Amor caecus

　«Пациент Л., кодовое имя — Л-001. Диагноз: тревожность легкой степени, бред, галлюцинации и депрессия средней тяжести. Сегодня был введен мидазолам интрабуккально в повышенной дозировке на одну десятую грамма. Признаки антероградной амнезии мало выражены. Эффект седации практически отсутствует. Пациент находится в относительно стабильном состоянии. Однако если превысить дозу мидазолама на фоне трициклических антидепрессантов и других бензодиазепинов, то можно добиться абсолютно новых эффектов, несмотря на значительные противопоказания. Приступаю к повышению дозировке каждые 4 часа. Остальные ничего не должны об этом зна...» 　　　　Запись обрывается на следующей странице. Доктор рвано перелистывает ту под шум бьющихся друг о друга дверей больницы, где тот работал. О, право, психлечебница — наилучшее место, куда мог пойти тот после окончания многообещающей Академии. Жаль, конечно, что эти остолопы не приняли его диссертацию и с позором вышвырнули из стен столь отвратительного теперь для Дотторе «храма науки». Ну, ничего-ничего! По крайней мере, на окраине какого-то полуизвестного города тот мог творить всё, что его душе угодно. 　　　　Если бы не она. 　　　　И как она вообще в его жизни появилась? 　　　　Словно очаровывающий морок — из ниоткуда. 　— Я же тебе говорила, что это... не совсем правильно. Тебе нужен другой подход. 　— И что с того? Пойдешь нажалуешься начальству? Ну-ну, для тебя это слишком рискованно. Дотторе в руке шприц прокрутил — необходимая доза в столь тонкую и прекрасную шейку девушки напротив, и все проблемы с ней решились бы быстрее некуда. В принципе, Доктор проблемы решал очень быстро — стоит кому-то перейти ему дорогу или вовсе назойливо, словно светлячок умершей для него совести, вспорхнуть над ухом, но сейчас... 　　　　... он отчего-то этого не делает; 　　　　лишь грозится, кривит оскал. 　— Не пойду. Хочу, чтобы ты сам одумался и понял, на какое дно ты сам себя можешь утянуть, если продолжишь. 　— Это научный прорыв, дражайшая. Еще пару статей и опытов. И только тогда глупцы вокруг смогут оценить меня по достоинству. Этика, понимаешь ли, просто ничто. Как и методы, что распространены по всему миру. Они не дают сделать больше. Легкая ухмылка касается уголков губ мужчины — он невероятно безумен, когда улыбался и разглагольствовал столь уверенно и даже несколько приглушенно о своей науке и собственных догмах. И девушка напротив — Люмин — и так прекрасно это знала. Но та лишь покорно, сжимая собственные тонкие руки за спиной, не смела перечить ему, только кивать пшеничкой макушкой да недовольно строить янтарные, яркие глаза, надеясь, что он заметит. Но Доктор как и всегда уперт — кроме себя, увы, и своего успеха — он ничего и не видел. И даже глаза девушки напротив не могли в нем прожечь хоть малейший кусочек совести, которой у него, вероятнее всего, не осталось — как и сострадания чужой и порой даже собственной жизни. 　— А если ты сойдешь с ума? — Люмин закусила губу, придвигаясь к уху мужчины. 　— Я уже безумен, — отмахнулся тот, чувствуя щекотливое и нарастающее дыхание той. Она, право, была слишком назойлива. 　　　　Но Доктор от неё не спешил избавляться. 　　　　Почему-то. Почему-то ему казалось, что он потеряет нечто важное, пусть и выводящее его из общего строя и вводящее в диссонанс. Дотторе словно общался со своей материализованной совестью. Но нет, Люмин — абсолютно действительно реальна. По крайней мере, все ее касания... такие четкие и острые, словно разряд тока дефибриллятора. 　— Я же сказала не стать безумным, а сойти с ума. Не тебе ли, Доктор, знать принципиальное различие этих двух состояний? На эти слова Доктор лишь собирает свои отчеты, всколыхнув и до того тяжелый воздух в собственной ассистентской: формалин, этиловый спирт и неповторимый запах горьких таблеток и резиновых, проталькованных перчаток. С ней было невозможно разговаривать — уж слишком назойливо лезла та со своей избитой истиной, которую Доктор принимать ни в коем случае не хотел. Ведь не ему ли, гению, знать, как необходимо науке больше смелости и той самой безумной нотки? Ведь именно этот страх переступать черту... погубил целую тонну научных открытий во благо каких-то там бесполезных норм морали и этики. 　— Мне пора. Закрой за меня смену и проверь пациентов. Легкая мигрень в последнее время становилась его верной подругой — и вовсе не желанной, скорее даже назойливой. Как и белокурая девушка, что вечно своей «правильностью» и «хорошестью» докучала, подобно обжигающему солнцу в его алые, рубиновые глаза; подобно солнцу, от которого тот бежал в свои темные опыты, не считаясь с собственной совестью. Он метнул в неё ключами, сбрасывая небрежно полумятый халат куда-то в сторону шкафа. Но по правде говоря... Дотторе не был четко уверен: работала ли Люмин тут вместе с ним или та вовсе была пациентом этой лечебницы. 　　　　　　　　　　　　　　　　　/// 　«...пациент Л-001 после трехкратного повышения дозы мидазолама интрабуккально начал стремительно терять память. Не отзывается на собственное имя, не помнит родственников и как оказался здесь. Весь интерес направлен на лечащего врача, то бишь на меня — Дотторе. Однако на фоне этого стоит отметить уменьшение тревожности, симптомов атаксии и самое главное — состояния бреда. Пациент с кодовым именем Л-001 до начала эксперимента с мидазоламом был подвержен крайнему состоянию галлюцинаций и постоянно звал только...» 　— Снова ты? Не помню, чтобы я давал тебе ключи от моей квартиры. Дотторе, не закончив мысль, трет переносицу. Благо, без перчаток — отчего тот холод собственных рук, пропахших лекарствами психотического ряда, чувствовал. И после его рубиновые глаза смотрят чуть ли не в душу той — недовольно, с примесью легкого негодования. 　— Ты всегда просишь закрыть меня смену, бросаясь ключами. Я же здесь даже не впервые, Дотторе. И ты это прекрасно помнишь. С легкой усмешкой та огибает его чуть ссутулившуюся спину Доктора и гладит по плечам, снимая легкое напряжение в мышцах мужчины. Дотторе отдергивается, ворчит. Ещё бы! Ведь эта девушка имеет наглость прикасаться к нему и вообще над ухом, словно злобная свирель, хихикать. Только вот Дотторе ничего ей не делает: на свое собственное усмотрение. Лишь наблюдает. 　　　　Интересное, однако, явление. 　　　　Она, Люмин, здесь не раз. Его посещало постоянное ощущение — очень скверное и его рациональному уму непонятное ощущение — что Люмин была здесь всегда; но... как? И как бы тот ни искал ответ на этот вопрос — Доктор всегда разбивался об иррациональную реальность — девушка с легким привкусом солнца на губах всегда была подле него. И он, в свою очередь, словно умалишенный и лишенный явно глаз и слуха — не помнил, как она на этот раз вторгалась в его дом, отрывая от отчетов и записей. 　Но Доктор запомнил её запах — мед, лаванда и противный... мидазолам. 　— Если ты будешь мешать мне, о, дражайшая моя, я не пожалею своих самых лучших инструментов, чтобы благодаря твоей анатомии сделать еще один научный прорыв. 　— А ты уверен, что сможешь? Вопрос Дотторе, разумеется, в тупик ставит. А отчего же не сможет? По крайней мере, ему не впервые добровольно-принудительно убивать своих пациентов специально завышенной дозировкой кетамина или барбитурата. Дыхательный спазм — и тело уже на следующий день в кабинете патологоанатома, а завершающий отчет у Доктора — в сей момент, как только пациент теряет пригодность в дальнейшем эксперименте. И после этого Дотторе теряет всякий интерес. 　— Глупости. Ты такая же, как и остальные. Вызываешь интерес только сугубо научный и практический. 　— Уверен? Глаза Люмин — острые-острые, словно та — проворная лиса, которая над ухом щебечет что-то да щебечет, оглушая треском чуть слипшихся губ прямо Дотторе на левое ухо. Он лишь морщит нос. С него на сегодня хватит — и отчетов, и этого солнечного лика и нежного голоса, что были для него отравой похуже бертолетовой соли в пасти королей или вишневого цианида. 　　　Только вот — по воле случая или самой паршивой вероятности... ...в эту ночь Дотторе снова засыпает не в одиночку. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　/// «Эксперимент окончен. Пациент Л-001 не выдержал предельных нагрузок: бредовое состояние усугубилось в два раза, к нему прибавился миоклонус мышц и апноэ. Он умер ночью в мою смену от последствий передозировки. Введенный флумазенил, как антидот, не дал должного эффекта. Пациента спасти не удалось. Должных результатов не получено. Но... Есть кое-что ещё.» 　— Дотторе... — она его имя смакует на губах, не чувствуя на них какого-то особого вкуса — только сухость, противно-горький формалин и мятый хлопок, — а что ты будешь делать, если всё-таки опустишься на самое дно и я не смогу тебя достать? 　　　　Люмин на его голову сладко-сладко склоняет плечо. 　　　　Знает, он привык — и уже не избавляется от неё. 　　　　Просто смиряется, что она рядом с ним. 　　　　Только за какие вот грешки? 　— Я удивлен тем фактом, что ты и там меня достанешь. Не слишком ли много чести? Ведь я даже не просил те... Она не дает ему закончить. Лишь своими тонкими руками, словно цепями, обвивает его шею и закрывает глаза. От Люмин поразительно пахло лекарствами и формалином. А запах лаванды и меда потихоньку будто бы выветривался прочь. Он мог только чувствовать легкие-легкие, словно одуванчик, касания той и недовольно вздыхать. Ведь для него крайне тяжело было данное искушение. 　— А теперь открой глаза, Дотторе. Ведь ты уже там. Он не успевает схватить её руки, как в его шею тупой болью вонзается шприц. 　— Пациент Дотторе. Очередной приступ галлюцинаций, бреда и повышенной агрессии. Триазолам внутривенно. 　　　　«Ты обезумел.» 　　　　«Сошел с ума.» 　　　　«Опустился на самое дно.» 　— Я же тебе говорила, Дотторе! А ты был уверен в обратном. Неужели ты не помнишь, как держал мою руку и нащупывал до последнего пульс? И она пропадает вновь, расплываясь в неестественно размытых силуэтах, как только в его израненные вены вводят препарат. Жаль, что не столь убийственный для неё, Люмин, его любимой пациентки, подающей надежды, — мидазолам. 　　　　О, он точно запомнит, как ему ему в тот момент 　　　　душевной болью сломало ребра. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　/// 　«Пациент Дотторе. Мог бы стать врачом. Начинал работу в местной психлечебнице своего города после того как не смог защитить докторскую диссертацию в Академии. Был выгнан с дальнейшего обучения по причине неэтичности и жестокости мысли. Экспериментировал на людях. Его первая жертва — пациентка по имени Люмин. После её смерти сошел с ума и убил еще семнадцать человек. Диагноз: расстройство личности, психомоторное возбуждение и одержимость. Причины сумасшествия: всё еще неизвестны.» 　— Как думаешь, Дотторе... — она всё еще обвивает его шею, словно удавкой, — если бы ты остановился вовремя, то я бы осталась жива, вылечилась бы? И пал бы ты на дно? Ведь для него дно — абсолютная бездарность экспериментов, а никак не потеря образца, в котором Доктор видел свои будущие успехи. Но одна лишь Люмин каким-то для него до сих пор непонятным образом смогла стать чем-то чуть больше, нежели «материал». То ли нежность случайных касаний во время осмотра, то ли скрытый от чужих глаз обмен откровениями, то ли просто мимолетный всплеск нейромедиаторов... заставили Дотторе выявить для себя совсем другое дно — болото непосильных для безумного гения чувств. Доктора впервые кто-то смог полюбить и (пусть и в сущем бреду!) попытаться понять. Теперь он мог лишь с приглушенной уверенностью в голосе, словно вынося самому себе страшный диагноз, ответить только одно: 　— Я с самого начала был там. И на этом мужчина мог вдохнуть полной грудью, скованной смирительными узлами, приторный запах мидазолама и оттенок угасающей, медовой лаванды. И ощутить на кончике языка горечь потери. Потери, которая казалась для него некогда невозможным фактом. Жаль, что ему теперь приходится тешить себя бредом, ведь пациентка Люмин, по кодовому имени Л-001... 　　　　...умерла ещё тогда; 　　　　на его отвратительных руках. 　　　　И именно тогда Дотторе было впервые кого-то жаль.