Судьба, написанная однажды.

***

Пробуждение было неестественно резким, будто его вырвали из объятий небытия. Феликс открыл глаза и тут же зажмурился от ослепительного солнечного луча, пробившегося сквозь щель в матовых шторах. Он лежал на том же диване в гостиной дома Юнги, но ощущение было иным — гнетущим, небезопасным. Он приподнялся, сбросил с себя одеяло и свесил босые ноги на прохладный паркет. Потянулся, и его кости отозвались тихим хрустом. Взгляд упал на часы — без пятнадцати девять. Инстинктивная мысль о том, что в это время он обычно кормил своих «питомцев», пронзила его острой, иронической болью. Теперь он сам был питомцем. Беглецом. «Нельзя хозяйничать в чужом доме, даже если это твой друг», — пронеслось в голове, пока он брел на кухню, ощущая себя призраком в собственном прошлом. Его природная неусидчивость, потребность что-то делать, взяла верх. Он решил приготовить завтрак в знак благодарности. Это была роковая ошибка. Чон Юнги проснулся от оглушительного хлопка и запаха гари. Сердце бешено заколотилось. Он сорвался с кровати и бросился на кухню, где его встретила сюрреалистичная картина: клубы дыма, разбросанная посуда и посреди этого хаоса — бледный, испуганный Феликс. — Солнышко, ты в порядке? — выдохнул Юнги, его голос дрожал от адреналина. В ответ Феликс, не говоря ни слова, просто рухнул на него, вцепившись в его халат с силой отчаяния. —Хен... — его голос был беззвучным шепотом, полным слез. —Я здесь, все хорошо, — Юнги обнял его, гладя по взъерошенным серебристым волосам, чувствуя, как тот мелко дрожит. —Хен! Я все испортил! И кухню, и тебя испачкал! — Феликс закричал ему прямо в ухо, истерика подступала к горлу. —Тихо, золотце, главное — что ты цел. Уберемся вместе, пока мои мужья не проснулись. Два часа спустя кухня сияла чистотой, а за столом сидели двое «спасителей» и наслаждались плодами своих трудов — на удивление съедобными тостами и кофе. Запах гари выветрился, но напряжение витало в воздухе. Юнги, пытаясь разрядить обстановку, болтал о пустяках, но его монолог повис в тишине. Он посмотрел на Феликса и замер. Тот сидел, уставившись в одну точку, его лицо было маской ледяного спокойствия. Глаза, широко раскрытые, не моргали. Он был не здесь. Он был в своем поместье, в той самой комнате, где его мачеха ломала ему психику. Юнги понял это и замолчал, дав ему время вернуться. Когда Феликс наконец моргнул, по его щекам покатились слезы. Он бросился извиняться. —Ничего, — мягко остановил его Юнги. — Сделай-ка мне еще кофе. Чашка ST30, американо, два кубика льда. Будешь добр. Феликс кивнул, смахнув слезы, и потянулся к кофемашине. В этот момент из глубины коридора, бесшумно, как тень, появился Чонгук. — А мне чашку зеленого чая. CS052, — произнес он тихо. Феликс вздрогнул так, что чуть не уронил чашку. Его сердце бешено заколотилось, ударяя по ребрам. — Дорогой, нельзя так пугать людей! — голос Юнги прозвучал резко, с непривычной для него строгостью. Он подошел к Феликсу, проверил, все ли в порядке, и лишь затем принялся за чай для мужа. Чонгук, не сказав ни слова, скрылся в коридоре, но его ревнивый, тяжелый взгляд успел прожечь дыру в спине Феликса. — Не обращай внимания, — вздохнул Юнги. — Он ревнует. Сейчас отнесу ему чай, а ты завтракай. Он ушел, а через мгновение из спальни донеслись приглушенные крики, звон разбитой посуды и хлопок двери. Юнги вернулся на кухню один, с напряженным лицом. — Идиоты, — прошипел он, не глядя на Феликса. — А где...? Он не нашел Феликса за столом. На полу у раковины темнела лужица пролитого чая. Холодный ужас сжал сердце Юнги. Он бросился в ванную. Феликс сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на свое запястье. Кожа на нем была ярко-красной, волдырь только начинал формироваться. По его щекам текли беззвучные слезы. — Обычный ожог, первая степень, — механически прошептал он, увидев Юнги. — Ничего страшного. Но в его глазах читалось нечто большее. Это была последняя капля. Капля, переполнившая чашу терпения, истекавшую болью, предательством и страхом.

***

Вечер опустился на город, как тяжелое бархатное покрывало. Феликс, с перевязанным запястьем, спал на диване, его дыхание было прерывистым, лицо искажено гримасой боли. Юнги готовил ужин — «чимак», пытаясь хоть как-то вернуть ощущение нормальности в этот сошедший с ума мир. Чонгук отбывал наказание в своей комнате. Хосок уехал по делам. Идиллия была обманчива. Ее разорвал пронзительный вой сигнализации. Юнги замер с куском курицы в руке. Защита по периметру. Кто-то попытался проникнуть через стену. — Пригляди за едой, — бросил он Феликсу и, на ходу достав из прихожей спрятанный пистолет Чонгука, вышел во двор. Ночь была тихой и безлунной. Фонарь выхватывал из тьмы кусты, деревья, пустую парковку. Никого. И тогда он увидел его — маленький белый комочек, дрожащий у стены. Хорек? Юнги присел, протянул руку. И в этот момент услышал шорох сзади. Он резко обернулся, подняв пистолет. Никого. Только еще один пушистый зверек — фенек, с огромными испуганными глазами. Ледяная догадка пронзила его. Эти животные... они были похожи на тех, что описывал Феликс. Его «питомцы». Но как они сюда попали? Он не успел найти ответ. Острая, обжигающая боль в затылке поглотила сознание, отбросив его в черную, бездонную пустоту.

***

Очнулся он от резких толчков и ощущения мокрой одежды. Над ним склонилось окровавленное, искаженное болью лицо Чонгука. — Юнги! Юнги, очнись! — его голос был хриплым от слез и ужаса. Позже, уже в больничной палате, Хосок, бледный как полотно, с перевязанным предплечьем, по кусочкам восстановил картину трагедии. — Я услышал выстрел, когда подъезжал к дому. Ворвался внутрь и увидел... — он сглотнул. — Гука, раненого, и тебя без сознания. На крыше были силуэты. Семеро. Восьмого — Феликса — они уносили с собой. Он сопротивлялся. Оказалось, Чонгук, услышав шум, выскочил из своей комнаты и увидел, как трое незнакомцев, двигающихся с неестественной ловкостью, тащили к выходу обессилевшего Феликса. Завязалась перестрелка. Пули свистели в темноте, но странным образом никто не был убит, словно нападавшие лишь отстреливались. Чонгук сумел нейтрализовать одного, но тот, оказавшийся нечеловечески сильным, оглушил его ударом по голове. — Они забрали его, — тихо закончил Хосок. — Кто эти люди, Юнги? Что им нужно от Феликса? Юнги смотрел в потолок, и в его душе зрело холодное, ясное понимание. Это были не люди. Это были они. Те самые «боги». И они пришли за своим хозяином.

***

Сознание вернулось к Феликсу медленно, пробиваясь сквозь толщу липкого, черного мрака. Он лежал на чем-то твердом, его руки и ноги были скованы. Воздух был спертым, пахнущим пылью, сыростью и... чем-то еще. Сладковатым, тошнотворным запахом тления. В щель под дверью пробивалась полоска света. Он был дома. В своем поместье. Но в какой-то его части, которую он не знал. Подвал? Чердак? Дверь со скрипом открылась, и в проеме возник высокий силуэт. —Добрый вечер, солнышко, — прозвучал сладкий, знакомый голос. Хенджин. —Это ты? — голос Феликса сорвался на шепот. —Ты помнишь меня? Я польщен, — в его тоне была ядовитая игривость. —Развяжи меня, Джинни. —Не могу, золотце. Чан-хен запретил прикасаться к тебе, пока он не поговорит с тобой. —Почему он тебе приказывает? Я ваш хозяин! — в голосе Феликса зазвенела истерика. —Хозяин? — Хенджин рассмеялся. — Разве не наш любовник? Ты ведь был так любезен со всеми... и с некоторыми делил постель. Не отвечай. Скоро придет хен и вручит тебе наш общий подарок. Надеюсь, понравится. С этими словами он склонился и поцеловал Феликсa в лоб. Его губы были ледяными. Дверь закрылась, оставив Феликса наедине с ужасом. Подарок. Что это? Он начал отчаянно раскачиваться на стуле, пока тот с грохотом не рухнул на пол. Никто не пришел. Используя осколок разбившейся лампы, он перепилил веревки и, пошатываясь, подбежал к выключателю. Свет вспыхнул, и Феликс закричал. Он был в своей спальне. Но это была пародия на его комнату. У кровати, в неестественной позе, лежала отсеченная человеческая рука. На полу были разбросаны инструменты: пила, бензопила, мачете, кнут, кухонный топорик. Стены были забрызганы чем-то бурым. — Боже! Ты не поранился, малыш? — в дверях стоял Минхо, его лицо выражало искреннюю заботу. —Минхо? — Феликс отшатнулся. —Солнышко... — за его спиной возник Чонин. —Нини! Что здесь происходит? Объясни! —Мне жаль, тебе страшно. Есть некое недопонимание... — начал Чонин, но его перебил Джисон. —Пора есть. Чан зовет. Минхо протянул руку. Феликс, движимый остатком доверия, взял ее. За ними, в комнате, остались Джисон и Чонин. — Что ты хотел ему сказать, малыш? — голос Джисона стал низким и опасным. —Он должен знать правду! —И видеть, как он снова сбежит? Ты помнишь, что сказал Чан? Если он сбежит еще раз... —Помню. —Вот и славно. Не вздумай болтать. На кухне за столом сидели все семеро. Их взгляды были тяжелыми, голодными. Стол ломился от яств, в центре — огромное блюдо с жареным мясом. — Откуда столько мяса? — сдавленно спросил Феликс, садясь. —Чан-хен принес из леса, — улыбнулся Сынмин. —В лесу нет кабанов, — тихо сказал Феликс. —Есть, — позади него возник Чан. — Пора есть. Мясо было нежным, сочным, но с странным, чуть горьковатым привкусом. Феликс ел, чувствуя, как на него смотрят. И тогда он наткнулся на него. Маленький, аккуратно покрытый лаком кусочек. Ноготь. Ноготь его сводной сестры, Рейчел. Он поднял глаза и встретился взглядом с Чаном. В тех темных глазах не было ни капли раскаяния. Только холодное удовлетворение. — Вы... вы... — Феликс вскочил, давясь рвотным позывом. — Рука в моей комнате... это... —Декор на Хэллоуин! — весело выкрикнул Минхо. — Правда, реалистично? Феликс выбежал из кухни. Он добежал до своей комнаты, захлопнул дверь и, тяжело дыша, набрал номер Юнги. «Абонент недоступен». Они отрезали его от внешнего мира. В дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее. Феликс, в панике, начал свивать из простыней импровизированную веревку. Но его опередили. Дверь с грохотом выломали. — Вкусное было мясо, Ликси? — спросил Чан, входя в комнату. —Отвечай, — он сжал его щеки, заставляя смотреть на себя. —Да... очень... —Хочешь еще? — сзади подошел Минхо. —Нет! — крик Феликса вырвался из самой глубины души. Он ударил Чана и попытался бежать, но его схватили на пороге. — Ай-ай, плохой мальчик, — прошипел Чан. — Знаешь, что бывает с непослушными детьми? —Отпусти! Я знаю! Вы убили мою семью! Я все понял! Ноготь в мясе! Рука! Кровь! Вы чуть не убили Юнги! Что они вам сделали?! —Семья? — Чан рассмеялся. — Ты называешь семьей тех, кто унижал тебя, морил голодом и хотел продать? А Юнги... он просто мешал нам забрать тебя домой. —Забрать?! Вы похитили меня! Чуть не убили их! —Успокойся, солнышко... — начал Хенджин. —Успокойся?! — Феликс вложил в этот крик всю свою боль, весь ужас, все отчаяние. —Вы убили их, чуть не убили моих друзей, а теперь говорите мне успокоиться?! Его голос сорвался, перешел на хриплый, беззвучный шепот. Он рухнул на колени и зарыдал, его тело сотрясали безмолвные рыдания. Он был сломлен. — Пора преподать урок нашему шалуну, — холодно констатировал Чан. — Я и Хо — первые. Его подхватили на руки и понесли в спальню. Мир сузился до боли, унижения и чужих прикосновений. Это был не секс. Это был ритуал доминирования, наказания, стирания его воли. Тело реагировало предательски, отвечая на ласки, но душа умирала, замурованная в плоти, вынужденной принимать удовольствие от рук убийц.

***

Прошли дни. Феликс лежал в своей комнате, превратившейся в роскошную тюрьму. Он не ел, не пил, не разговаривал. Он просто смотрел в окно, за которым был его старый сад. Он похудел, кожа натянулась на скулах, глаза ввалились. Дверь открылась. Вошли все семеро. Они встали перед ним на колени. — Прости за то, что убили твою семью, — начал Сынмин. —Прости, что не сказали сразу, — добавил Чонин. —Не защитили тебя в тот день, — голос Хенджина дрожал. —Чуть не убили твоих друзей, — хором сказали Хан и Нини. —Прости за все, — заключил Чан. — За похищение, за ложь, за то, что скормили тебе их плоть, выдав за игрушку. Мы сделали это ради тебя. Чтобы ты был свободен. Чтобы ты был только наш. Они смотрели на него, ожидая прощения, жаждая его, как голодные псы. Феликс медленно перевел на них взгляд. Его доброе, всепрощающее сердце разрывалось на части. Они совершили чудовищное. Но сделали это, движимые искренней, пусть и извращенной, любовью. Его душа жаждала мести, сладкой и жестокой. Но его душа также помнила каждую ночь, проведенную в их объятиях, каждую нежность, каждую жертву, принесенную ему ранее. Он смотрел на них, этих прекрасных, ужасных существ, своих ангелов-мстителей и демонов-палачей. И молчал. Его прощение или его месть должны были созреть в тишине его истерзанной души. И то, и другое обещало быть сладким. И невыносимым. Продолжение следует...