Amor caecus

Запах формалина уж давным-давно впитался в подол её платья, подобно засохшей крови лабораторных крыс. Запах формалина уж давным-давно стал… чем-то привычным, обыденным, но, отнюдь, никак не родным. Люмин щурит недовольно нос. 　　　　　Она снова здесь. И самое ироничное — по своей что ни на есть собственной воле. 　— Как невежливо с твоей стороны врываться вот так: без весточки и стука. В аккурат своим словам, он, скрывая всё так же тщательно своё лицо под маской, лишь улыбается девушке напротив; он — Второй — крайне заинтересован в подобного рода «человеческих» вещах, которые видел в ней сполна. До того они противоречивы логичной науке, что смогли из строя даже саму Акашу вывести — одной только эмоцией, право, это успех! Для Доктора — то было некоторым феноменом, который в его узком понимании эмоциональности и человеческой что ни на есть природы — тщательного изучения требует. И тут как раз под рукой — крайне уникальный образец! Образец, который ему обошелся дорого. Который перед ним в глубоком диссонансе стоит. На что Дотторе лишь кривит оскал только с виду недовольный. А затем он, недолго думая, под легкий и слегка раздраженный стук собственных пальцев, вдруг четко ощутил, как лицо его трогает легкая улыбка. Та улыбка, которая держала атмосферу в приятном напряжении; которая ничего, на самом-то деле, хорошего и не предвещала. 　　　　　Ни для Люмин; 　　　　　ни для самого Доктора. 　— Как невежливо посылать своего клона, чтобы узнать, как мои дела. И когда вы, — та обращается столь формально и с некоей усмешкой, вовсе Предвестника не страшась, — господин Дотторе… стали таким заботливым? 　— С тех самых пор, милейшая путешественница, как ты вмешалась в порядки Академии и мной установленные правила. Думаешь, тебе это легко сойдет с рук? Никоим разом! Понимаешь ли… Следующая его фраза застыла в воздухе. Доктор очертил собственный кабинет по крайней мере пару раз. И, словно лезвием скальпеля, Люмин постоянно из раза в раз рассекал, смотрел, довольствовался той, как незримым научным прорывом — уж больно та складна собой и вообще имеет крайне обоснованный для того интерес. 　　　　　Только вот какой? Личный для Дотторе или приближенной к его — alma mater — науке? 　— …ты не уйдешь из этого порочного круга, пока я сам этого не захочу. В толстой перчатке Доктор у девушки крайне хрупкий подбородок схватывает и вверх поднимает. Глаза Люмин уверенные и неумолимые; а его до боли цепки и крайне эгоистичны. Она смотрит на него и, верно, про себя и внутри своего тела слабой дрожью чувствует опасность. Дотторе — зверь, которому стоит ничего вспороть её живот и пустить, словно расходник, на свои нечеловеческие опыты. Но та всё равно идёт к нему, уповая на что-то человеческое, оставшееся глубоко на дне в его системе убеждений. Или же Люмин была просто-напросто — до мозга костей — безумна. Как, однако, это всё противоречиво и глупо. Ведь в конечном итоге их связывали только недомолвки и его любовь к необычным объектам исследования. 　— Ты очень интересна. И не только своим происхождением. 　　　　　« Lux in tenebris » [2] Тихо прошептал тот по губам, ближе и ближе располагая своей остроносой маской к Люмин. Та лишь уклончиво в сторону сводит глаза. Касания Доктора — мерзкие, противные, липкие, но та руки в толстой, пропахшей формалином, перчаткой не одергивает. Лишь покорно, словно им созданное творение, смотрит в пол. 　　　　　Это было самое настоящее безумие. 　　　　　Только вот — крайне обоюдное. Люмин давным-давно все понятно: и этот привычный для нее его лаборатории запах; и эти странные, напыщенные и до ужаса нечеловеческие о науке речи. Дотторе, как человеку, что чувства в момент отрубил, словно больной палец на руке, было в один момент столь интересно прикоснуться к ранее в бесполезных попытках изведать неизведанное. Пусть эмоции и чувства для того — атрофия в чистом виде, которая извечно мешала ему и науке, той великой науке, которую вершил непосредственно Дотторе. Но не самое ль время на наглядном образце изучить природу этих явлений и наконец суть хитросплетений нейронов и их сладких последствий понять? По крайней мере, не пора ль к себе притянуть то, что долгие годы отталкивал тот, считая мусором? И только вот Люмин знала — Дотторе этими убеждениями давно уж прикрывается, сам с собой не в силах едва ли примириться. Но что было с ней самой? Больная любовь или любовная болезнь? Столь нелестный для неё феномен, отчего та губы до крови прикусывала. В один-единственный момент для самой себя решив расставить все точки над i. 　— Поэтому я остаюсь сегодня здесь. И не смей посылать за мной больше срезов, — крепкое мужское запястье она прочь от своего подбородка отодвигает. 　— …ведь это вовсе не обязательно, Доктор. И Люмин прочь в глубь кабинета бредет, своими движениями запах формалина развеивая по всему его, Дотторе, кабинету. Тот лишь прочь уходящий короткий её влас вожделенно трогает кончиками пальцев, срывая специально часть золотистых прядей. 　　　　　А вдруг однажды ему будет мало о д н о й Люмин? 　— Вот как? Что же, — его сухих, тонких губ касается кривая усмешка. Доктору только остается сбросить себя маску и лишнюю тяжесть эмоций, что витала для него воздухе назойливым насекомым, — тогда придется оказать тебе самый теплый прием, милейшая. И следуя за ней, словно ведомый легким и неизведанным для того флёром, Дотторе вновь шел на безумный эксперимент. Но уже не только для его всей любимейшей науки, но и наперекор самому себе. Ведь рано или поздно, сойдясь с собственным безумием на «ты»... 　　　　　... cras amet qui numquam amavit. [3] _____ [1] — c lat. любовь слепа. [2] — c lat. свет во тьме. [3] — с lat. не любивший познает вкус любви уже завтра.