Судьба, написанная однажды.

Семь недель. Семь недель с того дня, когда мир Феликса перевернулся с ног на голову. Семь недель с тех пор, как он узнал страшную правду о тех, кого считал семьей, и о тех, кого считал своими питомцами. Правду, которая оказалась чудовищной ложью, разыгранной с единственной целью — защитить его, даже ценой его рассудка. Он просыпался каждое утро от назойливого звона будильника, который Сынмин, самый младший и неугомонный, ставил на нечеловечески раннее время. «Утренние пробежки, хён! Дисциплина!» — говорил он, сияя во всю ширину своей беззаботной улыбки. Феликс верил в эту иллюзию нормальности, потому что альтернатива — сойти с ума в тисках прошлого — была куда страшнее. В это октябрьское утро его пробуждение было иным. Не резким, а медленным, тонущим в монотонном шуме за окном. Дождь. Он открыл глаза и не увидел привычных солнечных зайчиков на стенах. Комната была погружена в мягкий, серый полумрак. Стекло окна было испещрено бесчисленными струйками, за которыми простирался размытый, акварельный мир. Он лежал, прислушиваясь к ритмичному стуку капель по крыше. Это был не ливень, а тот самый, осенний, задумчивый дождь, что наводит на философские размышления и ностальгическую грусть. Он создавал кокон, отгораживающий от внешнего мира, делая огромный дом еще более интимным и таинственным. Осторожно, чтобы не разбудить спящих по обе стороны от него Сынмина и Чонина — «щенка» и « лисенка», как он их мысленно называл, — Феликс поднялся и босиком подошел к окну. Он приложил ладонь к холодному стеклу, ощущая исходящую от него дрожь. За окном мокрый сад казался нереальным, написанным маслом на мокром холсте. Дождь омывал не только землю, но и его душу, смывая остроту недавних переживаний, оставляя после себя лишь чистое, немного болезненное чувство принятия. «Дождь небесный, — подумал он. — Он словно защищает. Прячет от чужих глаз. Дает передышку». Он не заметил, как его «младшие» проснулись и, словно чувствуя его настроение, тихо подошли и обняли его с двух сторон, прильнув к его спине. Лишь спустя несколько минут, когда тело начало затекать, он осознал их присутствие. — Минни, отпусти, — тихо попросил он, но Сынмин, вместо этого, лишь сильнее вцепился в него, уткнувшись носом в его шею. —Не-а, — пронырливо пробормотал он, и Феликс почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке у него на коже. За этим наблюдавший Чонин недовольно фыркнул и с грохотом вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью. — Минни, серьезно, отпусти. Пора завтракать, — Феликс попытался быть строгим, но это плохо получалось. Его уши предательски горели. —А можем мы потом... заняться сексом? Только я и ты? — горячий шепот Сынмина обжег его ухо, вызвав непроизвольную дрожь. Феликс резко вырвался, чувствуя, как кровь бросается в лицо. —Не сейчас! И вообще, хватит! — он оттолкнул младшего, стараясь придать голосу суровости, и почти выбежал из комнаты, оставив Сынмина одного. Тот лишь ехидно ухмыльнулся, глядя ему вслед. —Ничего. Я свое получу.

***

Спустя пару часов, сидя за завтраком в просторной, светлой столовой, Феликс вдруг осознал, как сильно он соскучился по нормальной жизни. По колледжу. По своим старым друзьям, Асахи и Уену. По тому ощущению, что за стенами этого поместья существует другой, обычный мир. Импульсивно, почти не думая, он позвонил дворецкому и объявил, что сегодня едет на занятия. Через полчаса машина уже мчала его по мокрым улицам Сеула, а он, прижавшись лбом к прохладному стеклу, смотрел на мелькающие огни и чувствовал странное освобождение. Он был не беглецом, а просто студентом, возвращающимся к своей жизни. В колледже его встретили как воскресшего из мертвых. Асахи и Уен, два его верных, хоть и немного навязчивых друга, буквально набросились на него с объятиями. — Феликс! Черт возьми, мы думали, ты умер! — тряс его за плечи Асахи, его лицо было искажено искренним беспокойством. —Мы звонили, писали! Даже к тебе домой ходили, но тот твой... парень сказал, что ты не хочешь никого видеть! — добавил Уен, сжимая его в объятиях так, что тому перехватило дыхание. «Парень?» — мысль пронзила Феликса холодной иглой. Кто? Чан? Хенджин? Кто-то из них решил изолировать его от внешнего мира? Он заставил себя улыбнуться. —Парня у меня нет, — солгал он, отводя взгляд. — Просто... были семейные обстоятельства. Он провел с ними несколько часов, болтая о пустяках, смеясь над старыми шутками. Их объятия были теплыми, дружескими, но... другими. Не такими, как объятия его «питомцев». Те были всепоглощающими, почти языческими, в них была не просто привязанность, а какая-то первобытная, тотальная принадлежность. Объятия друзей были легкими, воздушными. Они не требовали ничего взамен. «Каждое объятие уникально, — философствовал он про себя, пока они шли по коридору. — И ни одно не заменит другое».

***

Когда Феликс вернулся домой под вечер, его встретила натянутая тишина. Семь пар глаз смотрели на него с немым вопросом. Он видел в них не злобу, а страх. Страх его потерять. Страх, что он снова уйдет в тот «нормальный» мир и не вернется. Именно этот страх, должно быть, и толкнул Сынмина на отчаянный шаг. Желание младшего обладать Феликсом исключительно, подслушанное Чанбином, вылилось в нелепый и опасный план. Пока Феликс был в колледже, Чанбин, движимый ревностью и желанием «помочь» Сынмину, подмешал тому в кофе сильнодействующий афродизиак. Результат не заставил себя ждать. Тот вечер превратился в сюрреалистичный кошмар. Феликс, еще не оправившийся от эмоций дня, стал объектом неконтролируемой, обостренной до предела страсти Сынмина. Все началось с, казалось бы, невинной игры — просьбы раздвинуть ноги, пройтись по комнате. Но атмосфера быстро накалилась. Появился хлыст. Щелкающий по воздуху. А затем — и по его коже. Это не было насилием в чистом виде. Это был ритуал. Жестокий, странный, но ритуал, в котором Феликс, к своему собственному ужасу и изумлению, обнаружил темную, мазохистскую грань своей натуры. Быть объектом, лишенным воли, полностью подчиненным желанию другого... в этом была своя, извращенная свобода. Когда Сынмин, с кляпом во рту и наручниками на запястьях, довел его до оргазма, Феликс понял, что пересек какую-то грань, за которой его прежнее «я» осталось навсегда. Чанбин, наблюдавший за этим, не выдержал. Его собственная, более грубая и прямая натура, требовала выхода. И как только Сынмин, обессиленный, покинул комнату, он вошел. Его подход был иным. Не изощренная игра в господина и раба, а яростное, животное доминирование. —Я буду любить тебя сейчас, медленно и нежно, но когда ты кончишь, я буду трахать тебя так, как надо мне, — прорычал он ему на ухо, и от этих слов по спине Феликса пробежали мурашки. Это было похоже на схватку с хищником. Чанбин был силен, неудержим, и его вторжение было болезненным и оглушительным. Но в этой боли, в этом почти насильственном подчинении, Феликс снова нашел то же странное освобождение. Когда волна второго за вечер оргазма накрыла его, он кричал, цепляясь за простыни, чувствуя себя одновременно разбитым и... живым. По-настоящему живым. — Может, повторим? — хрипло предложил Чанбин, уже готовясь к новому раунду. —Идите вы оба нахрен! — выдохнул Феликс, натягивая на себя одеяло и притворяясь спящим. Он был истощен физически и морально. Но в глубине души он понимал, что никому из них, даже в своем безумии, он не сказал стоп-слово. Не попросил остановиться. Его тело, его душа — они сами жаждали этого падения.

***

На следующее утро Феликс лежал в своей постели, чувствуя себя так, будто его переехал каток. Все тело ныло, на коже цвели синяки и следы от укусов. Он смотрел в потолок, и в его душе бушевала буря. Отвращение к самому себе смешивалось с пониманием, что эта темная сторона — часть его. И она нашла отклик в них. Дверь скрипнула. В комнату неслышными шагами вошел Чонин. Его лисьи глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были полны тихой заботы. Он ничего не сказал. Просто подошел сзади и мягко обнял его, прижавшись щекой к его спине. Это объятие было другим. Не требовательным, не жаждущим. Оно было... утешающим. Исцеляющим. Чонин не пытался разжечь в нем страсть. Он просто был рядом. — Хен, как ты? — его голос был тихим, как шелест листвы. Феликс лишь покачал головой,не в силах вымолвить слово. —Я здесь. Я с тобой, — прошептал Чонин и начал оставлять на его шее легкие, почти невесомые поцелуи. Не метки собственности, а знаки внимания. Знаки того, что его любят не только за его темные стороны. Он перевернул Феликса к себе и встретился с его взглядом. В его карих глазах, обычно скрывавших насмешку, сейчас горел теплый, глубокий свет. Он видел в них не хищника, а защитника. Того, кто понимает его без слов. Их поцелуй был медленным, сладким, полным невысказанных обещаний и исцеляющей нежности. В нем не было ярости Чанбина или изощренности Сынмина. В нем была тихая, глубокая страсть, которая лечила раны, нанесенные ночью. В этот момент в комнату, словно ураган, ворвался Хан, самый молчаливый и незаметный из них всех. —Мне говорили, что Ликси спит! — радостно объявил он, а затем, увидев картину, замер. Его взгляд перебегал с Феликса на Чонина. — Ой. Чонин вздохнул. —Хан-и, ты все портишь. —А что такое? Я просто хотел обнять нашего хозяина! — с искренним возмущением в голосе Хан подошел и с силой, чуть не сломав ребра, обнял Феликса. — Спасибо, что спас меня тогда, — прошептал он ему на ухо, и в его голосе прозвучала неподдельная благодарность. Феликс, задыхаясь в его объятиях, невольно рассмеялся. Этот смех, звонкий и неожиданный, разрядил напряжение. Чонин присоединился к нему, и скоро все трое лежали на кровати, смеясь над нелепостью ситуации. Именно в этот момент, глядя на них — на заботливого Чонина, на простодушного и сильного Хана — Феликс понял. Он не может делить их. Он не может выбрать кого-то одного. Эта странная, изломанная, не укладывающаяся ни в какие рамки семья была его судьбой. Со всеми ее темными и светлыми сторонами.

***

Тем временем в гостиной старшие — Чан, Хенджин, Минхо и Чанбин — решали проблему Сынмина. Тот, все еще под действием афродизиака, бушевал в своей комнате, требуя выпустить его к Феликсу. — Идиот, — с раздражением произнес Чан, массируя переносицу. — Кто вообще додумался до такого? —Он сам попросил... я просто хотел помочь, — виновато бурчал Чанбин. —«Помочь», — передразнил его Минхо. — Теперь мы имеем перевозбужденного щенка, которого придется держать на замке, пока это дерьмо не выйдет из его организма. Они не были монстрами. Они были сбитыми с толку, могущественными существами, чья любовь приняла уродливые, опасные формы. Но даже в своем безумии они установили правила. И одно из них — настоящее, осознанное согласие. То, что случилось с Сынмином, было его срывом, его ошибкой, и они все это понимали. Их разговор был прерван неожиданным звонком. На пороге поместья стояли трое людей: личный водитель Феликса Ким Чонсу, дворецкий Пак Джэй и помощница Ли Чон Соль. Верные слуги, заподозрившие неладное после тревожных звонков от «чудесным образом выживших» и лишь высланных из страны родителей Феликса. Их встретила картина относительного спокойствия. Да, в одной из комнат кто-то ломился в дверь. Да, Феликс выглядел уставшим, но... счастливым. И когда он вышел к ним в прихожую, обняв за плечи Чонина и Хана, на его лице была улыбка — не наигранная, а настоящая. — Все в порядке, — тихо сказал он им. — Это моя семья. Они... особенные. Но они мои. Чонсу, Джэй и Соль переглянулись. Они видели синяки на шее Феликса, видели напряженные позы старших, слышали крики Сынмина. Но они также видели свет в глазах своего господина. Свет, которого не было очень давно. Возможно, эта «семья» и была сумасшедшей. Но это было его сумасшествие. Его выбор. Его странная, исковерканная, но настоящая любовь. И пока за окном продолжал идти очищающий осенний дождь, Феликс знал — его искупление только начинается. И он будет проходить его не в одиночку, а рука об руку с этими семью прекрасными чудовищами, которых он научился не бояться, а понимать. И любить. Всеми гранями своей сложной, многослойной души.