожалуйста! — Чего тебе? Хочешь настрой мне перед работой сбить? Отстань. — Я знаю, что мы в ссоре, но это важно. Действительно важно. — Все вопросы после экзамена, дорогуша. Или тебе уже не так жалко своих драгоценных секунд, которые ты тратишь на меня? – Злобно улыбнулась девушка. — Я знаю, что была не права во многом. Просто извини меня. — Голос Евы был твёрд, как никогда, но её руки дрожали, выдавая волнение. Интересно, от экзамена ли это? — Уйди, — прошипела София. — Мы поговорим позже. Оказалось, что Дамир, Ева и Софа должны были писать ЕГЭ в одной аудитории. Парта, выделенная Софии, находилась прямо у двери, парта Евы – у окна. Когда всем выдали КИМы и объявили о начале экзамена, Ева, судя по отложенным листам с тестовыми заданиями, начала писать сочинение. “Мудрый ход, кстати. Надо сделать также”, — подумала София, заметив это. Её смутило только то, что подруга (естественно, бывшая) принялась писать сразу после начала работы. Она как будто не прочитала текст, хотя это было обязательной частью. Однако движения её кисти были уверенными, словно ей даже не требовалось задумываться о том, что писать. Страшная догадка осенила Софу: “Она видела ответы! Она списывает! Да как же так… Может, она об этом хотела поговорить в коридоре? Чёрт возьми, надо было её выслушать!” Через двадцать пять минут после начала работы Ева отпросилась в туалет. Выходя из кабинета, она странным взглядом окинула Софию и поджала губы. Дверь наблюдатели оставили открытой, как и в других кабинетах. Софа посмотрела, как подругу ведёт вглубь коридора молодой сопровождающий, и вернулась к своему тексту: он, как ни странно, был про истинную дружбу. София думала над тринадцатым заданием, когда заметила вертящегося на стуле Дамира. Это было странно. Она взглянула на наблюдателей и с удивлением обнаружила, что они о чём-то жарко спорят. Из-за шёпота их невозможно было услышать, но что-то всё же можно было разобрать: “списывает”, “туалет” и “Иван”. Что значил этот набор слов девушка не понимала, пока не посмотрела на пару, где должна была сидеть Ева: она до сих пор не вернулась. Учителя, очевидно, просто смеялись над неудачницей, которую вот-вот удалят с экзамена из-за списывания. Однако время шло, а школьница никак не возвращалась. Одна из наблюдательниц, которая выглядела гораздо старше второй, вдруг подошла к рабочему месту Евы и, найдя среди листов с заданиями сочинение, принялась его изучать. София не отрывала глаз от женщины: вот она озадаченно смотрит на листок, то и дело переводя взгляд на коллегу, а вот так сильно вцепляется пальцами в бумажку, что та начинает мяться. Где-то в конце коридора послышался грохот. Через несколько секунд на пороге кабинета стоял сопровождающий, отводивший Еву в туалет. — Там!… Там… Там… — Заикался он, указывая правой рукой в коридор. На его лице застыл ужас. — Ириш, помоги молодому человеку, — севшим голосом сказала женщина молодой учительнице. Когда они ушли, наблюдательница дочитала сочинение Евы и, дрожащими руками, вытерла мокрые от слёз щёки. Через несколько минут вернулась Ирина. Она была даже не бледной – белой. Учительница что-то тихо прошептала пожилой женщине. — Вы предупредили остальных? — Упавшим голосом спросила она, всё ещё держа в руках листок. Ребята сомневались, что это было разрешено. — Да. Нам сказали закрыть двери в кабинетах. — Это правильно. — На ключ, — добавила Ирина. — И никого не выпускать. — Разве так можно? — Громко выдохнула женщина. — Не знаю… Они сказали, у них нет инструкции для… для таких случаев. Марья Дмитриевна, вы же сами понимаете – мы не можем отменить экзамен для одной школы. Мы не можем отменить экзамен из-за этого для всех остальных. Они должны продолжать писать. Нам с Вами сейчас нужно выйти встретить полицию и скорую. — Но как же дети?… — У них есть камеры. Идёмте, Марья Дмитриевна. Нас уже ждёт Иван. — А он зачем? — Удивилась женщина. — Он первый обнаружил тело. Не забудьте закрыть кабинет. София понимала, что что-то произошло. Что-то страшное. Что-то, связанное с Евой. Она пыталась расслышать разговор наблюдательниц, но все усилия оказались безуспешны. Единственной вещью, которая могла помочь ей разобраться с происходящим, был бланк ответов с сочинением Евы. Но сочинение ли там было? Послание? Письмо? Что же натворила Ева?… Как только женщины покинули кабинет, девушка вскочила со своего места и подбежала к учительскому столу. В классе тут же поднялся шум – все были или недовольны, или крайне удивлены её выходкой. Но ни это, ни грядущее удаление с экзамена сейчас Софию не волновали. Когда в её руках оказался заветный листок, она замерла. «Если вы читаете это, значит, вы уже нашли меня. Мне жаль, что вы увидели меня там. Я знаю, что меня все посчитают эгоисткой, но они, на самом деле, не будут не правы. Простите, что ушла раньше. Но у меня нет смысла оставаться в живых. У меня нет будущего. Я мечтала поступить в лучший университет в стране, но это было связано лишь с тем, что Лена Царко, которая всегда получала всё, что захочет, выбрала ВШЭ; Терёхин Максим, который всегда считал себя умнее всех, выбрал МГУ; Ваня Колесниченко, который всех считал идиотами и хулиганами, выбрал МИФИ. Я решила, что если поступлю туда, на что они не замахнулись, то наконец-то докажу им, что не все вокруг идиоты, что нельзя быть умнее всех, что подарки Вселенной однажды закончатся и ты проиграешь. Я хотела, чтобы меня перестали недооценивать. Я хотела, чтобы мои друзья всегда отвечали мне на сообщение, когда находятся в сети. Я хотела, чтобы меня боялись потерять так же сильно, как я боюсь потерять их. Но чем ближе были экзамены, тем больше я понимала, что ошиблась. Я так ненавидела быть недооценённой, что переоценила себя. Прав был только мой дедушка, который постоянно мне говорил, что я никто, и звать меня никак; что я ничего не знаю; что я никуда не поступлю. Мои сверстники всегда не любили меня: прокусывали руки в детском саду, желали смерти в шестом классе, били толпой в седьмом. И я всегда молчала. Но не от того, что святая, а потому что боялась разозлить этих людей ещё больше. Потому что я была слабой, скучной, некрасивой. Я всегда была недостаточно какой-то. Мне ни разу не признавались в любви. Не дарили цветы, валентинки на 14 февраля, не приглашали на свидание. За 17 лет я ни разу не целовалась и не встречалась. Меня хотели, обвиняли в том, что я не способна распознать знаки внимания, но не любили. Этот мир не способен дать мне то, чего я жаждала от него получить. А я умираю от жажды. Если никто не отвечает на мои молитвы, значит, я сама приду к Нему. Я больше не буду бороться. Я устала. Я была готова полюбить весь мир, но он не принял меня. Я не стала его ненавидеть, как Печорин. Я не стала сознаваться в грехах, как Катерина Кабанова. Я просто ушла. Простите. Я стала ветром. Я стала бесконечным звёздным небом. Я стала кометой, что летит мимо Земли. Я стала песней, которую слышишь в такси, но потом не можешь нигде найти. Мне очень жаль. И мне очень страшно. Но мне ещё страшнее жить.» София не помнила, как оказалась в коридоре. Не помнила, как на неё кричали санитары. Не помнила, как бежала от полицейских. Она помнила холодную кожу Евы и её спокойное лицо; как майский ветер нежно ласкал её красные от слёз глаза на пороге пункта проведения экзамена; как всей их школе назначили пересдачу в связи с травмирующим событием; как кидала горстку земли на гроб. Она знала, что теперь учится в МГИМО на факультете международной политики. Каждое воскресенье она ездила на кладбище и, сидя перед надгробной плитой, рассказывала, как прошла её неделя. Спустя год после смерти Евы она приехала туда со своими новыми знакомыми – Юстиной и Юлианной. *** — Так сколько, говорите, у вас за ЕГЭ? — Спросил Дамир у девочек, наливая всем шампанское. — У меня 280 баллов, а у Юстины 296! Она ещё думала, что не сдаст, ха! Ботанша, — смеялась Юлианна. — Ну за это однозначно надо пить. Ура! — Ура! В открытое окно подул свежий июньский ветер. Где-то во дворе (кажется, из машины) заиграла песня. Галлюцинация Юстины последний раз хихикнула и растворилась в лете. Так началась новая глава в истории четырёх молодых людей, а за ней следующая, а за ней ещё и ещё… Но этого мы уже не увидим. У каждого из нас есть своя незаконченная книга. И, прежде чем и я уйду дописывать свою, я оставлю напутствие своему читателю: из всего, что вечно, самый короткий срок у жизни.