Amor caecus

— Ты сыграешь со мной спектакль? На этой сцене, милая моя. Со всеми нашими масками и договорённостями. Тихий гул смешка — по губам тонким его бредёт да коварством вьётся. Вместе с улыбкой — той самой! — которая замышляла что-то грандиозное и перекручивала в его голове самые разные гипотезы. Доктор сминал одну руку за спиной, вальяжно перекатывая свой шаг ближе к золотисто-белому пятну. 　　О, он не боялся надеть 　　даже самые злые маски. 　　Особенно перед ней. 　　Она поймёт, ведь так? 　　И Люмин понимала. Всегда. 　— Разве у меня есть выбор? 　　А Люмин знала — выбора и нет. 　　Да и не то чтобы он был ей нужен. Доктору мешать его эксперименты проводить, да и даже их суть пытаться разгадать — дело гиблое. Она туда не лезла; она... просто принимала. Мановение её руки успокаивающе легло на его подрагивающие мышцы лица. Он был напряжён. Как плотная пружина, которая вот-вот выпрыгнет из механизма и понесется в ворчливо-задумчивый пляс, скача туда-сюда. О, и именно сейчас, пока эта пружина не выскочила из пазов собственного контроля, Люмин не гнушалась и его методами воспользоваться. Например — самым главным; самым важным — наблюдением. И оно рассказало ей многое. О нём. 　　И продолжало рассказывать; 　　прямо здесь и сейчас. 　— Это будет полный фарс. Наивысшая жестокость и трагедия. В конце концов, милая моя, мне нужны все данные с этого большого эксперимента. Не сдерживай себя. Что бы ни случилось. Поняла? 　— Поняла. Покорный кивок. Люмин далее говорить не стала. Тонкие пальцы нарочитым движением подлезали под край его маски, обнажая. Путешественница знала, что под ней... всего лишь брошенный всеми человек, который до сих пор строит свой грандиозный на весь этот гиблый мирок эксперимент. 　　Она невольно улыбнулась. 　　А он...! Ах, что-то дрогнуло. И в мгновение, ослабив контроль, Доктор вернул его вновь. Улыбка хищно расплылась по лицу, расцветая острым полумесяцем в уголках его губ. А ладонь в плотной перчатке коснулась запястья Люмин, перекатываясь пальцами вверх — по тонким жилкам девичьих фаланг и костяшек. Дотторе не остановил её руки; всего лишь дал понять — его маски не такие гладкие и благородные, как и тень лица, сокрытая под теми. 　　Но Люмин-то знала...! 　　Одну простую истину, 　　что не требовала доказательств. 　— ...как я и говорил, мне нужны данные. Какие только могут быть собраны. И определенные результаты — в том числе. И в этом я не буду сдерживаться. Как и во всём, что касается чистоты эксперимента. Это позволит сохранить объективность оного со всех сторон. 　— А что будет после эксперимента и полученных данных? 　— Обработка и анализ. Затем подтверждение выведенных ранее гипотез, соотношение всех доступных переменных, а также то, как они способны повлиять на... подожди, разве тебя когда-то всерьез интересовало это? Он хмурится; но едва ли маска выдаст взмах бровей и всполохи огня изысканий в алых глазницах. Но Люмин наблюдала; всё время наблюдала. За каждым движением; за каждым сокращением мышц — о, это его выдавало. И даже маска — защитный его механизм! — был для неё не более, чем тонкая вуаль. Путешественница уже давно научилась отмечать, как учёный, только свои собственные закономерности. И Дотторе, изъясняющий всё в деталях, — о, интересный объект её наблюдений. Лёгкая улыбка таяла на лице Люмин в невозмутимом, почти что стальном сосредоточении. 　— Может быть. Но выглядишь ты уж слишком важно, когда говоришь о своём грандиозном. Я тоже умею наблюдать, Доктор. Только у меня свои гипотезы и данные. 　— И не похоже, что они пересекаются с моим. 　　Клац зубами. Он напоминал о том, 　　что было здесь и сейчас; эксперимент. 　　Его эксперимент. И она лишь на лёгкой ноте позволила себе улыбнуться чуть более, чем всегда, опустив руку с лица Доктора. Напоследок кончики пальцев дымкой флёра коснулись его скулы, заставляя сомкнуть острые клыки благодаря одному лишь жесту; как рефлекс, присмиряющий даже самого опасного хищника. Мужчина цыкнул; его подловили. Люмин повернулась спиной, сделала плавный разворот, стуча каблучками в сторону. Её янтарный глаз зацепился за перетекающие полоски плат на куполе энергетического поля, под которым они всё это время находились. Вдали ото всех; пока весь Нод-Край копошился в панике и отчаянии, пытаясь спасти героиню от злодея. 　　Но вот героиня…! Злодей ей оказался слаще. 　— Как думаешь, через сколько меня «спасут»? 　— По моим расчётам примерно через... двадцать минут. Твои друзья уже догадались как пробраться сюда и ищут нас. Но время ещё есть, пташка. Оно есть всегда. Даже если это жалкие мгновения. Пауза. Медовый янтарь соприкоснулся с металлической плотью маски. 　— Значит, скоро вернёмся в наши образы? К которым привыкли все остальные. 　— Ещё двадцать минут, — строго указал он; голос его не дрожал, — вернее, пятнадцать. Остальное оставим на погрешности. С такой переменной, как ты... о, их стало куда больше в моих вычислениях. Дотторе лишь вскинул острыми плечами. Его вальяжный шаг переваливался ближе к Люмин; он нагонял, пока она смотрела на бегающие разряды энергетического поля и пыталась в какую-то для себя закономерность вывести, всматриваясь на эти узоры в куполах окружающего их пространства. 　　Тишина повисла меж ними; 　　лишь лёгкое, едва уловимое 　　шуршание одежд; вздох и... 　　...что-то коварно-манящее. 　　Как иголочки под лопатками. 　— Ты не любишь зря растрачивать своё время, да, Доктор? Пальцы его властно вьются да скользят мельком вдоль её тончайшего плеча. Словно она — хрусталь, необычайно хрупкий образец; а он ежели руку свою передавит чуть сильнее... разобьёт её. И не соберёт кусочков воедино. На губах в улыбке полумесяца — плескался плотный вздох. Совсем скоро они — путешественница и Доктор — наденут обратно свои маски. 　　Героиня и злодей...! 　　И на Зандика с Люмин им остается лишь пятнадцать минут. Странное противоречие в него закрадывается. Омерзительно-густое; до клокочущего противное. Сейчас он, обнимая её за плечи, вкушает стального мёда аромат, а потом…! Ему придётся её разбить. Как надоевший в коллекции изящный сервиз. Не по-настоящему; но… от того — увы! — не легче. 　　А времени — ах, всё меньше и меньше. 　— Терпеть не могу тратить время в пустую. И ты это знаешь лучше всех остальных. Полумесяц коварной улыбки опадает. О, сейчас это не то, что ему нужно; это — определенно не то. Будто не тот реактив; будто... в этом маленьком эксперименте меж ними нужно было что-то совсем иное. Здесь и сейчас; прямо тут — в соприкосновении их плеч друг о друга. И Доктору — на удивление собственное! — даже нравилось, как лежали его руки на шёлке её платья; пальцами он чувствовал каждый ворс ткани. Взгляд Люмин скользнул по нему — его челюсть расслаблена; с горбинкой нос плавно осунулся после выдоха. Ах, это сладкое, почти что небрежное расслабление в нём! Доктор редко позволял себе спустить ремни контроля; а Люмин просто позволяла ему быть собой; сейчас. 　— Знаю. Лучше всех знаю. И уже слышу в твоей голове этот внутренний секундомер, который отсчитывает каждую миллисекунду с отвратительным стуком в висках. 　　И этим она попала точно в цель. 　— Просто стой рядом. И молчи. Но через девять минут и тридцать две секунды... не забудь поднять на меня свой меч. Люмин покорно кивнула. На всё и сразу. И молча осталась; подле него. На эти девять минут и тридцать восемь секунд. Она не считала время; её глаза размеренно закрывались, ложась на мужское плечо, как на самую прочную опору во всём мире, который с каждым днём трещал по всем избоинкам и швам. Его рука зависла над округлым её плечом — тончайшая кожа; россыпь, как звёзды, мурашек и... его дикое, необузданное желание сжать. Вчувствоваться пальцами; испробовать всеми анализаторами чувств и... 　　Сдавить; как можно сильнее. И не отпускать. 　　Мгновения с пташкой ведь — так мимолетны. 　　И он цеплялся за них; как мог. Но рука Доктора робеет. Он пережимает пальцы за спиной, перебирает каждую фалангу и опаляет её макушку своим дыханием. И на мгновение — хоть для него то жалкие секунды! — он перестает считать. Время теперь шло своим ходом, не отбивая виски. 　　Без его контроля; вот так; 　　размеренно, ровно; вдвоём. 　— Знаешь, мне жаль. Что не поняла тебя. Чуточку раньше. 　— ...о? Даже так? Но сейчас у нас осталось три минуты, пташка. Оставим всё понимание на потом. Воронья маска острым клювом — напоследок! — касается её плеча, перетекая к нежнейшей шейке, отодвигая взмахом ладони пшеничные локоны. Тёплый, нежный лоб — к стальному корпусу маски. Своеобразный, немой жест, говорящий о доверии. 　　Это последнее, что связало их. 　— Готова? 　— Готова. Боднув его в стальной нежности своей лбом в маску напоследок — Люмин перекатилась за спину Доктора. Перья воротника в щекотке задели её щеки. А потом…! 　　Удар; его пронзает. 　　Её меч; его собственная улыбка. Их маски — для всех остальных! — вновь на своих местах. Осталось лишь продолжить этот спектакль и неестественный фарс. 　　Острым, праведным мечом; 　　и злодейским, раздутым клише.