Проклятие льда

Я чувствую, что начинаю сходить с ума. Грязные, вонючие стены, нет ни отопления ни воды, чтобы помыться, даже справлять нужду приходиться в отдельной комнате прямо на пол (отвратительно!). Как же мне не хватает моего домовика Добби, всё приходиться делать самому! Я, Люциус Малфой, носитель знаменитого французского рода Малфоев, сижу здесь, на заплесневелом полу и пытаюсь мыслить, вспоминаться, повторять, чтобы не превратиться в сумасшедшего — просто вздор! - Принесите мне бумаги, - сказал я властно моим стражам, - Я хочу написать письмо своей жене. Один из стражей повернулся ко мне и смерил меня — как унизительно! — презрительным взглядом, и только после этого ответил: - Тут тебе не Малфой-мэнор, харэ приказывать, ты нам не хозяин. Я искренне возмутился, но сдержал свой пыл, как истинный аристократ. Глубоко вздохнул, и повторил свою просьбу уже более нейтральным тоном. - Так-то лучше, - самодовольно ухмыльнулся страж. Меня аж передернуло от этого тщеславия. Когда я был на вершине, они не стоили и грязи из под моих лаковых туфель, а теперь — они мои стражи, а я узник, и потому, они считают, что имеют право унижать меня. Но я уверен, как только я вновь взойду на вершину, они будут в мольбах целовать мои руки. Мне принесли дешёвый тонкий пергамент и письменные принадлежности. Собравшись с мыслями, я уселся по-турецки на полу, подстелив под себя мантию (которая уже истёрлась и посерела от пыли), и начал писать… Из моей груди вырвался крик, похожий на предсмертный вопль одинокой гарпии. Я не чувствовала ничего кроме сдавливающей боли в горле, которое раздирал мой крик. Я не знаю почему я кричала. Мне уже не было больно — вся боль вышла вместе с моим не родившимся ребёнком; Мне не было страшно — страх для меня с давних пор лишь пять букв, я познала нечто гораздо сильное, чем страх; Но…мой мозг будто заполнили едким дымом, выжигали постепенно последнее светлое, что было в моём разуме. Неужели я становлюсь психопаткой? Да плевать! Самое главное — я жива, а значит и Он жив. Я никогда не оставлю моего господина, даже в мыслях. Никогда. Он жив, а значит я жива, а значит… Я встала с пола, на который рухнула после того, как ноги мои подкосились в истязающем меня вопле. Вскочив, я кинулась к двери своей камеры (или скорее промозглой, сырой конуры). Тряся маленькое решётчатое окошечко я получала невероятное удовольствие видя, как пугаются стражи и показываются из других решётчатых окон серые лица других заключённых. - Олухи! Болваны! Идиоты! Придурки! - ругалась я смеясь, - Бездари! Вонючки! Трусы! Тролли! Грязнокровки поганые! В один момент, когда я осознала, что всем всё равно на мои потуги у двери камеры, с моих щёк потекли слёзы, рекой, густой, бурной рекой. Я силилась прекратить истерить, но не могла, словно это было выше меня. И в какой-то момент я захотела удавиться. Умереть самой магловской смертью. Просто повиснуть мешком с костями в петле. Только где взять петлю? Может написать моей дорогой сестричке? Она точно не прочь спалить меня в огне, как в 16 веке. О нет, нет, нет, нет…это я буду огнём, всепоглощающим Адским Пламенем, которое сожрёт сначала всех мерзких предателей, а потом этого сопливого мальчишку. Он будет гореть, сгорать, плоть будет отходить от его костей и гнить на глазах. Да…да… Но сначала надо возродить моего Господина. Я должна как можно скорее написать Кэрроу. - Блэк! - рявкнул один из посыльных, швыряющий заключённым письма каждые 3 месяца, - Тебе письмо, от ми… - Заткнись! Хватит трепаться, отдай письмо и вали, Пресс, - прохрипел я и медленно выступил из тьмы, по-волчьи глядя на Колла Пресса, от его наглой морды мне периодически хочется выплюнуть все те помои, которые дают здесь на завтрак. Я быстро вырвал своё письмо из его крепкой руки, и отвернулся. - Не знал, что тебе кто-то пишет, Блэк, - иронично усмехнулся посыльный, - И кому есть дело до такого ничтожества? Мне хотелось кинуться на него, повалить на уродливый каменный пол (все камешки в котором я уже пересчитал по несколько раз), и долго, беспощадно бить его в лицо, чтобы от былых его черт не осталось ничего, кроме кровоподтёков и синих гематом. Но я сдержался, стиснув зубы. Он ушёл. Как изголодавшийся нищий бросается на кусок свежеиспечённого хлеба, так и я бросился на заветное письмо. Я знал от кого оно ещё даже не распечатав конверт. «Дорогой Бродяга, Я надеюсь, ты находишься в полном здравии, не только тела, но и ума. Извини, что долго не писала, не могла, Гарри отнимает все мои силы. Сейчас он спит, наверное видит седьмой сон, мой бедняжка, вчера он мучался от кошмаров, Северусу даже пришлось поить его настойкой полыни и ромашки. Как ты? Напиши как только появиться возможность. Я очень скучаю по былым временам, ты единственный, не считая Лунатика, кому я могу написать и исповедаться. И ты пиши, пиши обязательно, для меня это подобно лекарству, ничто не спасает лучше, чем добрый близкий друг… Глаза уже закрываются, не знаю когда ты читаешь это письмо, но желаю тебе спокойного времени суток. Да защитит тебя Великая Магия! Да будет легким твоё пребывание в этом каменном аду! Молюсь о тебе и о Лунатике Мерлину каждый день. Люблю тебя, Эванс» Я перечитал письмо несколько раз, чтобы навсегда зафиксировать в своей голове ее почерк, воспроизводить её голос всякий раз в моменты отчаяния. Это наверное и спасает меня здесь — Лили; она мой якорь в этом шторме, который даёт мне надежду и новые силы. Как же это прекрасно и тепло, знать, что кто-то там, далеко на родине печётся о тебе, думает о тебе, молится… И я тоже помолился Всемогущему Мерлину и Моргане за здравие племянника моего Гарри Поттера и матери его Лили Эванс Поттер. Только после этого, я начал быстро комкать письмо так и сяк, пока пергамент не превратился в тряпочку, а слова в изломанные иероглифы. Потом, я изорвал письмо на мелкие кусочки, и выбросил из малюсенького решётчатого окошка прямо в Северное море. Один единственный фрагмент, со словами «Я люблю тебя, Эванс» я оставил в целости и сохранности, и сложив в несколько раз положил во внутренний карман своей рясы. Её слова обжигали моё сердце, наполняя его безграничной любовью и силой.