Судьба, написанная однажды.

Рассвет в пентхаусе Ли Феликса наступал не с первыми лучами солнца, а с первыми нотами, рождавшимися под пальцами Уена. Серебристый свет, едва пробивавшийся сквозь полупрозрачные шторы, смешивался с вибрацией низкого «до», которая, казалось, исходила от самых стен, наполняя пространство не светом, а звуком. Уен, найденный накануне разбирающимся в нотах на рояле Феликса, оказался обладателем недюжинного таланта. Его длинные пальцы, обычно занятые телефоном или игровым контроллером, на клавишах оживали, становясь инструментом то нежной грусти, то буйной радости. В это утро его настроение склонялось к чему-то эпическому и драматичному — возможно, под влиянием гнетущей тишины большого, пустого дома. Он играл «Лунную сонату» Бетховена, и мрачные, настойчивые аккорды, подобно приливной волне, накатывали на все уголки жилища, проникая сквозь стены и заполняя собой даже самые затененные закоулки. Для троих божественных обитателей дома это стало формой пытки, изощренной и беспощадной. Минхо, чей кошачий слух был в разы острее человеческого, перенес это хуже всех. Он лежал, зарывшись мордохой в подушку Феликса, пытаясь заглушить звук, но низкочастотные вибрации проходили сквозь пух и перья, достигая самых чувствительных барабанных перепонок. Каждый аккорд был для него ударом молотка по наковальне. Это была не музыка, а вторжение. Осквернение его утреннего покоя. В его божественном сознании, помнившем песни сирен и гимны олимпийцев, эта земная, пусть и гениальная, музыка звучала как какофония, ибо она будила в нем не возвышенные чувства, а животную ярость. Сынмин, чей слух также был превосходным, страдал иначе. Грустные, минорные ноты резонировали с его собственным состоянием — тоской по Феликсу. Они не причиняли физической боли, но раскачивали и без того хрупкую эмоциональную конструкцию, вытаскивая на поверхность все его страхи и сомнения. Он свернулся калачиком в своей лежанке, прикрыв уши лапами, и тихо скулил, словно раненый зверь. Джисон, самый маленький, отреагировал проще — он забился в самый дальний угол своего домика-колеса и, завернувшись в опилки, впал в состояние, близкое к спячке, пытаясь абстрагироваться от внешнего мира. К полудню, когда Уен, наконец, достиг кульминации и замер с поднятыми над клавишами руками, в доме воцарилась звенящая, напряженная тишина. Она была почти страшнее музыки. И именно в этой тишине созрело решение. Минхо поднялся с подушки. Его черная шерсть была взъерошена, а в желтых глазах горели зеленоватые огоньки первобытной ярости. Он был Аресом, богом войны, и его терпение лопнуло. Война была объявлена. Враг — два смертных юноши, посмевшие нарушить его священный утренний покой. Он не просто сошел с кровати. Он снизошел с нее, с грацией голодного леопарда, вышедшего на тропу. Его когти, острые как бритвы, с щелчком вышли из мягких подушечек, оставляя на паркете тонкие, едва заметные царапины — знаки грядущей бури. Он направился в гостиную. Асахи и Уен, довольные сыгранным, развалились на огромном диване, уставившись в телевизор, где шло какое-то яркое, бессмысленное ток-шоу. Они смеялись, делясь впечатлениями, совершенно не подозревая о надвигающейся угрозе. Минхо подошел вплотную. Он сел перед диваном, выпрямив во всю свою невеликую кошачью статью, и издал звук. Это было не мяуканье, не просьба. Это был ультиматум. Низкое, хриплое «Мрррааау!», в котором слышалось: «Прекратите этот балаган. Немедленно». Уен, не отрывая глаз от экрана, лениво махнул в его сторону рукой. —Потом, котик, потом. Смотри, какой придурок на экране! Это было последней каплей. Оскорбление. Игнорирование. Минхо молниеносно оценил обстановку. Уен был ближе. Его плечо выглядело идеальным плацдармом. Одним прыжком, стремительным и бесшумным, он взмыл в воздух и приземлился на плечо ничего не подозревающего Уена. Прежде чем тот успел понять, что происходит, Минхо, вложив в движение всю мощь своего божественного негодования, вонзил когти в тонкую хлопковую ткань его футболки и, что важнее, в кожу под ней. — АЙ! ЧЕРТ! — рев Уена перекрыл звук телевизора. Он дернулся, скидывая с себя кота. Минхо грациозно приземлился на пол, удовлетворенно наблюдая, как Уен хватается за плечо, на котором проступили три четкие алые полоски. — Ты совсем охренел?! — закричал Уен, вскакивая с дивана. Асахи, сначала опешив, разразился хохотом. —Ну ты и получил, братан! От кота! Настоящий воин! — Это не смешно! — взвыл Уен, осматривая раны. — Он меня до крови оцарапал! Бешеный кот! Минхо сидел, вылизывая лапу, с видом полнейшего превосходства. Его цель была достигнута. Внимание переключено. Музыкальный сеанс окончен. Теперь враги будут заняты более приземленными проблемами. И действительно, следующее действие Асахи и Уена было предсказуемо. Вместо музыки и телевизора они занялись уборкой. Ярость Уена нашла выход в энергичном мытье полов, которое он совершал с таким остервенением, будто вытирал с лица земли следы вражеского нашествия. Асахи, все еще посмеиваясь, отправился на кухню разбирать посудомоечную машину. Мир был восстановлен. Цена — несколько капель крови и испорченная футболка — была ничтожна для бога войны.

***

Шесть часов вечера. Дом погрузился в состояние истощенного покоя. Асахи и Уен, измотанные уборкой и эмоциями, снова расположились на диване, на этот раз в тишине. Активность питомцев сошла на нет. Сынмин и Джисон, наконец, могли спокойно подремать, уютно устроившись в своих уголках. Минхо, однако, не спал. Гнев его утих, но его место заняло другое чувство — любопытство. Тот самый инструмент, что принес ему утром столько страданий, теперь манил его. Рояль. Загадочный монолит из полированного дерева и слоновой кости, способный рождать бури звуков. Осторожно, украдкой, он подошел к инструменту. Его питомцы-собратья мирно посапывали. Асахи и Уен, погруженные в свои телефоны, не обращали на него внимания. Смелость, рожденная из любопытства и чувства безнаказанности, переполнила его. Он тихонько подпрыгнул на табурет, а с него — на крышку рояля. Дерево было прохладным и гладким под его лапами. Он прошелся по нему, как по парапету завоеванной крепости, и остановился перед клавишами. Они были такие белые, такие чистые... Он осторожно, почти благоговейно, протянул лапу и тронул одну из них. Раздался чистый, звонкий звук. «Ля». Минхо вздрогнул, но звук ему понравился. Он нажал еще раз, уже увереннее. Затем другую клавишу. «Соль». Он начал перебирать лапами, нажимая на клавиши хаотично, создавая не мелодию, а некий авангардный звуковой поток. Это было его ответное послание. Его симфония хаоса. Услышав знакомые звуки, Уен поднял голову. Увидев кота на рояле, он сначала хотел рассердиться, но картина была слишком комичной. Маленький черный кот, с серьезным видом топчущий лапками клавиши дорогого инструмента. — Смотри-ка, — тихо сказал он Асахи, — наш маэстро принялся за работу. Уен подошел к роялю. Минхо насторожился, готовый к обороне, но Уен не стал его прогонять. Вместо этого он улыбнулся и, аккуратно обходя кошачьи лапки, положил свои пальцы на клавиши и сыграл простенькую, веселую мелодию — что-то вроде «Чижика-пыжика». Минхо замер, слушая. Его собственная «композиция» была грубой и примитивной. А это... это было структурировано. Имело ритм. Ему было интересно. Он тронул лапой клавишу прямо рядом с пальцем Уена, вклиниваясь в его мелодию своим диссонирующим звуком. Уен рассмеялся. —Хочешь дуэтом? Ну давай. Так начался их странный концерт. Уен играл простой аккомпанемент, а Минхо вносил свою «импровизацию», нажимая на случайные клавиши. Получалось дико, смешно и удивительно трогательно. Асахи снимал это на телефон, заливаясь смехом. Спустя полчаса этого безумия Минхо, окончательно вымотанный эмоциональными качелями дня, начал засыпать прямо на рояле. Он сидел, но голова его клевала, а глаза слипались. Он опасно покачивался на краю гладкой поверхности. Асахи, заметив это, осторожно подошел. —Ну все, маэстро, на сегодня репетиция окончена. Он бережно снял сонного Минхо с рояля и отнес в его лежанку, устроив там с нежностью, которой, казалось, не могло быть в этом грубом мире. Он погладил его по голове. —Спи, террорист. Завтра продолжим. Вернувшись в гостиную, он увидел, что Уен, уставший, но довольный, забыл выключить торшер. Мягкий, теплый свет падал на страницы книги, которую тот пытался читать. В доме, наконец, воцарился мир.

***

Следующее утро началось для Уена с боли. Он проснулся с одеревеневшей спиной и затекшей шеей — последствия сна в неудобной позе на диване и вчерашних физических нагрузок. Он с трудом поднялся, потирая поясницу, и направился на кухню, надеясь на чашку кофе как на спасение. Его страдания были прерваны диким визгом и топотом. Из коридора, словно ураган, в кухню влетел Минхо. Он носился по помещению, запрыгивал на стулья, с разбегу скользил по полированному полу, отталкивался от стен и снова несся вперед. Его утренняя энергия, не растраченная на войну с музыкой, выплеснулась в форме чистого, неконтролируемого хаоса. Он был воплощением кошачьего безумия, маленьким черным демоном, устроившим гонки с самим собой. — Да что с тобой такое?! — взмолился Уен, пытаясь уклониться от проносящегося мимо него пушистого снаряда. — Ты вчера чуть не уснул на ходу, а сегодня как заведенный! Минхо в ответ лишь издал победный крик и, оттолкнувшись от дверцы холодильника, совершил головокружительный прыжок на обеденный стол, едва не смахнув на пол вазу с фруктами. Спасаясь от этого бедствия, Уен схватил первый попавшийся под руку инструмент — пылесос, стоявший в углу. Он не собирался его включать, просто для вида пригрозил им коту. —Успокойся, говорю! Но Минхо был готов к обороне. Он моментально вскарабкался на спинку самого высокого стула, его хвост хлестал по воздуху, а глаза сверкали азартом. Он воспринял пылесос не как угрозу, а как нового партнера для игры. Уен, глядя на эту сцену, не знал, плакать ему или смеяться. Отчаяние боролось в нем с комичностью ситуации. Он, взрослый парень, стоит с пылесосом в руках, пытаясь усмирить разошедшегося кота, в то время как его друг безмятежно спит в соседней комнате.

***

Серебряный свет полной луны, казалось, не освещал гостиную, а наполнял ее жидким, фосфоресцирующим сиянием. Тени от мебели ложились длинными, искаженными силуэтами, превращая знакомое пространство в декорацию для мистической пьесы. Вот уже второй день Асахи и Уен выполняли роль временных опекунов. Они пережили музыкальные баталии, уборку, кошачий террор и даже странный дуэт у рояля. Но главное испытание было впереди. Феликс в своей записке упомянул о необходимости мытья питомцев. И этот час пробил. Мысль о купании кота, собаки и хомяка повисла в воздухе тяжелым, влажным предчувствием. Асахи и Уен переглянулись. В их глазах читался немой вопрос: «А нельзя ли это как-нибудь... пропустить?» Но долг есть долг. Инициатива, как это часто бывает в самых опасных предприятиях, была добровольно-принудительной. — Ладно, — тяжело вздохнул Уен. — Поехали. Начнем с... — его взгляд скользнул по троице питомцев, которые, почуяв неладное, насторожились, — ...с Сынмина. С ним, кажется, попроще. «Проще» — было сильно сказано. Сынмин, уловив исходящую от людей волну решимости (и страха), тут же попытался ретироваться. Но Асахи был начеку. Собрав всю свою волю и прочитав про себя мантру «я могу, я сильный», он подошел к псу, который забился в угол и смотрел на него умоляющими, предательски грустными глазами. — Все хорошо, мальчик, все хорошо, — бормотал Асахи, наклоняясь. — Мы просто... помоемся. Будет приятно. Он обхватил Сынмина руками. Тот был тяжелым, мускулистым, и его тело напряглось в немой панике. Асахи, кряхтя, поднял его. Дорога до ванной комнаты показалась ему марш-броском с полной выкладкой. Каждый шаг был наполнен страхом — а вдруг выронит? А вдруг пес вырвется и помчится, сея вокруг себя мокрый хаос? Они добрались до ванной. Безупречно чистая, отделанная черным мрамором и хромом, она выглядела как храм неведомой религии, где предстояло совершить жертвоприношение. Асахи поставил Сынмина в пустую ванну. Пес стоял, поджав хвост и дрожа всем телом, его преданные карие глаза смотрели на Асахи с немым укором: «За что?» И тут обоих молодых людей осенило. Они не имели ни малейшего понятия, как это делать. — Надо позвонить Феликсу, — констатировал Уен, ощущая всю глубину их профессиональной несостоятельности. Звонок раздался в тот момент, когда Феликс, вероятно, наслаждался австралийским солнцем. Он ответил с легкой тревогой в голосе. —Алё? Что-то случилось? Повисла пауза. Уен, набравшись мужества, выдавил из себя: —Алё, Феликс, хёну... э-э-э... нужна твоя подсказка. Как надо мыть твоих питомцев? И... чем? Голос Феликса на другом конце провода выразил несказанное облегчение. —Фух… Я думал, что-то похуже. У вас что, никогда не было питомцев? Получив честный отрицательный ответ, Феликс превратился в дистанционного инструктора по выживанию среди мокрых животных. Его голос стал размеренным, учительским. — Так, слушайте внимательно. Постелите в ванну резиновый коврик. Сынмин не будет бояться, если почувствует под ногами опору. Если коврика нет, подойдет обычная тряпка или полотенце. Главное, чтобы лапы не скользили... Он методично излагал технологию, но Уен, пытавшийся одновременно слушать и следить за Сынмином, который начал нервно переступать с лапы на лапу, перебил его: —Стоп! Ты слишком быстро говоришь! Мы не успеваем его мыть! Феликс вздохнул, и в его голосе послышалась отеческая строгость. —Виноваты вы сами! Не торопитесь. Если там останется шампунь, запросто начнется раздражение. Кожа у них чувствительная. Далее последовала целая лекция. —Достаньте собаку из ванны, не позволяйте ей самой выпрыгивать на мокрый кафель. Разотрите собаку полотенцем и отпустите сушиться. Обычно собаки начинают бегать по комнате, тереться головой и боками о ковер и мебель. Феном пользоваться не стоит, потому что он вреден для шерсти и кожи. Не выводите собаку на улицу, пока шерсть полностью не высохнет, не разрешайте лежать на сквозняке. Надеюсь, всё понятно? — Спасибо, целую за обе щечки! — поспешно сказал Уен. — А теперь про кота! ㅠㅠ Из телефонной трубки донесся смешок, переходящий в стон. —Твою ж... С котом все сложнее. Используйте только специальные шампуни для кошек. Пользоваться человеческим нельзя, у нас и кошек разный уровень кислотности кожи... Феликс погрузился в детали, и его советы звучали как заклинания, произносимые опытным шаманом, пытающимся усмирить духа стихии. —Можно помыть кота в раковине, её форма и компактный размер успокаивают кошек. Не используйте сильный напор воды, лучше обойтись без душа и струи из крана... Практическая реализация с Сынмином прошла на удивление успешно. Пес, после первоначальной паники, поддался на ласковые слова и в итоге с достоинством перенес процедуру. Когда его выпустили, он, как и предсказывал Феликс, устроил забег по квартире, дико трусь о все поверхности, словно пытаясь стереть с себя память о перенесенном унижении. Настала очередь Минхо. Уен, вооружившись знанием, попытался повторить успех. Но Минхо был не Сынмином. Его божественная сущность восстала против самой идеи насильственного омовения. Процесс мытья в раковине превратился в мини-спектакль в жанре трагикомедии. Минхо шипел, вырывался, царапался, его желтые глаза метали молнии ненависти. — Нет, не паникует, это работает! — кричал Уен в телефон, зажатый между ухом и плечом, в то время как его свободные руки пытались удержать скользкое, извивающееся черное тело. — Хоть и царапается, да! Наконец, мокрый, оскорбленный, но чистый Минхо был извлечен из раковины и закутан в полотенце. Он сидел, как статуя возмездия, и всем своим видом обещал страшную месть. Финальным аккордом стал Джисон. Инструкция Феликса для него была самой трепетной. —Без остановки я буду говорить! Слушай! Не мочите голову своему питомцу, мыть можно только туловище хомяка. Лучше всего проводить водные процедуры под струёй теплой воды, около 40 градусов... Джисон, к счастью, оказался самым сговорчивым. Возможно, сказывалась его природа бога любви, не привыкшего к грубости. Он сидел на ладони у Асахи, крошечный и дрожащий, пока тот осторожно направлял на него тонкую струйку воды. Он был похож на промокшую пуховку, и его жалкий вид вызывал невольное умиление. Когда все три процедуры были завершены, в доме воцарилась странная атмосфера. Пахло мокрой шерстью и шампунем. По полу разложили десяток полотенец. Сынмин, уже почти сухой, мирно лежал на своем месте. Минхо, все еще закутанный, сидел на подоконнике и смотрел в ночь, строя планы мести. Джисон сладко спал в своем домике, свернувшись в крошечный, сухой комочек. Асахи и Уен, изможденные, но победители, стояли посреди гостиной. Они были мокрые, в шерсти, с царапинами, но с чувством выполненного долга. — Спасибо! — Уен снова сказал в телефон, на этот раз с искренней теплотой. — Пока! Возвращайся скорее! Он положил трубку. В доме стало тихо. Хаос дня остался позади. Трое богов, чистые и уставшие, нашли свои места. Асахи и Уен, смертные, преодолевшие очередное испытание, смотрели на них с странной смесью exasperation и нежности. В эту ночь тень с крыльями не появлялась. Возможно, ей было не по себе в этом пахнущем шампунем и мокрой шерстью доме, где царила странная, хаотичная, но живая любовь. А может быть, она просто наблюдала, понимая, что ее время еще не пришло.