Amor caecus

Родина отвергла его дважды. И вот он здесь — снова. Изумрудные кроны вились, подобно лианам, путаясь до витиеватого безобразия и сливаясь воедино, пока за стеной Самиэль острыми песчинками разбивались дюны. Сумеру можно было любоваться вечно — в каждом листочке искать отголосок родного, купаясь в знойных лучах-иголочках. Даже гомон Базара и у таверны Ламбада не был столь назойливым. Тем более сейчас, когда Сумеру весь на его ладони. — Что ты забыл здесь? Настороженный голос раздаётся позади. Доктор оборачивается — вальяжно, не разжимая за спиной объятий рук. — Ах, конечно же, строю очередной план по захвату чего-нибудь важного во всём Сумеру. Он преспокойно пожимает плечами, глядя куда-то вдаль, где один за одним родные некогда пейзажи калейдоскопом мелькают. Но заслышав, как путешественница тонкое своё запястье сжимает плотнее на рукояти меча — Доктор не сдерживается от язвительной усмешки. Ах, какое же невежество его слова так буквально понимать! — …и Вы же едва поверите в то, уважаемая, что я здесь всего лишь за местным колоритом и сладостями?  — Почему я должна тебе верить? Янтарь её глаз подозрительно перекатывается в сторону Доктора. О, и никак иначе — без шансов! — Потому что Вы способны понять меня. Ведь и на Вашей душе когда-нибудь скрежетали и обида, и досада, и злость от того, что вернуться в некогда родное — не предоставлялось возможным. — И особенно когда пути домой больше не найти. Ладно... я могу попытаться понять тебя. Учтиво он кивает ей и давится улыбкой на собственных губах. По-своему ностальгически; по-своему сокрушённо. Люмин видит это. И она даже может понять его — на своё же удивление. Когда невзирая на всё, душа — вновь и вновь! — тянется к родному. Ежели эта душа была у Доктора. Была же, да? Иначе почему так тревожно-обеспокоенно Люмин смотрела сквозь остроты его маски, подмечая в жестах и голосе — неимоверно горькое сожаление? И ей не показалось; до застрявшего кома в горле.  — ...хотя после всего, что было, мне трудно поверить в это. Особенно тебе, Доктор.  — И не нужно, уважаемая. Я скоро покину Сумеру. О, поверьте, иные изыскания — не ждут. И мы обязательно вновь встретимся. А пока… Пауза. Люмин с долей дрожащего интереса смотрит — как поджимается челюсть Доктора и напрягаются скулы. Он всё ещё смотрит на Сумеру. На тот зелёный и родной ему Сумеру. И он не изменился; люди — такие же, как и тогда. Галдят; торопливо снуют по улочкам, задевая изумруды ветвей; что-то ищут и высчитывают под каждым камешком песчинки. Но Доктору никогда в его родном — увы, не было и нет места. Оттого, может, и тяжесть ностальгической горечи мерзко пронзает насквозь? — …а пока давайте посмотрим, как закрывают свои бутоны ложные падисары и нарастает гомон вокруг. И слова им более не нужны. Его руки крепче за спиной меж собой сжались, он гордо выпрямился. Туда, где цвёл весь Сумеру, как на ладони. И Доктор со всей обидой сжал бы пальцы рук да раздавил его одним махом, однако в этом уже нет смысла.  Люмин заметила, как в развороте его лица плотно сомкнулись сухие губы и волной дрогнули жилки. Остальное скрывала маска (ах, как некстати!). Но даже это — мимолетное, едва заметное — заставило её разжать крест рук и выдохнуть, расправив изящную осанку и тонкие плечи. Она встала вровень с Дотторе, с вершины холма глядя на то, как таяли бутоны падисар во мраке подкрадывающегося вечера. Как в ветвях огромного дерева, подобно насекомым, роились жители Сумеру; и вся жизнь вилась подобно многочисленным лианам, прямо как в чаще Апам. — Да. Пожалуй… «Да, пожалуй, он всё ещё был обычным человеком.»