.: Глава 6 :.
14 июня 2023 г., 13:54
За окном ухает сова Малфоя. Он позволяет Титану еще несколько раз удариться крыльями о стекло, разминается в постели, а потом накидывает халат и впускает сову в комнату. Титан не встречает его взгляда, протягивая лапу, и улетает, как только Драко забирает письмо.
Он ожидал обычного сообщения от матери с новостями, с просьбой приехать в гости — мысль о том, чтобы оказаться в мэноре и увидеть тех, в кого превратились его родители, заставляет покрыться мурашками. Но вместо этого письмо адресовано корявым почерком его отца.
«Слышал, ты завел интересные знакомства, — пишет Люциус. — Я думал, тебя уже пора списывать со счетов».
Остальной пергамент пуст.
Драко тихо ругается, накладывая заклинание на выявление скрытых посланий или невидимых чернил. Руби не дремлет.
Он берет свежий кусок пергамента и составляет собственное письмо.
«Поттер, похоже, Длань поддерживает связь с моим отцом. Пора начать проверять бывших поклонников темной магии».
Он складывает послание вместе с письмом отца, быстро одевается и направляется в совятню.
***
Грейнджер скрывается в своих апартаментах, и Драко твердит себе, что рад этому, потому что встретиться с ней сейчас было бы непросто. Особенно когда он не уверен, как она воспримет пергамент в его кулаке. Он уже почти дошел до совятни, когда услышал позади себя шаги и обернулся, выхватывая палочку, пока не понял, что этот аврорский инстинкт не подходит для коридоров Хогвартса. Это профессор Сарайва, выражение ее лица слишком удивленное, чтобы казаться искренним. Теоретически Драко должна нравиться Ребека Сарайва — блестящая, красивая и, по словам его матери, чистокровная настолько, что его собственная родословная выглядела ничтожной. Но именно одобрение Нарциссы заставило сторониться Ребеку. В том, чем восхищается его мать, всегда таится опасность, как отравленная игла в центре орхидеи. — Вы искали меня, профессор? — спрашивает он, позволяя в голосе отразиться ухмылке, которая стала обычной для него в Хогвартсе. Пусть Сарайва знает, что ей лучше держаться на расстоянии. — Я надеялась поговорить с вами, да, — отвечает она. — У меня возникли некоторые вопросы о защите Хогвартса. Она не позволяет использовать все необходимые мне электронные частоты. И я думаю, было бы полезно, если бы хотя бы в моем классе имелись электричество и доступ в Интернет. — Вам следует посоветоваться с Макгонагалл, — говорит он максимально пренебрежительно, как будто невнимательно слушал, когда она упоминала о защите. Ему вспомнились Руби и ее настойчивое желание захватить Хогвартс, хоть она никогда и не раскрывала своих методов. — Она сказала, это вы накладывали заклинания для защиты. — Я внес последние изменения. — И именно они случились два года назад, когда Сарайва прибыла в Хогвартс. Это вызвало немалое возмущение среди преподавателей, которые слишком привыкли к английским ведьмам и волшебникам, не говоря уже о вторжении маггловских технологий в древний замок. Хотя Драко не испытывал особого энтузиазма по поводу подобных достижений, он получал извращенное удовольствие, наблюдая, как его старые профессора корчатся от прилива инноваций. — Но Макгонагалл, должно быть, одобрила их. — Мне бы хотелось посмотреть на все перед разговором с ней, — на лице Сарайвы появляется насмешливая улыбка. — Она часто заставляет меня чувствовать себя глупым ребенком, когда я задаю вопросы. — Она так поступает со всеми, кроме Герм… профессора Грейнджер, — он проводит рукой по волосам. — Мне нужно отправить письмо, но мы можем поговорить позже. — Увидимся за завтраком? Драко кивает и идет в совятню, где дает Улиссу горсть лакомства, привязывая письмо для Поттера к ее лапе. Хотя, насколько он знает, Поттер сейчас может находиться под прикрытием, и ему понадобится месяц, чтобы ответить. Когда он приходит на завтрак, Грейнджер сидит рядом с Сарайвой за высоким столом, смеясь над тем, что рассказывает им Флитвик. Драко вспоминает дуэль с Грейнджер накануне, когда в разговоре чувствовались легкость и одновременно с этим напряжение, отчего ему хотелось притянуть ее ближе, ощутить дыхание на своих губах. А потом она отвернулась от него, словно он ученик, как будто прозвенел звонок, свидетельствующий об окончании занятий. Остаток дня он пытался отвлечься, бродя по территории, читая старую маггловскую поэзию, о которой никому не рассказывал, и наконец удалился в давно пустующую комнату, где его ждало неиспользуемое пианино. Он играл Баха до полуночи, каждую из его прелюдий и фуг, его мысли были наполнены аккордами и контрапунктами, но все равно в его сознании мелькало лицо Гермионы Грейнджер. Ее обнаженные ключицы, завитки волос, испачканные чернилами пальцы, сжимающие палочку. Теперь он садится рядом с Сарайвой и ради эксперимента наклоняется к ней, шепча: — Мы можем говорить о защите в присутствии других? Глаза Грейнджер сужаются, и Драко приходится сдержать торжествующую ухмылку. — Конечно, — бормочет Сарайва, уже поворачиваясь, чтобы объяснить свою проблему Грейнджер и Флитвику, причем первая уже выглядит скорее очарованной, чем ревнивой, а второй не пытается скрыть подозрение на лице. Сарайва излагает свои требования, а именно уменьшить наслоение магии в защите, что позволит электричеству функционировать немного лучше и даст ей возможность перехватывать волны, необходимые для работы. — Я читала новые исследования в области защитных заклинаний, — говорит Грейнджер, прерывая ее. — Картон Мюррей, американская ведьма из Массачусетса, проводит необыкновенную работу с персонализацией и обнаружением волн одним взмахом палочки. Бинго… — Покажи мне эти записи позже, Грейнджер, — говорит он, отмахиваясь от нее и снова поворачиваясь к Сарайве. Как бы ему ни было любопытно узнать больше и, к его собственному недоумению, выслушать Гермиону Грейнджер, он прекрасно понимает, что она легко может следующие три часа читать им лекцию об этой новой магической разработке. Что же еще Ребека хочет от него? — Вы можете сказать, что еще вам необходимо, профессор Сарайва? — Мне нужна повышенная проницаемость в моем кабинете и аудитории. Они уже изолированы от фоновой магии Хогвартса, но мне необходим какой-то канал, который позволит получить доступ к беспроводной связи. И, если возможно, к радио и спутниковым передачам. На мгновение воцаряется тишина, пока Малфой пытается осмыслить сказанное, и его шокирует, что Грейнджер не выдает теорию, которую не может удержать за зубами. Вместо этого в повиснувшем молчании слышится голос Флитвика, и вид у него довольно серьезный. — То, что вы предлагаете, профессор Сарайва, потребует отключения защитных чар Хогвартса. — Я так не думаю. В любом случае это будет сделано только для этих двух комнат… — Сарайва протягивает руки, и драгоценные камни на ее кольцах пускают солнечных зайчиков на расписной потолок. — Я понимаю важность защиты, но должен быть способ сделать ее гибкой. Иначе мне трудно выполнять свою собственную работу, не говоря уже о том, чтобы обучать студентов. — Тяжело увлечь моих, ведь они не могут понять устройство техники, — добавляет Грейнджер. — Когда я изучала маггловедение, было невозможно заставить телефон работать. — Пожалуйста, скажи, что ты не забыла, как пользоваться маггловскими технологиями после обучения в Хогвартсе, — отвечает Драко, не в силах удержаться от колкости. — Все, что я хочу сказать, — выдает Грейнджер, хмурясь и морща нос, как в тринадцать лет, — это то, что сложная работа Ребеки должна быть выставлена на всеобщее обозрение, особенно учитывая растущее значение маггловских технологий в развитии магии. — Так вы поможете мне с защитой? — Сарайва в восторге от подобной возможности. Драко задается вопросом, был ли это ее план с самого начала, а затем задумывается, почему он относится к ней с таким подозрением? В маггловской технике нет ничего плохого. Он научился этому за долгие годы. А Сарайва действительно гениальна. В тандеме с Грейнджер они вполне смогут найти более элегантное решение для защиты, чем заклинания, которые со всеми своими изменениями и дополнениями обеспечивали безопасность замка на протяжении множества веков. И все же в том, как Сарайва реагирует на все, чувствуется подвох. Как будто она все заранее спланировала. Он откладывает размышления на потом, позволяя себе сосредоточиться на завтраке, пока Грейнджер и Сарайва обсуждают защитные чары, втягивая в беседу Флитвика. Тот начинает рассказывать новые открытия парижских колдунов, которые утверждают, что изобрели сеть для обнаружения и стабилизации «карманных вселенных». — Теория непродуманная, — добавляет Флитвик, взмахивая вилкой так, что омлет попадает в кофе. — Они могут использовать дезориентирующие заклинания таким образом, чтобы заставить зрителей представить, что они перемещаются на большое расстояние, хотя на самом деле находятся всего лишь в другой комнате! — Говорят, в карманной вселенной воздух другой, — размышляет Сарайва, держа в руке кружку. — Утверждают, там труднее дышать. — Тогда какая польза от такого открытия? — бормочет Флитвик. — Разве вы не хотели бы узнать, что бы произошло, если бы вы сделали другой выбор? — спрашивает Гермиона. Ее взгляд на мгновение задерживается на Драко, и в нем отражается слишком много эмоций, но неясно, какие именно. Как будто она может своим выбором создать целое созвездие карманных вселенных. Драко знает, что у нее получилось бы, если бы теория оказалась верна. Если бы действительно существовали целые вселенные, в которых он был другим. Но привлекательность этого образа — всего лишь иллюзия. Драко не признает, что может стать кем-то другим, кроме мальчика, которым он был в Хогвартсе. — Иногда выбор — иллюзия, — заключает он и тянется за кружкой чая. Разговор прекращается. Драко поправляет рукава мантии, чтобы прикрыть метку. Она не горела с первого дня занятий, но все равно хорошо видна — дымчато-сине-серая на фоне его кожи. Через мгновение Грейнджер спрашивает Сарайву о статье, которую та недавно опубликовала, и восторг Ребеки ставит точку в диалоге, позволяя Драко вернуться к своей тарелке. Заканчивая завтрак, он кивает на прощание и поднимается. Слышится скрежет стула о каменный пол, и вслед за ним из Большого зала выходит Гермиона. — Не знала, что ты близок с Ребекой, — говорит она, когда они следуют мимо студентов, которые снова пользуются возможностью поглазеть. — Ревнуешь, Грейнджер? Она смеется, но ее руки сцеплены вместе, пальцы скрючены, и Драко вдруг становится благодарен за те жестокие годы в Аврорате, за то, что Гермиона сейчас предстает перед ним такая нагая. — Она красивая, умная и чистокровная, — продолжает она, и Драко видит, что она изо всех сил старается не выдать в своем голосе ни капли горечи. Но ей это не удается. — Я понимаю твое влечение к ней. — Хотелось бы мне, чтобы все было так просто. Гермиона останавливается, наклоняя голову, как будто он сложное произведение искусства, которое она пытается охарактеризовать. — Почему? — наконец спрашивает Грейнджер, и в этом вопросе чувствуется понимание. Драко ощутил бы облегчение, почти радость, если бы не увидел отвращение на ее лице. Выражение, которое он знает слишком хорошо. — Я всегда желал того, чего не следует, — позволяет себе выдать он. Драко практически слышит, как Гермиона закатывает глаза. — Никто не заставлял тебя называть меня грязнокровкой снова и снова, снова и снова. Никто не заставлял издеваться надо мной все эти годы в Хогвартсе. Не строй из себя грустного принца, Малфой. Не рядом со мной. Не тогда, когда ты не… — она делает паузу, проводя пальцами по своим кудрям, и его руки дергаются от желания сделать то же самое, притянуть ее ближе. Несмотря ни на что. — Что «не»? — Ты никогда не извинялся! Ни за что. Неужели ты считаешь, что твои родители — единственная причина, по которой ты стал мелким прихвостнем Волдеморта? Ты всегда был гнилой сопливой маленькой пиявкой. Коридор пуст от студентов, но Драко все равно берет Гермиону за запястье и тянет ее в альков. Потому что по какой-то сраной причине хочет, чтобы она поверила в то, что он собирается сказать. — Если я сейчас извинюсь, — спрашивает он, — ты мне поверишь? — Это было бы слишком просто, — отвечает Грейнджер. Она не убирает свою руку из его хватки. — Чего ты хочешь, Гермиона? Тысяча эмоций пробегает по ее лицу, пока она думает. И в тот момент, когда она переводит дыхание, чтобы заговорить, до Драко доходит, что Гермиона видела его досье. Она осведомлена обо всем, что он сделал за годы, прошедшие с тех пор, как они покинули Хогвартс. И ничего из этого ей недостаточно. Хотелось бы, чтобы это знание не сжигало изнутри… — Я не знаю! — отвечает наконец Грейнджер, гнев пропитывает каждую черточку ее лица. — Я просто… Я хочу иметь возможность отвести от тебя взгляд. Теперь она действительно отстраняется от него, и Драко отпускает ее, ощущая себя будто громом пораженным.***
Гермиона не может перестать думать о своем имени, произнесенным Драко Малфоем. Раньше он всегда называл ее «Грейнджер» или «грязнокровка». Услышав «Гермиона», сказанное шикарным акцентом и без капли усмешки в голосе, она тут же захотела прервать их спор поцелуем. Хотя бы для того, чтобы проглотить звук ее имени из его уст. В последующие дни она старается думать о чем угодно, только не о том разговоре. И мечтает не слышать от него извинений, чтобы напряжение, возникшее в течение нескольких недель после ее приезда в Хогвартс, растворилось. Хотела — святой Мерлин — поцелуя. И изо всех сил хотела, чтобы он исчез из ее головы, словно его никогда не существовало. Вот только Гермиона не может перестать вспоминать тот момент, когда он произнес ее имя, как будто его рот смаковал каждый слог. Однако сейчас, стоя перед классом современной истории магии, она пытается взять себя в руки и сосредоточиться на плане занятия. Особенно потому, что большая часть класса — студенты уровня ЖАБА, которые могут расплющить ее одним вопросом, если очень захотят. К счастью, они все еще в некотором роде благоговеют перед ней. Когда звенит звонок, Гермиона цепляет на лицо улыбку и начинает лекцию о возвышении Геллерта Гриндельвальда. Она хотела пропустить тему его отношений с Дамблдором, но все выяснилось в момент публикации мемуар бывшего директора через десять лет после его смерти, и она рада, что студенты не напрягаются и не хмыкают, а старательно делают заметки. Даже сейчас кажется, что занятия проходят лучше, чем на прошлой неделе. Затем она замечает поднятую руку Мей-Линг Шу. Девочка здесь по специальному разрешению Макгонагалл, и Гермиона знает, что она способная, но ей приходится подавить рвущийся наружу вздох, поворачиваясь к студентке со Слизерина. Потому что именно в ней Гермиона видит свою родственную душу, отмечая слишком много поразительного сходства. — Профессор, кажется, я понимаю, почему Дамблдор отвернулся от темной магии. Он осознал ее цену. Но почему он соблазнился ею в первый раз? — Есть определенная привлекательность власти, мисс Шу, особенно для волшебника с такими способностями, как у Дамблдора, — Гермиона делает паузу, понимая, что этот ответ не совсем удовлетворяет Мей-Ли. — В этой школе вас обучают только заклинаниям, зарегистрированным и одобренным Министерством. Но, например, что, если вы разработаете что-нибудь мощное, позволяющее завладеть сердцами тех, кого вы желаете, и разрушить судьбы тех, кого ненавидите? Сможете ли вы удержаться от его использования? Мей-Линг рассеянно кивает, ответ ее удовлетворяет, но Селина Бушвик, студентка шестого курса Когтеврана, поднимает руку и спрашивает: — Но это все гипотетически, профессор, верно? Конечно, вы бы не рискнули использовать это заклинание. Она бы не стала, она доказывала это снова и снова всю жизнь, но признание этого вслух заставляет ее вдруг почувствовать себя худшим шпионом в Министерстве. — Возможно, вам стоит задать этот вопрос профессору Малфою, — вместо этого говорит она. Явный намек. Мгновенно она понимает, что рассказывает совсем не то, что нужно. В комнате воцаряется тишина. Марло Томпсон, студентка пятого курса Когтеврана, которая с легкостью отвечала на все вопросы Гермионы по истории магии, вскидывает руку вверх. — Профессор Малфой был честен с нами по поводу своего прошлого. И он отличный преподаватель. Гермионе пришлось бы заткнуть уши ватой, чтобы не слышать скрытое обвинение в этих словах, особенно когда большая часть класса кивает в знак согласия. Она чувствует, как щеки краснеют. Она думает о нем, о первом годе после войны, о разговорах и понимает, что, возможно, ошибалась. Всего одно мгновение, прежде чем она отвернулась и больше не оглядывалась. И тогда она делает то, что не получилось в воскресенье, столкнувшись с Малфоем с таким выражением лица, которого она никогда раньше не видела, — что-то сродни желанию и неприсущей ему мягкости. — Вы правы, — отвечает она Марло. — Профессор Малфой образцовый преподаватель. И то, что он отвернулся от темной магии, не пустяк. Мы знаем, что Дамблдор изо всех сил пытался отказаться от нее. Пока его сестра не умерла. Она возвращается к занятию, и студенты следуют ее примеру, с благодарностью задавая вопросы и отвечая на ее. На прошлой неделе она была бы в восторге от таких ответов. Но сейчас она думает о Малфое, о том, что она ему скажет. Примет ли она его извинения, если даст шанс их принести? Гермиона упускает момент, когда одно занятие заканчивается и начинается другое, со второкурсниками из Когтеврана и Пуффендуя о древних традициях великанов. Виноват ее собственный страх, заставляющий бежать от него снова и снова? Ведь кроме Гарри, Ордена и, возможно, ее самой, в Министерстве нет никого с таким послужным списком, как у Малфоя. И все же она не может принять факт его героизма. В ее понимании Малфой должен оставаться сопливым хорьком с жестоким сердцем. Вот почему, столкнувшись с ним, увидев красивое лицо, от которого нет возможности заставить себя отвести взгляд, Гермиона испытывает все больший ужас. Каким-то образом она заканчивает занятие. Добравшись до своей комнаты, она разводит огонь, собирает в кулак летучий порох и направляется к аврорам по каминной сети. Доступ к Гарри закрыт, но ей это никогда не мешало. В углу комнаты стоит Рон, отголоски их смеха все еще висят в воздухе. — Я все думал, когда же ты заглянешь, — приветствует ее Гарри, листая папку на столе, как будто его прервали посреди напряженного рабочего дня. — Хотя тебе не мешало бы постучаться, вдруг у кого-то из нас важная встреча, — говорит Рон с ворчанием, которое не отражается в улыбающихся глазах. — Или принести заварные пирожные. — Я сделаю и то и другое, когда мне расскажут, почему никто никогда не упоминал, что Малфой потерял свое место в Аврорате, пытаясь спасти тебя от смертельного проклятия. Она хочет казаться бесстрастной, но это не в привычках Гермионы. Она скрещивает руки на груди, а Рон и Гарри смотрят на нее так, словно она приказывает им вступить в какую-то невыигрышную битву. — Ну что? — спрашивает она. — Ты мне веришь? — вопросом на вопрос отвечает раздражающе спокойный Гарри. Она готова к шквалу криков, как на пятом курсе. Тогда бы она поняла, что он ее услышал. — Возможно, я добавлю тебе в еду слабую Сыворотку правды, — признается Гермиона, а Рон фыркает. — Единственное, во что я не верю, так это в слово «слабую», — говорит Уизли. — Прошлая ты настояла бы на том, чтобы проверить Гарри на следы проклятия. — Просто… Малфой не мог же стать лучше, не так ли? — Это ты помогла Министерству создать программу реабилитации, — добавляет Рон. — Ты выписала Малфоя через десять месяцев. Он оправился быстрее, чем остальные, не так ли? Гермиона изо всех сил старается не думать о том лагере. О тех чувствах, когда видела живущих там бывших школьных товарищей. Казалось несправедливым смотреть на то, как над ними издеваются, как часами допрашивают, как уничтожают. Именно она рекомендовала как можно скорее освободить Малфоя и его мать, которая причитала, признавалась во всех грехах и давала клятву за клятвой, что никогда не будет использовать черную магию и общаться с темными волшебниками. К Люциусу Малфою она не проявляла подобной благосклонности. Ему понадобилось почти четыре года, Гермиона к тому времени окончила Оксфорд с первой степенью по политологии и получила место в Министерстве в качестве помощника министра по связям магглов с волшебниками. Уже с первого дня работы Гермиона занимала достаточно высокую должность, чтобы никто с фамилией Малфой не мог к ней прикоснуться. — Вы никогда не видели лагерей, — отвечает Гермиона, наблюдая, как глаза друзей затуманиваются от беспокойства. Она редко затрагивала эту тему, ведь ей так хотелось начать взрослую жизнь и оставить поле боя позади. — Даже Малфой… Она не знает, что сказать дальше. Но Гарри только кивает и говорит: — Это было жестоко. Даже для тех, у кого был шанс к искуплению. Нам нужно было убедиться, что это никогда не повторится. — И мы работаем над тем, чтобы этого никогда не случилось, — добавляет Рон, протягивая руку, дабы сжать запястье Гермионы. Часть ее хочет возразить, что она уже не маленькая испуганная девочка, нуждающаяся в защите авроров… Но другая жаждет остаться, как это случилось всего несколько недель назад, когда они были в офисе, а у нее выдался перерыв. Что-то на грани запретного, но в то же время приятное. Как будто она все еще та Гермиона, которая требовалась им в школе. — Пообедаем? — спрашивает она, и они улыбаются. — Только если ты угощаешь, — достаточно горячо говорит Рон, из-за чего она смеется. — Рон нагулял аппетит в надежде на твой приход, — добавляет Гарри, вставая из-за стола. Она не может удержаться и не взглянуть на шрамы на его предплечьях. У каждого отдела Министерства свои секреты, особенно после окончательного поражения Волдеморта. Но сейчас, наблюдая за руками Гарри, кривым носом Рона, вспоминая хромоту в походке Малфоя, Гермиона беспокоится, что она так мало знает о том, что происходит в Аврорате. Тем не менее она позволяет себе расслабиться в их компании, принимая туманные рассказы о работе и отвечая на все интересующее о Хогвартсе — хотя она не упоминает о фортепиано и старается избегать разговоров о Малфое, насколько это возможно. Однако она спрашивает о защите Хогвартса, наклонившись вперед на своем стуле. — Вы знаете какую-нибудь причину, по которой ее нельзя переделать? Я читала последние исследования по магической безопасности и, конечно, изучала школьные издания «Истории Хогвартса»… — Только вот мой отец появится в тот день, когда ты придумаешь, как заставить маггловскую технику в Хогвартсе заработать, и никогда не уйдет, — говорит Рон, прерывая ее, пока поливает уксусом картошку. — Если бы он был нашего возраста, он бы уже подал заявление на должность профессора маггловских технологий. — Значит, он знаком с работами Ребеки Сарайвы? Рон и Гарри обмениваются взглядами. — У Малфоя есть некоторые сомнения по поводу Сарайвы, — слишком осторожно говорит Гарри. Он что-то скрывает. — И у нее есть кое-какие связи… — Ты имеешь в виду Верную Длань? — Гермиона вспоминает о документах от Кингсли о переводящем заклинании. Размышляет о том, стоило ли ей с подозрением отнестись к вопросам Ребеки о защите, вместо того чтобы заинтриговаться интеллектуальными проблемами магических технологий. Рон оглядывает ресторан и бормочет какое-то заклинание. Звук в зале вокруг них мгновенно стихает. — Ты понимаешь, что теперь у окружающих появится еще больше вопросов? — спрашивает Гермиона, тут же раздражаясь. — Нет, они услышат только то, что это рок-группа, в которой Сарайва участвовала в годы своей впечатлительной юности, — говорит Рон с улыбкой на лице. — Я разработал это заклинание сокрытия несколько лет назад. — Оно очень полезное, — добавляет Гарри. — Ты же знаешь, как люди любят пялиться. — Расскажи мне о Верной Длани, — настаивает она. — Они появились в Соединенных Штатах во время второго восстания Волдеморта, — говорит Гарри. — Своего рода группа поддержки Пожирателей смерти и сочувствующих им на случай, если им удастся одержать победу. Или, как это произошло на самом деле, для скорейшего побега. — Разве мы не поймали их всех? — спрашивает Гермиона, вспоминая имена и лица из лагеря. Прошло много лет, но перед глазами стоял каждый из них. — Всегда найдутся люди, которые держались в тени или были достаточно незначительны, чтобы их заметили, — Гарри сгибает покрытые шрамами руки над своей тарелкой, в его зеленых глазах блестит капля беспокойства. — Как только муравейник зашевелился, другие магические сообщества обратили на них внимание, и движение распространилось. — Но оно децентрализовано по сравнению с Пожирателями смерти, — добавляет Рон. — Без такой харизматичной фигуры, как Сама-Знаешь-Кто, цели и убеждения Длани формируются на региональном или национальном уровне. Поэтому трудно забыть о совместной стратегии, чтобы держать их в узде. Капитул в Бразилии, частью которого была Сарайва, больше сосредоточен на раскрытии магии для магглов. — Как и Волдеморт, — замечает Гермиона. — До тех пор, пока он мог их контролировать. — Верная Длань — другое дело, — говорит Гарри. — Это больше о сотрудничестве и использовании магии для улучшения жизни всех участников. — Кингсли прислал мне кое-что. Слишком идеалистично, тебе не кажется? Сотрудничество с магглами — грязное дело. И риски… — она прерывается, не желая говорить о родителях, потому что точно знает, какими взглядами одарят ее Гарри и Рон, подобную жалость они никогда не смогут скрыть. — По словам наших знакомых, в некоторых частях Южной Америки к магии относятся по-другому, — объясняет Рон. — В бразильском Министерстве уже не придают такого значения сокрытию, как у нас. — Это влияет на некоторые конфликты в регионе, — настаивает Гермиона. Она единственная, кто даже сейчас читает газеты. — На самом деле, все не так страшно, как кажется, — поясняет Гарри. — Их магглы склонны видеть положительные стороны магии наряду с плохими. Их отделы исполнения законов и сокрытия информации такие же маленькие, как и их проблемы. — Но Кингсли все равно беспокоится, — настаивает на своем Гермиона. В ее голове слишком много неопределенности и колебаний, и ей легче сосредоточиться на Ребеке, чем на Драко, особенно на том, как он произнес ее имя. — Вполне естественно, что он будет испытывать повышенные опасения по поводу члена Верных в Хогвартсе, даже если наша Длань сильно отличается от местного колорита. Малфой по-прежнему наблюдает за Сарайвой. Гарри откусывает от своего сэндвича, и Гермиона замечает, каким худым он выглядит, как на нем болтается рубашка. Ей интересно, что он задумал, хотя знает, что это, скорее всего, секрет, а ее уровня допуска недостаточно. — Верная Длань станет угрозой и у нас? — спрашивает она, ее голос настолько спокоен, насколько это возможно. — Да, — отвечает Рон. — Но мы не боремся с ними так, как с Пожирателям смерти. Мы не позволяем им прятаться в своих поместьях, пещерах и так далее. И ты должна помнить, что Длань совсем не похожа на Пожирателей. У них постоянно внутренние разборки, конкуренция за лидерство… Нет никакой надежды на то, что они смогут заполучить хотя бы крупицу власти, как раньше. — Потому что, если они когда-нибудь централизуются… — Мы не дадим им фигуру, вокруг которой они могли бы сплотиться, — говорит Гарри. — И в любом случае они никогда особенно не сплачивались. Вряд ли Сарайва была завербована отделением Верной Длани. Гарри выглядит так, словно понял, что раскрыл слишком много. Мысли Гермионы возвращаются к Драко на опушке леса с той симпатичной молодой ведьмой, безумно цепляющейся за него. — Малфой контактирует с Дланью? — вопрос Гермионы простая формальность. Рон бросает на Гарри взгляд — такой, что в одном нем можно прочитать целую дискуссию. Когда-то давно, еще в момент обучения в Хогвартсе, и с ней существовала подобная связь. — Иногда, — наконец говорит Гарри. — Но не в последнее время. Очередная ложь, но у Гермионы все еще остаются вопросы, и поэтому она продолжает упорствовать. — Так вот почему он у преподает, а не работает в Аврорате? Потому что у него выходит лучше, чем у авроров со стажем, таких как Грюм или Скримджер, а никто не выгонял их. Гарри и Рон в очередной раз переглянулись. — В Министерстве есть люди, которые не в восторге от того, что Малфой работает в Аврорате, — говорит Рон, звуча как Перси. — Я и сам никогда не радовался его присутствию, хотя он оказался чертовски полезен в работе. — Полагаю, он знает, как думают темные волшебники, — добавляет Гермиона. Рон кивает, на его лице улыбка. — Естественно. — Дело в том, что он все еще полезен Министерству в Хогвартсе, — добавляет Гарри успокаивающим тоном. — Как долго он захочет там оставаться, зависит от Малфоя, Макгонагалл и будущего главы Аврората. — Которым, конечно же, станешь ты, — особенно когда Гермиона провела большую часть последних шести месяцев, ведя ожесточенную кампанию за Гарри. Это не так трудно — никто не забыл, чем Гарри пожертвовал ради общества, и его работа по восстановлению после войны важна не только в поимке темных волшебников, но и в превращении Аврората в то, чем он всегда должен был быть. Командой героев. Тем не менее Гермиона приложила руку к тому, чтобы эти факты оказались у всех на слуху. Гарри только улыбается, раскрасневшись от удовольствия. Рон тем временем встречает ее взгляд и морщится. — Не поощряй его, Гермиона, — говорит он, кривя губы в однобокой улыбке, — иначе он станет еще более невыносимым. Он рассказывал тебе, что уже спланировал, что сделает с большим угловым кабинетом? — Но там есть собственный туалет! — Гарри смущается, но улыбается. — И ты заберешь мой кабинет, если я получу должность. — Рон все равно будет постоянно зависать в твоем, отвлекая тебя от работы, когда нет выездных дел, — Гермиона вызывающе закатывает глаза. — У меня будет множество встреч. Возможно, даже с тобой, как только ты вернешься из Хогвартса. Как думаешь, тебя сделают министром, как только ты откроешь дверь, или Кингсли подождет неделю, чтобы все выглядело подобающе? Теперь настала очередь Гермионы улыбаться и краснеть. Конечно, эти слухи она слышала годами, но когда Гарри озвучил их, это оказалось по-другому — более правдиво, величественно и волнующе. — Может быть, я стану министром как раз вовремя, чтобы провести твою свадьбу. И когда она? Рон поворачивается к ней с сочувственной улыбкой, и она крадет с его тарелки картошку. Это одна из их старых любимых шуток. Гарри и Джинни вместе уже более десяти лет, но, несмотря на то, что она играла за команду «Холихедские гарпии» и сборную Англии, не говоря уже о том, что привела обе команды к победам и получила различные кубки (что делает ее чуть ли не более известной, чем Гарри), Джинни по-прежнему отказывается принимать неоднократные предложения руки и сердца. Гермиона считает, что это превратилось для них в игру. — Она постоянно повторяет, что еще недостаточно шокировала маму, — говорит Гарри с легкой улыбкой. — В любом случае разве тебе не нужно готовиться к очередному занятию? Или в Хогвартсе теперь с учебой проще? Гермиона смотрит на часы на стене. — Следующий урок начнется только через час, не думаю, что ученики будут возражать против опоздания. — Конечно, они признают, что ты лучше Биннса, — заверяет ее Рон. И именно эта уверенность заставляет Гермиону понять, что она может скорчить гримасу и сказать двум своим друзьям правду. — Я ужасный учитель, — говорит она, стараясь не встречаться с ними взглядом. Рон снова протягивает руку, чтобы сжать ее ладонь. На этот раз он ее не отпускает. — Гермиона, ты потрясающая, но ты привыкла общаться с людьми, которые по уровню развития находятся почти на твоем уровне, — поясняет Рон. — Дети, должно быть, в шоке. — Не в этом дело. Они просто хотят знать обо мне, о войне и о том, каково это — сражаться с темными волшебниками, а я тем временем пытаюсь объяснить им, почему восстания гоблинов, охота на ведьм и культура троллей имеют отношение к их жизни. А они не хотят этого слышать. — Люпин всегда умудрялся нас заинтересовать своим предметом разными существами, даже не раскрывая того, что является одним из них, — замечает Гарри. — Вот только на моих уроках невозможно использовать никаких тварей, чтобы увлечь студентов, как делал он. — Ты действительно убедила меня, что восстания гоблинов были интересными, раз или два, — отвечает Рон, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Ты способна на чудеса, Гермиона. В итоге она платит за обед. И когда она вернется в Хогвартс, почувствует себя спокойной, более уверенной. Даже учитывая тот факт, что ни Гарри, ни Рон так и не ответили на желанные вопросы. «Ты должна приехать в Хогвартс, — пишет она Джинни вечером, надеясь, что Гарри не откроет письмо и не поймет, что она задумала. — Мне нужны твои свежий взгляд и честность».***
В пятницу после ужина Гермиона с досадой понимает, что у нее нет никаких планов, кроме как просмотреть предложение Ребеки и проверить домашние задания студентов. По привычке она направляется в библиотеку, благодарная тому, что как профессор имеет постоянный доступ и может обойти мадам Пинс. Она ожидает темноты, но комната уже освещена свечами, и Гермиона крепко сжимает палочку, проходя через стеллажи. Возможно, это дело рук студента или другого профессора, занятого исследованиями, но, пройдя до своего старого любимого уголка для чтения, Гермиона замечает отблеск пламени в светлых волосах Драко Малфоя. Он быстро задвигает тонкий томик в своих руках под «Руководство по общему зельеварению». Малфой поворачивается, его лицо остается невозмутимым. Она вспоминает его улыбку на прошлой неделе во время пути до Большого зала, как пылали ее щеки, когда она уходила от него. Ей становится стыдно за грубость. — Что ты читал? — этот вопрос она задала бы любому. Старая привычка. — Волнуешься, что это темная магия? В вопросе звучит сарказм. Она не разговаривала с Малфоем с момента их ссоры. — Не думаю, что ты настолько глуп, — отвечает она, подражая Макгонагалл. — Тогда оставь меня в покое, Грейнджер. Слова почти приятные, легкая отстраненность, которую она сама часто использовала. Что-то, что любой коллега мог бы сказать без последствий. Но после их спора они кажутся совершенно неадекватными. — Думаю, я должна извиниться перед тобой, — говорит она. — О? — его бровь выгибается дугой. — Ты был отвратителен в школе, абсолютно ужасен… — Это чудовищное извинение, Грейнджер, — прерывает он, поднимая руку. Она не может понять, на самом деле он сердится или нет, и ненавидит тот факт, что не получается его прочитать. — Я имею в виду, есть реальные вещи, за которые тебе нужно искупить вину, но, похоже, ты действительно пытаешься… Тем временем я продолжаю делать все возможное, чтобы бросить это тебе в лицо, включая студентов… — Я понял. — Так что прости. Было неуместно так говорить о коллеге. Он некоторое время молчит, затем достает тонкий томик из-под «Руководства по общему зельеварению» и протягивает ей. Это «Четыре квартета» Т.С. Элиота, и Гермиона перелистывает страницы, чтобы найти стихи, подчеркнутые разными оттенками чернил. — Не знала, что тебе нравится маггловская поэзия, — говорит она. — В лагерях мы должны были изучать ее, помнишь? Гермиона тогда помогала в разработке учебного плана, и одним из немногих светлых пятен в тот период, проведенный за работой над программой реабилитации Пожирателей смерти, стало прослушивание маггловской музыки и перечитывание всех любимых произведений. — Никогда не думала… Я рада, что ты хоть что-то сохранил, — выдавливает она, зная, что слов недостаточно. — Это было единственное, что придавало смысл моей жизни. Сначала все это казалось таким… Мне кажется, что здесь подходит слово «славно». Оно сменилось ужасом, когда я был вынужден выполнять поручения Темного Лорда, а потом все исчезло, и мне пришлось жить в новом мире, — голос Малфоя звучит отстраненно, и Гермиона задумывается, стоит ли ей прерывать его монолог, не слишком ли это личные откровения. — И все это оказалось на этих страницах, только сначала было трудно это понять. — Мне знакомо это чувство. Он фыркает. — Почему-то я в этом сомневаюсь. — Во время войны, особенно когда мы с Гарри и Роном были в бегах, я пыталась вспомнить всю поэзию, которую любила. В голове оставались только небольшие фрагменты, но просто проблеск в сознании того, что такая красота кем-то написана, создана и я могу хранить ее в воспоминаниях, иногда помогало. — Я старался очистить разум. — Волдеморт мог читать твои мысли, в этом есть смысл. — Это всегда был мой лучший трюк, — говорит он, снова отводя взгляд, и Гермиона задумывается, как часто ему приходилось использовать его до войны. Возможно, стоит его пожалеть, ведь ему пришлось расти под началом Люциуса Малфоя и со всей этой ложью о чистоте крови. Между ними повисает тишина, не вызывая дискомфорта, и все же Гермиона отворачивается. Конечно, он хочет остаться наедине со всеми этими мыслями. Но потом он произносит: — Гермиона. И она останавливается. — Да? — ее голос излишне полон ожиданий. — Я принимаю твои извинения. И тоже прошу прощения. За то, как ужасно себя вел в школе. Знаю, ты не веришь… — Я хочу тебе верить, — говорит она, а потом, вместо того чтобы уйти, выдвигает стул напротив и устраивается на нем для долгой работы. В тот момент, когда она открывает книгу, он поднимает глаза от своего свитка. — Это очень по-гриффиндорски — врываться и настаивать на том, что стоит все исправить. — Старые привычки, — отвечает Гермиона, стараясь не рассмеяться. Потому что она имела в виду именно это, когда извинялась. Он кивает в ответ и возвращается к чтению, на его лице мелькает улыбка. Поначалу трудно войти в рабочий ритм. Огонь свечи освещает его волосы, делая их золотистыми. Она позволяет себе смотреть на него лишь изредка в перерывах между страницами. На продолжительный миг рука Малфоя ложится на стол. Гермиона вспоминает о том, как Рон слишком долго сжимал ее ладонь, как это было знакомо, приятно и неправильно. Как в тот момент она не вспомнила о Леонор и о том, что эта сцена может ее ранить. А потом Гермиона рассуждает о том, что бы произошло, если бы Малфой взял ее руку в свою. Каким бы оказалось его прикосновение? Мягким или жестким? А его пальцы? Теплыми или холодными? Но он к ней не прикасается. Проходит несколько часов, один из них встает, и они направляются в сторону своих апартаментов, не разговаривая. Гермиона зевает в ладонь, но тишина между ними комфортная, легкая. Похоже на начало чего-то нового.
