двадцать

Тигнари знал, что мир в Сумеру достанется некоторым по слишком дорогой цене, и думал, что более чем готов к последствиям. Стоя перед дверьми в кабинет генерала махаматры, он вспоминает эту мысль и, сам себе усмехаясь, безнадёжно качает головой: нет. Без шансов. Он был готов первые дни, потом кое-как справлялся первые недели, потом счёт пошёл на второй месяц, и от собственной головы хотелось уже на стену лезть. Потом… нет, сейчас — сейчас он стоит в сердце Академии, улавливая каждый шорох в древнем здании, и думает: без шансов. Тигнари согрешил бы перед своей любовью к чистой правде и отвернулся бы от другой своей стороны, если бы не признал хотя бы для себя один незначительный факт. Когда от Сайно долетели вести о том, что он оставил пост махаматры, эта самая другая сторона как будто… обрадовалась. Пост махаматры — это нервотрёпка, рутина и снова нервотрёпка, и нервы у Сайно железные, но другой стороне Тигнари не нравилось, когда их испытывают на прочность. Сайно под грузом работы замыкался в себе, становился нелюдимым, добросовестно тащил на своих плечах то, что положено было скинуть в общий воз. И когда он устроил из просьбы о расследовании мятеж с самоизгнанием, последнее, что должен был чувствовать Тигнари, — это радость. Но он чувствовал, на самом краю сознания; она была там, злорадствовала, ждала, пока заметят. Радость, что Сайно перестанет тянуть эту лямку в одиночку хотя бы ненадолго. А теперь всё вернулось на круги своя. Теперь радоваться положено простому народу Сумеру, а разгребать последствия — власть имущим. В последнюю их встречу в Авидье, когда Тигнари ещё с трудом передвигался и плохо реагировал на лишний свет, Сайно сидел прямо на его кровати. Он тогда говорил удивительно много, и все эти слова предназначались лишь части Тигнари, не ему целиком. Говорил: «Отправлюсь в пустыню, Рахману пригодится моя помощь». Говорил: «Пара недель напряжённой работы — зато мы уже сейчас видим результат». Говорил: «Как только выдастся свободная минутка, я загляну». Говорил: «Ты думаешь, что тебя ударило молнией и я оставлю тебя просто так?» Утешал и подбадривал. Знал, что у Тигнари самого сейчас прибавится работы, ему — особенно со шрамом на всю спину — будет не до Сайно и его дел с возвращением на пост. Надеялся, что со своими делами он закончит раньше, чем Тигнари сойдёт с ума от долгой разлуки. Не такая уж она и долгая, если подумать — едва пошёл второй месяц, когда от прежнего Сайно, до всей этой истории, новостей могло не быть по полугоду, а то и больше. Но и Сайно знает, и Тигнари знает: в нём живёт этот оптимизм не к месту, особенно сейчас, когда в Сумеру наступил мир. Ему всегда даётся тяжелее. Ждать опоздавшего кажется дольше, чем опаздывать самому. Они обменивались письмами, конечно. Старая привычка со студенческих времён, которая иногда отнимает у Тигнари одну строчку на клочке бумаги, а иногда — несколько страниц объёмных сочинений. Прямая корреляция со сроком разлуки, и к концу первого месяца его чувства по объёму стали близки к целой научной работе. Тигнари писал, что скучает, надеялся, что Сайно не задеревенел за работой, не приглашал в гости — звал домой, потому что квартира Сайно в городе — это смех, а не дом. Они оба знают, где он по-настоящему живёт. И стоя перед дверьми в кабинет генерала махаматры, Тигнари думает: теперь его, как капризного ребёнка, тащить в этот дом силой. Из песочницы, в которой Сайно окопался за Важными И Неотложными Делами Генерала Махаматры. Тигнари ведь знает, чем чреваты его дела. Складкой поперёк лба, хмурым взглядом и негнущимися пальцами — вот чем. — Что ж, — Тигнари заходит без приветствия, закрывает дверь без расшаркиваний, улыбается без признаков я-так-по-тебе-скучал-эмоции в глазах. — Генерал махаматра на посту. Невероятная удача, слышал, вас тяжело застать в городе. Не слышал, а прочитал в предпоследнем письме. Последнее заняло всего две строчки: «Вернусь в Академию на неделю-другую, в Гандхарву заглянуть не смогу, если ты не занят — это лучшая возможность». Только поэтому Тигнари и здесь. Сайно сам его позвал. Позвал — и всё равно, сидя за своим столом, напоминает скорее древнюю пустынную статую из гробницы, чем живого человека. Мимолётный блеск за грузом усталости в фиолетовых тенях да дрогнувшие уголки губ — вот и всё, что в Сайно выдаёт, что он рад Тигнари видеть. По сравнению с его непроницаемой маской, Тигнари со своими ушами торчком и гоняющим воздух хвостом чувствует себя плохим соперником в «Священном призыве». Все эмоции налицо, но ему хотя бы нечего стесняться. — Нари, — Сайно не встаёт из-за стола, кивает тускло, как призрак. — Привет. Гора бумажных отчётов грозится рухнуть прямо на него, и Сайно, низкий и обманчиво хрупкий в своём гигантском генеральском кресле, добавляет в неё ещё стопку листов. Его руки двигаются механически — взять печать, поставить косой росчерк пером поверх, встряхнуть лист, отложить в стопку, — но взгляд не сходит с Тигнари. С его улыбки. С того, как пружинит его шаг, когда Тигнари останавливается прямо у другой стороны стола. Они не виделись с той самой ночи в Авидье, и Сайно за столько времени больше не пахнет домом. Песками, документами, сургучом, усталостью — чем угодно, но не лесом и не спокойствием. Тигнари едва не расстраивается (знал же, что так обернётся, оно всегда так), но не позволяет этому тёмному пятну бросить тень на радость от встречи. И продолжает улыбаться — мужественно, за них двоих. — У тебя мешки под глазами, ты знал? — сообщает беззаботно. — Сколько ты спишь? Сайно хмурится. Общую суть вопроса улавливает, но подоплёка где-то далеко. — Достаточно. Тигнари молчит. Ждёт, пока до Сайно дойдёт та самая подоплёка. Печать, перо, лист, стопка. На третьем листе оборона Сайно, на которую Тигнари давит одним присутствием, даёт лёгкую трещину. — Прости, — кается так тихо, словно до сих пор не может привыкнуть, что Тигнари не пырнёт его ножом в сердце за малейшую слабость. — Я бы не позвал тебя, если бы знал, что завалят работой. Матры умеют блюсти порядок в законах, а не в бумажках. — Понимаю, но, — Тигнари пускает в голос немного тщательно подмешанной обиды, — неужели ты даже на минутку отвлечься не можешь? Я перенёс лекцию ради тебя. — Прости, — повторяет Сайно. А теперь он как будто думает, что одних слов достаточно. Учится, но медленно, с досадой думает Тигнари, и ловит от их уроков человеческого общения совсем не ту суть. — Я… — Это была важная лекция. Печать, перо, лист, стопка. Рука Сайно на мгновение зависает над новым, но раньше, чем он успеет ухватиться и повторить прежний алгоритм, Тигнари перехватывает его запястье. И Сайно вздрагивает, как ужаленный, от простого прикосновения. Ещё один минус их частых разлук и нервотрёпки генерала махаматры — разбираться с ним таким, взвинченным и далеко в своей работе, всё равно что учить ребёнка заново ходить. К счастью, у Тигнари ангельское терпение, и в Бимарстане он таких парализованных повидал немало. Было на ком практиковаться. — Я скучал, Сайно, — говорит Тигнари упрямо и тихо. Ладонь Сайно в его, тёплая, нерешительная, кофе на молоке. Тигнари сжимает её, обходит стол, уводя руку за собой, подносит к собственному лицу и заставляет пальцы лечь на румяную щёку. — Мы каждый такой раз будто заново знакомимся. Ладно я — я валука шуна, мы узнаём родных людей по запаху, и на тебе нет ни следа от моего запаха, только песок и вонь вьючных яков… Сайно фыркает. Тихонько. Он не умеет делать так, чтобы смеялись другие, но у Тигнари удивительно легко получается рассмешить его самого. — …но ты-то должен помнить, как я выгляжу, — продолжает Тигнари всё увереннее. Увереннее становится и ладонь Сайно на его щеке — греет, пробует пальцами кожу. Сайно сидит в своём кресле-троне, прямой как палка, даже по глазам не угадать, о чём он думает. — Пять минут перерыва. Просто чтобы я мог тебя хотя бы поцеловать. И я вернусь в лес, а ты будешь дальше разгребать бумажки, идёт? Сайно не хочется разгребать бумажки и не хочется, чтобы Тигнари возвращался в лес — по лицу читать не надо, Тигнари просто знает. Он же генерал махаматра, он получает свой адреналин от погонь по пескам, а не от росписей на бланках. И он почти согласен на такие условия. Почти. — Есть одна проблема, — признаёт в наклоне головы с таким болезненным взглядом, будто сам себе нож в сердце вонзает. И роняет ладонь, утомлённо вздыхая в честном: — Мне не хватит пяти минут, если ты и правда меня поцелуешь. Мы слишком долго не виделись. Что-то в Сайно — честность ли, взгляд, подобранный тон — заставляет Тигнари вдохнуть слишком горячий воздух. Лёгкие обжигает, и он не сдерживается. Искренность Сайно — явление настолько редкое, что доканывает в момент. — И что же случится, — спрашивает Тигнари с неприкрытым лукавством в уголках губ, — если ты перестанешь штамповать бумажки дольше, чем на пять минут? Возможно, раньше он делал это — показывал неприкрытые эмоции — нарочно, пытаясь дать Сайно понять: не каждый собеседник будет твоим противником, и не перед каждым необходимо прятать собственную голову. Но теперь делает не задумываясь. Всё равно из Сайно в этом отношении вышел плохой ученик. — Секретарю придётся дольше ждать отчёты о работе матр за эту неделю, — говорит Сайно, подтверждая звание. — А у нас большой пласт. Мы только начали разбираться с заявками пустынников, ему нужны результаты, чтобы просчитать заполненность по даршанам, а… — А я отменил важную лекцию, — снова напоминает Тигнари. Вкрапление негодования даст Сайно понять, что пятиминутное появление в городе — большая жертва, и Тигнари не будет тратить эти пять минут на созерцание генерала махаматры под бумажными завалами. — Сайно. Готов спорить, что ты за весь этот месяц ни разу не отдохнул по-человечески. Сайно вздыхает снова. Его взгляд, полный отчаяния и ненависти, находит гору документов на столе. И Тигнари решительно накрывает её хвостом, чтобы не мозолила глаза почём зря. Критическая отметка настроения Сайно, когда он по уши в работе, не сползёт до приемлемой простыми словами — этот урок Тигнари выучил давно, но всегда упорно пытается. В таком состоянии Сайно не помогают увещевания, только действия. Приходится действовать. — Если ты не встанешь и не поцелуешь меня прямо сейчас, — говорит Тигнари спокойно, — тебе крепко от меня достанется, — Сайно усмехается, но в усмешке прорезается интерес, и Тигнари позволяет себе добить: — Этими самыми руками. Буквально. У них выходит трагикомедия. Сайно, сидящий в своём кресле, олицетворение тугого комка нервов, всеобъемлющего контроля и долга, проклятого долга, который превыше всего — даже если это скучные бумажки, а не безопасность сумерской мудрости. И Тигнари, нависший над ним угрозой его поколотить, если не расслабится прямо сейчас. Но они оба прекрасно знают, в какую сторону работают его угрозы, и у Сайно на самом-то деле простой выбор, одно из двух. Принять правила игры или озвучить решительное «нет» и вернуться к работе. Тигнари знает его, знает лучше себя самого. Сайно будет отпираться, загораживаться и баррикадироваться, потому что в его руках бремя власти и контроль. Он не из тех людей, кто готов отпустить и довериться, Тигнари понимает — сам такой. Нельзя просто махнуть на всё рукой, когда под тобой жизнь целого леса или порядок целой страны. Разница между ними лишь в том, что Тигнари научился отделять личное от рабочего, а Сайно если упадёт — пропал. Ему нужно отпустить. Расслабиться. Тигнари шёл сюда, вполне готовый к крайним мерам, но… но стоит Сайно озвучить отказ, и ему придётся вернуться в Авидью ни с чем. К счастью, Сайно сам дал слабину. Мы слишком долго не виделись. И он, откидываясь в своём кресле, скрадывая тихий выдох, щуря взгляд до огоньков, спрашивает напрямик и с вызовом: — И что дальше? Накажешь меня просто за то, что мне нужно работать? Тигнари замирает, чувствуя, как хвост неподконтрольно дыбится восторгом. Кружащее голову чувство от того, что Сайно всё-таки позволяет. Он кивает. Сайно не сводит с него взгляда. Тишину между ними можно прощупать, и она жаркая, как нагретый пустынным солнцем песок. — Сколько? — Двадцать, — не задумывается Тигнари. Сайно медлит, словно взвешивая, но затем поводит плечами. Позволяет, опять, снова. Сердце пропускает лишний удар, Тигнари сжимает заранее горящую ладонь в кулак. — Тебе хватит с головой. Во взгляде напротив — сомнение, но Сайно умело тушит его наклоном головы. Тигнари заставляет себя навострить уши, прислушаться; кабинет генерала махаматры — неприступная крепость, куда не проникают ни шаги студентов, ни голоса матр из общей комнаты, и всё же Тигнари не приходилось… в таких условиях. — Нас кто-нибудь услышит? Сайно позволяет себе новую усмешку. — Здесь — нет. Но я запру дверь. Тигнари хочется съязвить, но он кусает себя за язык: не время и не место. Сайно любит шутки, особенно хорошие, он на них набивает руку, но сейчас его нельзя спугнуть. Неважно, что он уже согласился; одно слово — и Тигнари остановится. В этом вся суть, в конце концов. Сайно поднимается, стряхивает дрожь с коленей, проходит мимо Тигнари и — кажется, что — громко щёлкает дверным замком. Когда он оборачивается, Тигнари уже занимает его место, втягивает запах, улыбается, поигрывая пальцами по краю стола. Он приловчился брать на себя нужную роль. Он знает, что Сайно этого хочется. — Раздевайся, — пока просит, а не требует. Но Сайно слушается, и его послушание снова жжёт лёгкие дотла. Шаг к столу — и на узорчатый ковёр падает фетровый шлем, а Сайно встряхивает головой, отпуская волосы по плечам. Ещё шаг — за спиной остаётся золото и ленты, скрывающие перекаты бицепсов. Ещё — Сайно переступает через тяжёлый схенти, оголяет крепкие бёдра. Остаются лишь тканые наручи, и Сайно цепляет их зубами, нарочно медленно, пока Тигнари смотрит и ждёт. Ещё вопрос, кто из них сейчас удерживает больше контроля над ситуацией. По лицу Сайно никогда не поймёшь, но смотреть надо не на него. Тигнари стягивает перчатки — так же показательно, палец за пальцем, — молча хлопает себя по коленям. Он мог бы перегнуть Сайно через стол, прямо по проклятым бумагам, но месяц разлуки даёт о себе знать — Сайно хочется чувствовать. Каждую напряжённую мышцу и каждую клеточку тела, которую Тигнари намеревается довести до исступления. И Сайно слушается снова. Упирается мысками в пол, локтями — в обивку кресла, тяжело ложится на Тигнари, обнажённый, горячий, покорный. Тигнари невольно улыбается: наконец-то его огромный трон сослужит им хорошую службу. — Что надо… — начинает было он, но его обрывают: — Нилотпала. Тигнари с улыбкой прослеживает кончиками пальцев контуры покатых мышц на спине. Его прошлые следы сошли, конечно же, давно сошли, их всегда перекрывают старые шрамы — но просить Сайно о собственных шрамах тянет на нездоровую одержимость. А Тигнари не одержим, определённо нет. — Молодец. Сайно тяжёлый, но тяжесть приятная. Абсолютно без одежды, посреди собственного кабинета, у Тигнари на коленях — будет вопиющий скандал, если их застанут, но Тигнари это только подстёгивает. За Сайно он спокоен: тот умеет оценивать риски и… если честно, даже в горизонтальной плоскости способен сохранить трезвый рассудок. По крайней мере, он точно знает, на что идёт. А Тигнари идёт лишь на поводу у собственных эмоций. Всё здравое отключается напрочь, когда его ладонь накрывает ягодицу Сайно, создавая пьянящий контраст их кожи. Когда налитый кровью член упирается в бедро. Когда Сайно прячет лоб в скрещённые запястья. Спокойный, послушный, отпускающий наконец свою привычку контролировать всё и вся. Они ведь, мелькает мысль совершенно не к месту, так и не поцеловались при встрече. — Будешь считать вслух, — диктует Тигнари тихо, сжимая пальцы сильнее. — Двадцать ударов. Одно слово — и я остановлюсь, — в наклоне головы чудится кивок, но Тигнари нужен голос. — Ты же понял? — Да, — выдыхает Сайно. И от здравого у Тигнари остаётся только чёткий алгоритм действий. И желание. Он оглаживает ягодицу самыми кончиками пальцев, чувствуя мурашки по спине Сайно так явственно, как свои собственные. Массирует всей ладонью, чувствуя нетерпение Сайно, как своё собственное. Его усталость сменяется предвкушением, как по щелчку, и Тигнари, успокоенный тем, что всё делает правильно, — бьёт. Ладонь обжигает секундным контактом кожи о кожу, Сайно вздрагивает, давя выдох. Эху от шлепка вторит его тихое: — Один. Кончики пальцев тонкими иглами колет удовольствие. Тигнари сжимает и разжимает кулак, как никогда радуясь, что Сайно не видит его улыбку. И бьёт снова. — Два. Три. Удар заставляет голос Сайно окраситься слабой хрипотой. Четыре. Сайно вздрагивает сильнее прежнего, и Тигнари давит на лопатки, удерживая его на месте, огревает шлепком по другой ягодице. — Не двигайся, — велит вкрадчиво, — просто считай. И Сайно подчиняется. — Пять… — удар, сжатые зубы. — Шесть. Чуткие уши, сосредоточенные только на чужом сердцебиении, улавливают эмоции Сайно так отчётливо, будто они красками расписаны по лицу. Удовольствие слышится резкими выдохами после ударов, возбуждение — тем, как его сердце сбивается с ритма на мелодичном звуке шлепка. Сайно легко переносит боль, у него тренированное тело, но суть не в этом и никогда в этом не была. — Семь. Сайно передаёт контроль в чужие руки. Добровольно растворяется в чужих инструкциях. Идёт на поводу у единственного, кому доверяет безо всяких «если» и «но». Это не компромисс, это чистое согласие. — Восемь. Девять. Де… десять. Голос подрагивает. Тигнари, не скрывая наслаждения, проходится подушечками пальцев по алеющим отпечаткам. На смуглой коже тяжело оставить явные следы, а Тигнари по реакции видит силу, которой стоит держаться. Он лишь отдалённо представляет, как это чувствуется — когда опалённая кожа на контрасте сталкивается с мягкостью и заботой, но Сайно, весь, целиком, даёт ему наглядный урок. Он сам поддаётся только резкому контрасту. Когда Тигнари бьёт снова, с губ Сайно срывается первый тихий стон. — Одиннадцать, — следующий удар заставляет его дёрнуть коленями, упереться носками в пол сильнее. — Две… надцать. Он горячий и заведённый, и Тигнари способен уловить это даже без взгляда глаза в глаза. Выдаёт реакция тела, выдаёт тон голоса, выдаёт трущийся об одежду член, который оставляет Тигнари мокрые пятна на бёдрах. Выдаёт попытка выгнуться навстречу, лишь бы сгладить напряжение в паху. — Я сказал не двигаться, — напоминает Тигнари лёгким похлопыванием прямо по свежему удару. — Если попытаешься сделать так ещё раз, мы дойдём до двадцати пяти. Сайно крупно вздрагивает. Какой-то части сознания — не той, что держит контроль и отключает высокую нравственность, а другой, поспокойнее — хочется его пожалеть. Извиниться. Тигнари смягчает тон голоса. Напоминает снова, почти ласково: — Но мы можем и остановиться в любой момент, если я услышу… — Нет, — выдыхает Сайно прерывисто, — нет. Продолжай. В его словах чудится металлический привкус — Тигнари тянет носом, склоняет голову, понимая, что чужая губа прокушена до крови в попытке удержать стон. Остатки контроля утекают сквозь пальцы, и Сайно отчаянно пытается оставить себе хоть что-то, хоть какую-то защиту. Была бы у него нужда защищаться. — Хорошо, — Тигнари медленно сжимает в пальцах покрасневшую кожу. Огонь у них в точке соприкосновения один на двоих. — Тогда продолжим. Тринадцать. Четырнадцать. Ладонь зудит и ноет, Тигнари даёт себе — и Сайно — секундную передышку. Он почти чувствует сухость в горле, чувствует привкус крови на искусанных губах, чувствует силу удара так чётко, будто она приходится по его коже. На нём следы расцвели бы отчётливее. Сайно любовался бы ими так же открыто, как Тигнари сейчас любуется им самим — жадные огоньки в спрятанных глазах и ускользающее ощущение опоры под телом. Пятнадцать. Шестнадцать. Сайно считает как будто механически, уже не задумываясь, в какие оттенки красится его голос. Его взгляд теряет осмысленность, плывёт без цели каждый раз, когда новый удар заставляет напрячь тело, вскинуться и отпустить волной боли, приносящей удовольствие. На семнадцатом Сайно ломает настоящим стоном. Его открытость — самый красивый в мире звук. Его честность хочется вплавить в уши и носить под сердцем, как редчайшее сокровище. И Тигнари шепчет ласково, обводя пальцами алые контуры: — Ты молодец. Всё правильно. Не сдерживайся. Восемнадцать. Сайно напрягается, выстанывая счёт самыми губами, вряд ли умом понимая, что всего два слова отделяют его от окончания. Жаль, что его мысли не такие громкие, как бешеный ритм пульса — Тигнари хотел бы знать, что в его голове, но это желание неосознанное, размазанное по самому краю плывущего сознания. В этот момент есть только краткий миг удара, горящая ладонь, громкое эхо шлепка и Сайно. Единственная реальная точка в потерявшем фокус пространстве. Девятнадцать. В глазах Сайно, спрятанных в тень, блестят слёзы. Он жмурится, и те прозрачными дорожками стекают по щекам, теряются под углами челюсти. Это тоже честность. Тигнари знает, что он в порядке. Знает, что он остановится, если почувствует грань. Доверие работает в обе стороны. И всё же его ладонь замирает за мгновение до последнего удара, когда Сайно шепчет едва уловимо: — Нари. Он не называет стоп-слово, не просит остановиться, но Тигнари медлит. Сжимает напряжённую руку в кулак в дюйме от горящей кожи, прислушивается: чужое сердце колотится исступлённо, чужие губы хватают воздух так же жадно, как изнывающий от жажды пустынник падает на колени перед оазисом. — Всё хорошо? Сайно не отвечает, молчит; его мелко потряхивает, на лбу проступает бисерный пот. И когда Тигнари думает, что вместо выдоха с его губ сорвётся тихое «Нилотпала», Сайно почти скулит: — Хочу тебя поцеловать, — раскрытая ладонь ложится прямо на свежий след, Сайно прошибает дрожью, но продолжает он тихо и неотвратимо: — Хотел, как только ты вошёл. Тигнари гладит собственные алые отметины. Они слишком быстро сойдут, но у них есть особенность, о которой все шрамы Сайно могут только мечтать, — они несут в себе доверие и помогают доверять. И когда Сайно говорит не раздумывая, это значит, что он доверяет. Тигнари хочет ответить ему всё, что скопилось в голове. Хочет сказать: «Я тоже». Сказать: «Я не в обиде». Сказать много чего, что обязательно скажет, как только доведёт начатое до конца. — Последний, — обещает он ласково, — и мы это исправим. Сайно судорожно кивает. И Тигнари бьёт наотмашь. Силы он не жалеет — с Сайно только так, контрастами, — и эхо от шлепка теряется в стоне, а острая боль прошибает их обоих насквозь. Сайно вскидывается, позабыв о стальной хватке на спине, позабыв об условии не двигаться, шепчет едва не скороговоркой: — Двадцать, Нари, двадцать… — и затихает, облизывая губы. Волосы прилипают к лицу, тело льнёт к телу, Сайно встряхивает так, будто его настиг оргазм. Глаза плывут в расфокусе, потерянные в отблеске слёз в уголках, и Тигнари даже так не перестаёт им любоваться. Красивый. Доведённый до предела и с сердцем нараспашку. Его и только его. Тигнари мало что соображает, но одно знает точно. Он никому и никогда не позволит увидеть Сайно таким. — Красивый цвет, — шепчет Тигнари в полузабытьи, поглаживая алые ягодицы, и от прикосновений сыплются электрические искры и бьёт током — кажется, что только его, но на деле ведь обоих. Они всё делят пополам. — Тебе безумно идёт… Ну, поднимись. Вот так. Он утягивает Сайно за плечи — вверх, к себе лицом, заставляя выпрямиться на ноги, которые его не слушают. Тигнари говорит что-то ещё, но в памяти слова не откладываются. Остаётся только картинка, как фото на киноплёнке — Сайно, который с дрожью в коленях упирается ими в пол. Смотрит на Тигнари снизу вверх. Трепетно. Жадно. Тигнари знает, что не может оставить его вот так, но спросить — хрипло, будто голоса на стоны не щадил сам — обязан. — Всё хорошо? Сайно кивает. Дыхание даётся ему тяжело. — Встань, — просит, не приказывает Тигнари, но тут же мотает головой. — Нет. Не надо. Я сам. — Постой, ты… Но кресло уже натужно скрипит по полу назад к стене; Тигнари усаживается перед Сайно, складывая ноги, приминая хвост. Облизывает губы, фиксируя взгляд на чужих, влажных и ярко-красных. Сайно хочется поцеловать всегда, но смотреть на него такого с осязаемым желанием поперёк всех мыслей — это стирать в порошок всю свою стальную выдержку. — Теперь, — улыбается Тигнари, — я могу не только тебя поцеловать. Когда их губы наконец встречаются, тело отзывается такой настойчивостью, что Тигнари не думает больше ни секунды. Ладонь, которая ещё хранит на себе покалывающие ожоги, скользит Сайно по груди, ниже, по линии пресса, обхватывает стоящий член. Сайно задыхается ему в губы, и Тигнари крадёт его удивление жадно, впитывая каждой клеточкой тела. Ведёт кулаком по всей длине без попыток контролировать темп, предоставляя Сайно возможность самому вскидываться навстречу. И продолжает шептать между поцелуями: — Давай, Сайно, пожалуйста. Не сдерживайся. И Сайно на остатках правил, которые сам же согласился блюсти, слушается. Снова. Оргазм отзывается на его лице гаммой красок, которые он не хочет и не может прятать — расширенными зрачками, открытыми губами, длинным стоном, бесконтрольно сжатыми ладонями. Сайно сдавливает Тигнари плечи, его бьёт крупной дрожью раз, другой, и он, весь потерянный в этом хаосе, стонет отголосками сознания его, Тигнари, имя. Самый красивый в мире звук. Его искренность. Тигнари не выпускает Сайно из своих рук, даже когда дрожь утихает, а дыхание выравнивается. Они сидят на полу посреди кабинета генерала махаматры, привалившись к столу, путь к которому от дверей вычерчен одеждой, и вся эта картина… если бы Тигнари о ней рассказали, когда он в первый раз перешагнул порог, он бы рассмеялся этому шутнику в лицо. И что происходит сейчас. Подумать только. — Нари, — пробивается сквозь звенящий шум в ушах. Сайно целует его снова, слепо тычется куда-то в шею, привлекая внимание. — Спасибо. Нет нужды отвечать, достаточно просто поцеловать в ответ. Стряхивая ладонью покалывание, Тигнари приваливается к краю стола. Он сам едва дышит, растеряв весь воздух в поцелуях и пережив чужой оргазм, но лицо Сайно, умиротворённое, без следа напряжения — лучшая награда за то, что Тигнари и думать забыл о себе. — Иди сюда, — зовёт он тихо, снова хлопая себя по коленям. Брови у Сайно подрагивают, и выходит даже рассмеяться: — Ложись, просто ложись. Я, конечно, не перина в Гандхарве, но тоже на что-то сгожусь. У меня мягкий хвост. Если быть до конца с собой честным, Тигнари не рассчитывает на согласие: всё закончилось, Сайно нужно возвращаться к работе, а ему — домой, в лес. Но Сайно, хмыкая в пустоту и почти не шевеля ногами, покладисто устраивает голову на его коленях. Прикрывает глаза. Старается выровнять пульс. Он морщится едва заметно, тенью по лицу, но от Тигнари всё равно не укрывается. Хвост прикрывает голую поясницу, пальцы зарываются в волосы; Тигнари спрашивает ещё раз, чтобы наверняка: — Всё точно в порядке? Это было не… чересчур? Сайно с неохотой приоткрывает глаза. В них прорезается призрак давшей первый бутон усмешки. — Нари, — звучит хрипло, но всё равно — затаённая нежность режет по рёбрам, — я генерал махаматра. Мне бывало гораздо больнее. — Ты же знаешь, что я не про физическую боль. Тигнари встревоженно кусает губу, Сайно как будто задумывается — он приходит в себя, постепенно и не сразу. Им точно потребуется больше, чем пять минут. Этот лимит они давно исчерпали. — Это не похоже, — Сайно говорит медленно, подбирая слова; момент ускользает, и на него снова наваливается тяжесть ответа за собственный язык, — на боль. Я не терплю. И не пытаюсь… пересилить себя, чтобы тебе было хорошо, — он облизывает губы. — Мне это нравится. Мне нравится то, что ты делаешь. Так что, — и ведёт плечами, стряхивая остатки напряжения, — всё в порядке. Точно. Сайно смотрит Тигнари прямо в глаза. Мало кто может выдержать прямой взгляд генерала махаматры, но Тигнари готов биться об заклад, что генерал махаматра просто мало на кого смотрит с такой теплотой. К нему нужен свой подход. Своеобразный, но какой уж вышло найти. — Хорошо, — кивает Тигнари, успокоенный, — тогда… лежи. Не вставай. — Долго? Взгляд Сайно смеётся, и Тигнари с улыбкой щёлкает его по носу. — Пока я не разрешу встать. У тебя перерыв. Позже, когда Сайно сможет хотя бы пошевелиться без гримасы на лице — бывало гораздо больнее, как же, — Тигнари придётся украсть ещё немного его драгоценного времени. Обработать следы маслом, собрать по всему кабинету одежду, украсть себе последний поцелуй до следующей встречи, потом ещё один и ещё, а потом… — Я всё равно больше не смогу работать, — Сайно ёрзает под прикосновениями, коротко жмурится на пальцы в волосах. — Сидя уж точно нет. — Как знать, — пожимает плечами Тигнари, — может, я этого и добивался. — Дай мне только прийти в себя, и ты сам окажешься за этим столом. — Посадишь меня перебирать свои бумажки? — Есть идея получше. …а потом понять, что отпускать его просто так Сайно не собирается. Это не месть и не матч-реванш, Сайно не нужно силой забирать то, что он отдаёт добровольно. Это просто… его искажённое понятие справедливости. Тигнари бросил себя ему навстречу, и он рано или поздно ответит тем же. — И что же о матрах, — усмехается Тигнари в пространство, — в таком случае подумает секретарь? — Да к чёрту секретаря, — фыркает Сайно. — Я торчу здесь неделю, подождёт ещё полдня. У здравомыслящего Тигнари нашлась бы куча возражений, а у здравомыслящего Сайно — приписка из пары нотаций сверху. Но они оба сейчас неспособны на мысли в принципе, кто бы что говорил о здравых. Тем не менее у Сайно одна находится. — А ты ждал меня месяц, — и он вздыхает, повторяя снова: — Спасибо. Мне… правда нужно было расслабиться. Тигнари и здесь мог бы его поддеть. Мог бы сорвать с языка что-нибудь про странные вкусы генерала махаматры и вдогонку сочинить остроту на грани язвы про конкретные способы расслабиться. Но это ведь и самого Тигнари выставит в невыгодном свете. К тому же грех пытаться починить то, что работает. И он отзывается легко и с улыбкой: — Расслабляйся сколько угодно. У тебя перерыв, помнишь?