Parche

— Здравствуй, Кир. О чём ты хочешь поговорить сегодня? — приторность её тона смешивается со сладкими духами, витающими по комнате. До смерти хочется убрать, вырвать к чертям собачьим эту натянутую улыбку, приветливость, разъедающую по кусочкам. Он не милый и наивный мальчик, который впитает эту давящую на виски атмосферу доброжелательности и ответит тем же. Поэтому делает всё, что в его силах — цепляется за больные темы прошлого, ковыряет открытые раны, тихонько посыпает сверху соль и разрывается от периодической головной боли. В квартире слишком светло, глаза не привыкли, из-за этого приходится ещё больше скрыться за отросшими волосами. Интерьер сделан в бежевых тонах, идеально убрано, и он ощущает себя чёрным пятном, ненужной кляксой на сплошь идеальной картине. Остаётся отсидеть ещё сорок минут — Всего лишь то, — думает он. Говорить о своих проблемах с незнакомым человеком — некомфортно. Уровень интоксикации превышен, а желание покурить поднимается с каждой минутой, проведенной в этом месте. Слишком не для него. Слишком не по себе. Спустя несколько секунд темноволосая женщина откашливается, пристально глядя на парня. — Хорошо. Может быть, расскажешь мне о родителях? Поднимает взгляд в надежде, что ему послышалось. Он готов был говорить о чём угодно, но эта тема была под двадцатью замками, далеко, в самой глубине его души. И копаться в этом дерьме он ещё не готов. Кусает губы, когда на них нет и живого места и отводит взгляд. Физически чувствует её власть над ним, власть отца, который позже будет причитать о вновь неудавшемся сеансе и потраченных на ветер деньгах, о неспособности к самостоятельности и ответственности. Да, он это знает. Похоже, рассказать всё-таки придется. Слова даются с огромным трудом, словно их из него вытаскивают силой. Осознание того, что у психолога ты не обязан сидеть как в участке на допросе, приходит к Киру за десять минут до конца. Раскрыть душу человеку не внушающему доверия — совсем не окей и совсем не доставляет облегчения. Легкости, которую так обещал Кирилл не приходит, фразы застревают в горле, складываясь в давно забытые образы, нагло похороненные под толщей «похуй» и «забью». — Что же, мы делаем успехи. На первом сеансе ты вообще молчал, а сейчас вот. Уже лучше. Увидимся завтра, надеюсь, мы сможем обсудить то, что не успели, — натянуто и фальшиво улыбается женщина. — Проходи в коридор, я сейчас вернусь. Кир пожимает плечами и спешит покинуть комнату, сдавливающую со всех сторон. Даже в маленьких кабинках в самых дешёвых и грязных клубах места больше. По пути клиент встречает того, кого видит впервые. Удивляться этому странно, он здесь всего второй раз. Это был парень, чуть ниже его самого, тёмные волосы скрывали бледное лицо, черты которого разглядеть так и не удалось. Он лишь извиняется и проходит на предполагаемую кухню, снова оборачивается, но наверное не заметив ничего необычного, теряет интерес. Кир тоже не испытав особого желания знакомиться, идёт на выход. Набрасывает куртку, прыгает в зимние ботинки и ждёт своего психолога. Она выходит через несколько секунд, такая же улыбчивая и пугающая. — До завтра, Кир. — До свидания. Дверь захлопывается, а с лица падает маска дружелюбия и милости, которую она так старалась показать гостю. Женщина трёт лицо руками и направляется на кухню, где её сын уже поедает свежесваренный борщ. — Он такой странный, Серёж. Проблемы чуть ли не из пальца высосаны, а речь и вовсе не развита. Просто немыслимо! — в сердцах выплёвывает женщина, наливая кофе в кружку. — А че не откажешься от него? — без особого интереса спрашивает Сергей, проглатывая ещё одну ложку супа. — Платит прилично, ради этого потерпеть можно. К слову, не подходи к нему, тебе же лучше будет, — вдруг говорит женщина. — Сереж, ты меня услышал? — строго и с укором спрашивает психолог. — Чтоб я вас рядом не видела, понял? — Понял я, понял, мне не семь, мам, — закатывает глаза Сережа, убирая тарелку в раковину. — Спасибо за обед, я посуду потом помою. *** Головная боль накатывает резко, Кир не удивляется, потому что в кабинете было неимоверно душно. Мысли формируются в один несвязный клубок, он остается в фазе отрицания происходящего, не давая отчет своим действиям. Сеанс оставил горькое послевкусие поражения после высказанных слов. Говорить он с рождения не привык, а разговаривать о собственных проблемах было приравнено к самоубийству. Жить он не умел, оставалось выживать в грязной затхлой квартире с матерью, у которой интерес останавливался на бутылке дешевой водки и пачки паршивых сигарет. Сейчас говорить его обязали, оставили без права на выбор, либо ходишь к психологу и не треплешь окружающим людям нервы — либо возвращаешься в низшее общество без связей, денег и места в жизни. На улице прохладней, снег совсем недавно выпал, белоснежные сугробы еще больше бросаются в глаза. Морщится, засовывая руку в карман в поисках сигарет или хотя бы электронки, но там ничего нет. Видимо, оставил все дома. Матерится под нос и идет к машине. Отец просил заехать к нему после встречи с психологом, как прискорбно, что он это помнит. С удовольствием бы не слушал, как на него посыпается шквал недовольств по поводу характера. Чертовски сложно иногда переваривать разговоры с людьми. До нужного места добирается без пробок, на удивление дороги практически пусты, но начавшийся снег все же притормаживает движение. Здание огромное, многоэтажное, но построенное совсем недавно, отец купил квартиру еще до завершения строительства. На входе никого нет, поэтому в лифт забегает, нажимая на четырнадцатый этаж. Дверь всегда открыта, поэтому на пороге лишь стаскивает куртку и разувается, поправляя взъерошенные и намокшие от хлопьев снега волосы. Понимает, что разговор будет состоять не из: «Привет, как прошел день?» и «Нормально, ну я пойду, пока». Хочется откровенно съебаться, а не докладывать о каждом своем действии мужчине, при этом понимая, что женщина обо всем и так успела рассказать. В кабинет отца заходит, видит мужчину за кипой бумаг, и уже хочет вежливо откланяться, дабы не мешать процессу уединения. Но тот поднимает взгляд, поправляет слетевшие очки и вежливо улыбается. — Ну привет, проходи, располагайся, — указывает на большое кресло перед ним, и возвращается к документам на письменном столе. Делать больше нечего, пришлось опуститься на предложенное место и постепенно гнить в возникшей тишине. Второй раз за день подвергаться испытанию в виде светлых оттенков, огромного панорамного окна и нескольких картин он был морально не готов, но деваться некуда — еще чуть-чуть, и он окажется дома среди зашторенных окон, темного интерьера и раскиданных по минимуму вещей. И когда-нибудь эта пытка закончится. — Рассказывай, как все прошло? Были успехи? Он сплошь и рядом эти успехи ебал, невыносимо сидеть, как на очередном допросе. — Она просила рассказать о родителях. Рассказал, — заламывает пальцы, и взгляд пытается отвести, а что говорить? В голове нет ни одной идеи. — Молодец, и что она ответила? — Ничего особенного. Мужчина вздыхает, и кажется, теряет терпение. Иногда психика Кира дает сбой, и переломные моменты сами собой забываются, стираются из памяти, искажаются, как на старом телефоне с минимальной памятью. Вычленить из этих воспоминаний он ничего уже не может — помнит обрывки ее незначительных фраз, но существенного сказать не может. — Пойми, я плачу за результат, я пытаюсь тебе помочь, но толку от этого будет никакого, если ты не попытаешься хотя бы постараться. Это тебе нужно, не мне. И сделай уже хоть что-нибудь кроме прокрастинации в социальных сетях. Мне говорят, что ты даже не учишься. За что я плачу, скажи мне? Я очень надеюсь, что Ксения Борисовна тебя образумит. — Ага. Я тоже надеюсь, — вздыхает Кир, ощущая накатывающий стыд и боль разочарования. Он вырос не таким, каким хотел бы, и заставить себя измениться будет преступлением. Учиться он может, только не хочет. И это его главная проблема. Он дезориентирован в своем будущем, прошлом и настоящем, не знает, чего хочет от жизни вообще, что ему нужно, а что нет. И обычно за него решает отец, но сейчас, видимо, все в руках Кира. И этот факт пугает его больше, чем страх перед будущим. — Останешься на ужин? Можем сходить в ресторан поблизости, — не поднимая взгляд на сына, говорит мужчина, заполняя очередные бланки по работе. — Нет, наверное. Извини. Хочу выспаться перед парами, — врать он умел лучше, чем играть в Доту всю ночь без остановки. И это был его главный козырь. Сейчас, укол стыда еще ощутим, но есть он не хочет, ресторанная и заказная еда сидит в печенках, а чувство голода периодически пропадает, стресс затмевает элементарные потребности. — Хорошо, можешь идти. Не забудь, завтра в четыре у тебя сеанс. Не пропусти, будь добр. Из квартиры вылетает пулей, злость на самого себя ощутимо бьет по самооценке, которая и так держится на тонкой грани между пробитием второго дна. Думает, что надо выпить таблетки от головной боли по приезде домой, которая так отчаянно не хочет отпускать. Уже в квартире пораскинув мозгами, в голову Кира приходит осознание того, что если он не посетит пары, то его смело выпрут из вуза не просто с документами, но ещё и с пинками под зад. Сначала от ректора, а потом от отца. Но выпить хочется слишком сильно, а в холодильнике слишком соблазнительно стоит бутылка красного полусладкого. Парень достает ее, идея взять бокал или хотя бы кружку сразу отметается и Курседов ебашит из горла. На кровать парень заваливается когда время переваливает за двенадцать ночи. Полупустая бутылка остается где-то на полу. А может и на тумбочке, парень уже не помнит. Сон одолевает слишком быстро. Абсолютно все перестает беспокоить, пока мозг постепенно маринуется в вине, а тело растекается по кровати. Похмелье с утра ебашит нехило, дает мощную такую пощечину, на что Кир яростно пыхтит и пытается собрать свои конечности, чтобы по дороге до Вуза привести себя в порядок насколько это возможно. Машину брать он отказывается сразу, так как иначе до учебного заведения он доедет на жигули вместо новенького Бугатти Чарона, либо не доедет вообще. Перспектива терять почку абсолютно не привлекает, поэтому Курседов решает просто взять такси, это будет как минимум в несколько сотен раз дешевле, чем ремонт. На парах парень сидит так, словно к его виску приставили пистолет, и даже Никита, постоянно вставляющий нелепые реплики не мог вывести Кира из состояния: «Мне хуево, меня все заебали, если меня сейчас кто-то тронет, я сгрызу вас». Хоть что-то интересное происходит, когда откуда-то сзади прилетает небольшая бумажка с аккуратно выведенным «Киру» на ней. Парень с неподдельным интересом разворачивает ее. «Не хочешь прогуляться сегодня после пар?», — гласит фраза на бумажке. Сплошное разочарование, а не день. Курседову даже не нужно поворачиваться, чтобы понять от кого эта бумажка. Довольно настойчивая одногруппница уже несколько месяцев пытается пригласить парня на свидание. Ей абсолютно поебать куда, главное, чтобы Кир рядом. Парня же от таких милостей тошнит и появляется желание извергать всю эту радугу из себя, но сейчас это предложение звучит уже не так хуево, поэтому он чиркает карандашом Никиты «Да» и кидает назад. Только когда бумажка оказывается у отправительницы Кир вспоминает о дурацком приеме сегодня в четыре. Распространяться о том, что он ходит к психологу, как будто он больной какой-то, не хочется совсем, поэтому как только он видит Дашу на пороге вуза, заявляет: — Имей ввиду. Я сейчас к другу, так что если что, ты можешь пойти домой и не ждать меня. — Ничего страшного. Парень лишь пожимает плечами и идёт в сторону дома своего психолога. — Здесь ведь не живут твои друзья, — девушка хмурит брови, оглядывая чужой двор. — Откуда ты знаешь? — недоуменно спрашивает Кир. Девушка тушуется, опуская глаза. — Ну, здесь не живут наши одногруппники, а ты, вроде, больше ни с кем не общаешься, — говорит, пожимая плечами. Кир уже готов вспыхнуть, но перед ними маячит тот самый парень — сын его психолога, и сейчас он выглядит точь-в-точь как спасение от рядом стоящей девушки и как неплохая возможность хорошо провести жалкие пятнадцать минут до сеанса.