Back to the 80's

      Теплый, ласкающий летний ветер качает высокую могильную траву. Рядом с одиноким заросшим бугорком на коленях сидит девушка, уткнувшись лбом в немой гробовой камень, долго молчит, силится сосредоточиться на своих беспорядочных, жужжащих мыслях, норовивших разрушить ее черепную коробку и вылететь наружу. В последнее время всё, совершенно всё идет наперекосяк, не так, как нужно, словно кто-то насмехается над ней, словно наступила одна большая и беспросветная черная полоса. Она и пытается вспомнить: с чего же все началось? Или с кого? С чего началось падение мирового господства наследницы Великой некогда страны, Российской Федерации? И имела ли она вообще мировой авторитет, имело ли ценность ее слово после смерти отца? Она сильнее сжимает в руке рюмку с водкой, не опасаясь того, что она треснет и разобьется на мелкие осколки. Хуже и больнее ей уже точно не будет. — Как же тебя сейчас не хватает, папа, — хрипло, после долгого безмолвия, говорит Россия, — мне так сильно нужна хоть чья-нибудь помощь, хоть чья-то поддержка. У меня совсем никого не осталось: немногочисленные союзники разорвали со мной все дипломатические отношения, братья и сестры смотрят с презрением или с равнодушием, так, что я даже не знаю, что хуже. И я уже совсем не знаю, что делать, — на последнем предложении голос девушки предательски дрогнул, и она сильнее сжалась рядом с могилой. Россия горько усмехнулась, находя в своем плачевном положении и самочувствии что-то до глупости забавное и ироничное. Как же там она говорила семейству коммунистов? Что без чужой помощи и мнения ей будет в сто раз лучше и легче, кажется.       Выдохнув, она собиралась с мыслями, пытаясь продолжить свой слезливый монолог. Россия наполнила вторую рюмку почти до краев и вылила содержимое на могильную землю. — Не осуждай меня, отец, что я пришла к тебе такой разбитой и, к моему собственному презрению, слабой. Я исповедуюсь тебе, но признания в своих грехах будет недостаточным, чтобы ты меня простил. Я уничтожила твое наследие, которое ты потом и кровью так усердно зарабатывал, у меня не осталось стран, на которых я могу положиться и довериться, и посмотри, куда меня это привело. Мне объявили войну. И никто не встал на мою защиту. Готова поспорить, европейцы уже делят мои земли, мои ресурсы, мои города. — Она тяжело дышала, едва справляясь со своей непомерной злостью и обидой на почти каждую страну. Россия готова головой о стенку биться, чтобы избавиться от этих чувств, но не может, не получается. — Прости меня, Союз. Прости, что никогда не говорила, что люблю тебя, что из-за меня ты умер от горя и печали. Единственное, чего бы я сейчас хотела, о чём так долго молю Господа, о чем думаю каждое мгновение своего существования, чтобы ты был рядом со мной, чтобы я снова вернулась в далекое прошлое и смогла исправить свои ошибки.       По щекам скатывались неконтролируемые слезы, которые Россия быстро стирала руками. Поправив шапку-ушанку на голове, она медленно, нехотя поднялась с земли, в последний раз осматривая безмолвную могилу самого дорогого и важного члена семьи в ее жизни. Оставив легкий поцелуй на камне, девушка неспешным шагом возвращалась обратно.       В по обыкновению шумной, суетливой столице теперь стоит мертвая, оглушающая тишина… Не слышно ни громких обеспокоенных разговоров граждан, ни шума уезжающих машин, ни плача детей – совсем ничего. Россию это, конечно, не удивляло. Задолго до посещения могилы отца, она обратилась к своему народу с коротенькой речью, смысл которой заключался в том, что начинается атомная война. Пускай и кажется, что это импульсивный поступок с ее стороны: ответить ядерными ракетами на объявление войны от Запада, но нет, она не выжила из ума, и вполне трезво осознавала, на какой шаг идет. Она знает, что не только на ней лежит ответственность за свое решение и жалеть о нем точно не станет. Если девушка и умрет, то заберет на тот свет и европейцев с американцем. Россия презрительно скривилась, когда в ее мыслях пронесся этот бесчестный ублюдок, у которого вообще за душой нет ничего святого. Даже в ее голове он раздражает, добавляет головную боль и треплет ее многострадальные нервы.       Америка — это идеальная цель безграничной, небеспричинной ненависти со стороны русской во многих аспектах: бесчисленные санкции, несправедливые обвинения во всех проблемах и грехах, да даже пресловутые выставления русских людей в голливудских фильмах конечно же как торговцев оружием или наркотиками и, на десерт, настраивание других стран против России. Как же это на него похоже: плести паутины из интриг, крутить и использовать других и воевать чужими руками, выставляя себя белой невинной овцой.       Россия много сил убила на то, чтобы приготовления собственного народа к проживанию под землей велись скрытно, но информация о приготовлениях к ядерной войне заграницу просочилась ожидаемо быстро. Ее народ все-таки успел спрятаться в бомбоубежищах, подвалах домов, станциях метро, беспокоясь о своих жизнях и о своем туманном будущем. Девушка лично проконтролировала, чтобы как можно больше людей получили необходимые припасы и безопасное (насколько оно может быть таким при нынешней ситуации) место. Россия уверена – ее народ справится. Всегда справлялся, какая бы проблема не вставала на пути. Справится и без нее.       Совсем скоро начнут свой протяжный вой сирены, предупреждая о воздушной опасности, скоро полетят вражеские и собственные ракеты на территории друг друга, скоро все, что мир упорно и скрупулезно выстраивал на протяжении тысячелетий, просто исчезнет с лица Земли, как по щелчку пальцев. Да и Земли самой не будет.       Пройдя по пустынным, одиноким улицам, отсутствующим взглядом осматривая разбитые витрины дорогих магазинов, бумажки и мусор на асфальте, Россия, внезапно для себя, оказалась рядом с большим зеленым парком. Впервые его видит и понятия не имеет, каким образом она вообще сюда пришла, потому что по В-ой торговой улице девушка проходилась частенько, буквально наизусть помня каждый уголок, каждый клочок земли. Но любопытство взяло верх и она направилась к белой, кое-где проржавевшей, железной арке, на которой гордо висели буквы, составляющие слово «Покой». Парк «Покой»? Учитывая сложившуюся ситуацию, следовало бы добавить «у» перед названием, чтобы точно соответствовало такой гнетущей атмосфере в столице. Россия мрачно усмехнулась на то, что даже в такой ситуации пока еще не потеряла своего больного чувства юмора.       Как только страна вошла на территорию, огороженную невысоким заборчиком, почувствовала небывалое облегчение и безмятежность, будто бы кто-то с легкой руки снял с нее большой груз ответственности, будто все произошедшее было страшным сном, кошмаром. Вот сейчас проснется Россия в отцовском родимом доме, где когда-то было так весело и тепло, и все снова встанет на круги своя, так, как и должно быть. Летнее солнце грело на макушку, вынуждая снять отличительную шапку родителя, но девушка будто и не замечала, как завороженная неспешно прогуливалась по каменным дорожкам, расфокусированным взглядом скользя по недавно подстриженному газону, высоким темно-зеленым елкам, свежелакированным лавочкам… И кому пришло в голову заниматься подобным, когда на носу ядерная война? Россия рассмеялась, почти как хмельная, представляя, что какой-нибудь выживший из ума старичок ухаживает за не пойми откуда взявшимся парком, каждый день постригая разросшиеся кустарнички и деревья, пока в воздухе витают ядерные отравляющие вещества. Она шла на шум воды, предположительно к фонтану, все посмеиваясь и посмеиваясь, сама не зная отчего, но прекратила свой приступ также внезапно, как и начала, когда столкнулась взглядами с человеком. С единственным человеком в этом до безобразия странном парке, который с легкой улыбкой отвечал на ее удивленный взгляд.       На вид мужчина выглядел плохо и создавал неприятное впечатление: порванная грязная одежда, отросшая длинная щетина, пропитое лицо с синяками под глазами. Внешний вид говорил о том, что перед страной находился бродяга, которого, видимо, даже в убежище не впустили, оставляя его прямо здесь, ловить лицом ракеты. Россия только сочувственно вздохнула, подходя к нему ближе, но, когда вновь посмотрела в его глаза, покрылась мурашками и ощутила перед этим человеком небывалую робость и, кажется даже, благоговейный страх, точно перед ней был не опустившийся пьяница, а самый настоящий господин. — Здравствуй, Российская Федерация, — громогласно промолвил человек, останавливаясь рядом с фонтаном. — Ты решила прийти именно сюда, в мою скромную обитель, прямо перед трагической кончиной всего мира. Или, может, так решил я... — Кто Вы такой? — Девушку настораживал человек напротив, однако, несмотря на его весьма странные слова, она старалась не показывать своего страха, нарочно подходя ближе и тоже останавливаясь рядом с фонтаном. Теперь расстояние между ними ограничивалось в метр. — Разве это важно? Можешь считать меня человеком, который удачно подвернулся у тебя на пути и который выслушает тебя, пока ты будешь говорить. — Вам нужно пройти в убежище, достопочтеннейший, пока еще есть время. — Тогда, пожалуй, ты пойдешь и спрячешься там со мной? — Девушка отрицательно кивнула, хмурясь. Не оставлять же его здесь, в самом деле? — Видишь ли, мой парк — это единственное имущество, что у меня осталось, и раз уж я с ним пришел, с ним и умру.       Россия предприняла еще несколько безуспешных попыток отправить бродягу в ближайшую станцию метро, но, поняв тщетность уговоров, плюнула и упала на непокрашенную скамейку рядом с журчащим фонтаном. А ведь всю воду уже отключили, как вообще работает этот? А-а, уже неважно, даже думать о таких мелочах физически сложно. Россия свесила вниз голову, облокотясь на колени и закрыв лицо ладонями. Как же она всё-таки устала. Может и хорошо, что совсем скоро она отдохнет, получит этот пресловутый покой в одноименном парке. Но почему-то от обоюдного молчания ей становилось хуже, внутренности стискивало в один большой комок, и она уже просто не могла не говорить. — Совсем недавно я была на могиле отца. Жалею о том, что приходила туда не так часто, как хотела, и я постоянно лгала себе, что бываю там так редко из-за завалов на работе, но хотя бы в этот последний день хочу быть откровенной. Мне всегда больно приходить туда и видеть молчаливую холодную гробовую плиту, потому что, стоит мне только взглянуть на нее, как перехватывает дыхание, как совесть мучительно медленно убивает меня, нашептывает о моих ошибках, которые и свели папу в могилу. — Мне Союз никогда не нравился. — Просто ответил мужчина, пожимая плечами. Его нисколько не трогали слезливые терзания девушки, но ее это совсем не задевало. Ей только очень не нравились его слова о ее собственном отце, и она уже ревностно хотела защитить честь своего мертвого папы, ибо о покойниках либо хорошо, либо ничего. Но человек, словно считав эмоции с ее лица, опередил страну, — не злись. Я помню твое выражение искреннего счастья и воодушевления, когда над Кремлем спускали красный флаг и поднимали триколор. Да и, знаешь ли, у меня есть веские причины не любить СССР. Но о них я скажу как-нибудь позже. — Вы не понимаете, да? «Позже» уже никогда в мире не будет, вы тратите свое время на пустые разговоры со мной. — Снова разозлилась Россия, гневно переводя взгляд то на высокое дерево, то на коричневую лавочку. И такое монотонное действие, к ее собственному удивлению, успокоило, возвращая к обычному состоянию. Да что с этим парком не так? Или это уже девушка медленно начинает сходить с ума?       Человек молчал, вглядываясь в безоблачное голубое небо, будто что-то припоминая. — Так что же изменилось в твоем отношении к отцу, Россия? — Он снова обернулся к девушке, задавая вопрос своим спокойным, монотонным голосом. И русская даже не возмущалась, что он обращается к ней несколько фривольно, когда она соблюдает нормы уважения, говоря с человеком почтенного возраста на Вы. Ей уже было плевать на такие мелочи, она была поглощена лишь тем, что так долго скапливалось у нее в душе и что она наконец нашла того, кто поговорит с ней о ее извечных думах, терзающих ее душу, пускай даже это и будет странный незнакомец в странном вечнозеленом парке. — Не знаю. — Честно ответила русская, не сводя сосредоточенного взгляда с самой дальней лакированной лавочки, выделяя из всех других именно ее. — Я не могу дать четкого ответа. Просто осознала, что за свои ошибки мне пришлось расплатиться сполна. Я страдала за свои плохие поступки, я наблюдала за тем, как медленно гнию и разрушаюсь изнутри, получая странное удовольствие от собственного наказания. Потому что точно знаю: я заслужила это. И надеюсь, что на Страшном суду пред Богом предстану не только я, но и те, кто вынудил меня пойти на такой отчаянный шаг.       Бездомный оживился, как только услышал про Страшный суд, с жаром продолжая интересующую его тему: — Ты ведь верующая, верно? — А по количеству церквей на моей земле не видно? — Съязвила Россия, поглаживая, однако, крестик на своей шее. — Это удивительно, учитывая тот факт, что твой отец заядлый атеист, который воспитывал семью в атмосфере противостояния религии.       Россия задумчиво крутила золотой крестик в своих аккуратных пальцах, ударяясь в воспоминания о том, какой набожной стала за последнее время. Хотя она не соблюдала многие христианские праздники, традиции, но каждое воскресенье исправно ходила в церковь, всегда находя для нее время. Каждый раз обращалась к Богу, но почти никогда у него ничего не просила, только каялась в своих грехах, изредка проливая горькие слезы сожаления о своих прошлых ошибках. Все страны — отпетые грешники, но от этого негласного факта никогда не становилось легче. — Вера помогла мне не сойти с ума и не загнуться. Уже за это я благодарна высшим силам.       Кажется, мужчину ее ответ вполне удовлетворил, и он довольно вздыхал какое-то время, пока оба молчали, каждый думая о своем, решая какие-то уже ненужные задачи в умных, светлых головах. Россия прикрыла глаза, едва боролась с желанием заснуть прямо тут, пока жарит только Солнце, а не взрыв от ядерных боеголовок, которые почему-то заставляют себя ждать; пока дует чистый (насколько он может быть таким в загруженном мегаполисе) ветерок, безо всяких едких примесей; пока рядом есть живая душа, которая разговаривает с ней на отвлеченные, кажущимися ненужными сейчас темы. — Да ты не спи пока что. Мы ж еще не все обсудили! — Бродяга растолкал ее, хотя Россия всего лишь крепко задумалась. Она посмотрела ему в чистые яркие глаза, ожидая дальнейших слов. — Думаешь, будь у тебя второй шанс, ты бы всё исправила, м-м? — Будь у меня второй шанс, я бы его точно не упустила, — с готовностью ответила русская, снова устремляя свой слегка помутневший от усталости взгляд на горизонт. — И что бы ты сделала, вернись в прошлое? — Мне нужно весь список огласить? Прямо по пунктикам? — Хоть так, мне ведь без разницы.       Раз уж стране терять было нечего и более не нужно было думать о туманном далеком будущем, она выдохнула, доверяясь мужчине. — Помирилась бы со всей своей семьей, а отсюда уже и не было бы никакой отцовской кончины; начала бы усиливать свое влияние на Западе и во всем мире, а отсюда уже и не было бы конца всему живому.       Девушка слегка покачивалась из стороны в сторону, все наблюдая за самой дальней скамейкой, представляя, как там сидят все бывшие республики: так близко и одновременно так далеко. Такие веселые и дружные между собой, но такие равнодушные по отношению к ней. По щеке скатилась непрошенная слезинка, которая была тут же стерта русской. — Да будет так. Отдохни теперь немного, впереди ждет очень большая работа, Россия, — он нежно, по-отцовски потрепал девушку по голове, отчего она сдавленно выдохнула, наслаждаясь лаской, пусть и от бездомного, неизвестного человека. Веки становились свинцовыми, в глаза будто насыпали песка, и Россия, не сдержавшись, заснула крепким сном.

***

      Голова едва ли не раскалывается на части, конечности тянет, морозит все тело – это признаки высокой температуры. Это из-за взрыва бомб? Неужели сирены не разбудили, предупреждая о скорой кончине, неужели она не услышала оглушающего свиста падающих ракет? Почему лавочка такая мягкая? Почему так темно? Вопросы крутились в голове России, отчего в голову отдавало тупой болью, заставляя хмуриться. Кое-как разлепив веки, девушка оказалась в полутьме. Она умерла? Дав привыкнуть глазам к темноте, она, не без усилия, осмотрела помещение, в котором находилась. Что за чертовщина?       Резко поднявшись, Россия встала с постели и подбежала к шторам, распахнув их. Голова кружилась, в ушах звенело, глаза слепило, но это все было неважно. Она с ужасом и непониманием осматривала свою старую детскую комнату в доме отца. Та же мебель, те же мягкие игрушки и куклы рядом с кроватью, тот же ковер с пятном от малинового варенья, которое все никак не хотело оттираться. Голова, не переставая, кружилась, намекая на то, что пора прилечь, но Россия замерла на месте, встретившись со своим отражением в зеркале. Длинные русые волосы ниспадали с плеч и достигали поясницы, аристократично-белая кожа на фоне болезни стала еще бледнее, буквально слепя многострадальные темно-зеленые глаза. Она неверяще осматривала себя, трогая за щеки, кончики волос и за спальную сорочку.       Какие, к чертовой матери, длинные волосы, если она обрезает их по плечи каждый месяц? Какая белая кожа, если вся она была исполосована уродливыми шрамами, оставляющими некрасивые следы? Какая сорочка в горошек, если они пропали с массового рынка в начале 21 века?       Россия была готова бросить деревянную тумбочку в зеркало во весь рост, чтобы не видеть, чтобы не надеяться. Может, она попала в рай? Может, сейчас откроется дверь, а за ней ее ждет семья, которая беспокоится о ней, переживает? Россия повернула голову в сторону сосновой двери, вслушиваясь в звуки за ней, гипнотизируя ее взглядом. Она уже физически не могла стоять на ногах и от плохого самочувствия, и от неожиданных потрясений, свалившихся ей на голову, поэтому присела на жестковатую панцирную кровать.       Девушка всё хмурилась, пытаясь припомнить всё, что с ней произошло за последнее время. Ведь несколько минут назад (или часов?) она была в парке, с минуты на минуту ждала момента, когда по ее территориям и территориям противников начнутся прилеты. А ведь еще в том парке был человек. Мужчина, которому она рассказала о ее самомучении, страданиях и мыслях о том, что бы она сделала, отправься в прошлое.       «В прошлое… » — Россия резко распахнула очи, отнимая руку от головы. Девушка ведь оказалась здесь после разговора с этим странным мужчиной. Кто же он такой? Все произошедшее было обычным сном? А такие реальные сны вообще могут быть?       Внезапно ее внимание привлек небольшой клочок бумаги, в котором находился какой-то маленький предмет, на своем ватном одеяле. Развернув записку, из нее выпала цепочка с кулоном, но Россия зацепилась взглядом к коротким словам, написанным на бумаге: «Твой второй шанс». После долгого сна девушка едва соображала, осознавая смысла строк с большой задержкой. Она медленно перевела помутневший взгляд на кулон, узнавая в нем не простую ненужную блестяшку, а свой золотой крестик.       Россия неверяще смотрела на него, гладила подушечками пальцев, теперь уже до конца понимая, кем являлся тот человек, с которым она разговаривала в последний раз, и чем являлся тот загадочный парк «Покой». Русская через голову надела и спрятала за сорочку свой любимый и неизменный аксессуар, с которым прошла огонь, воду и, похоже, Божий Суд.       За дверью послышались тихие шаги, которые приближались к двери девушки. Они остановились перед входом в комнату. Через пару секунд дернулась ручка, пропуская вовнутрь гостя. Молодой парень, держа в руках графин с клюквенным морсом, удивленно смотрел темными глазами на сестру. — Россия, ты чего встала? У тебя температура высокая, кладзіся, калі ласка, — белорус устало выдохнул, ставя морс на прикроватную тумбочку (ложись, пожалуйста).       Русская во все глаза уставилась на своего брата и не могла поверить в то, что видит и слышит. Он так давно с ней не разговаривал, так давно не называл по имени, что девушка потеряла дар речи. Неужели и правда второй шанс? Белорус, кажется, и не замечал странного поведения старшей сестры, не замечал, как она на него смотрит. — И зачем ты шторы открыла? Лучше бы еще поспала. Но, раз уж проснулась, пей морс. Трэба піць шмат вадкасці, каб цела аднавілася, ты ж ведаеш. — Ворчал он себе под нос, подходя к окну (Нужно пить много жидкости, чтобы тело восстановилось, ты же знаешь). — Беларусь. Подойди ко мне, пожалуйста.       Как только парень выполнил просьбу, попал в кольцо сестринских рук. Девушка крепко обнимала брата, уткнувшись ему в плечо. Еще чуть-чуть и она точно растрогается и расплачется. Она уже забыла, каково это, когда о тебе заботится член семьи. Белорус встал, как вкопанный, не обнимая и не отталкивая, спуская Россию с небес на землю. Ведь точно, судя по ее внешнему виду, она в годах восьмидесятых-девяностых. В семье в скором времени начнется разлад, который повлечет за собой… очень-очень неприятные последствия; и сейчас уже несколько напряженная атмосфера между Россией и остальными членами семейства. Ей заново придется переживать ненависть со стороны своих братьев и сестер, смерть отца, и, как вишенка на торте, объявление войны? Она сильнее сжалась, зажмурившись. Спустя несколько мучительно долгих мгновений, парень неуверенно обнял ее, неловко похлопывая по спине. — Ты чего, Россия? Ты очень плохо себя чувствуешь? — Он приложил свою ладонь ко лбу сестры, сведя брови к переносице. — Слушай, давай-ка ложись, ты уже бредить начала. — Ничего я не брежу! — она сильнее вцепилась в брата, чтобы он не убирал руки, но парень начал сопротивляться, елозя в ее хватке, из-за чего у России начало колотить голову еще сильнее, — все-все, ладно. Не хочешь — не надо. Я просто хотела сказать спасибо тебе за все, что делаешь ради меня. Знаю, что сейчас от меня одни хлопоты. — Она послушно улеглась на кровать и повернулась к брату спиной, чтобы он не видел ее разочарованного взгляда и застывших слез в уголках глаз. Чтобы исправить свои будущие ошибки, ей придется постараться. Постараться, чтобы вновь не повторился тот ужас, который ждет ее и весь мир в недалеком будущем. И еще… ей нужно будет попасть в церковь. Только вот это будет большой проблемой, если учитывать, что никаких рабочих религиозных сооружений на территории ее отца нет.       Хлопнула дверь, оставляя русскую наедине самой с собой. Она хотела бы подумать о том, что делать дальше, составить хоть какой-нибудь план действий – что угодно, лишь бы не засыпать, лишь бы снова не просыпаться на лавочке в зеленом парке, ожидая своей кончины. Но бороться со своим организмом ей было не под силу, и она провалилась в беспокойный сон.

***

      Дни проходили один за другим, ничем не отличимые друг от друга для россиянки. Она только и делала, что спала, просыпалась, пила морс и лекарства, которые появлялись на прикроватной тумбочке и опять засыпала. За несколько дней к ней никто не заходил (по крайней мере, пока она не спала): ни Беларусь, ни другие братья и сестры, ни, самое обидное по мнению России, отец. Она пыталась поймать своего брата за тем, как он оставлял ей еду и лекарство, чтобы поговорить еще раз, но всякий раз терпела неудачу. Камера тут что ли стоит, что белорус всегда приходит в то время, когда сестра спит? Но, учитывая то, что большую часть суток Россия видит свои сны, и бодрствует, от силы, полчаса, не так уж это трудно.       Когда девушка почувствовала, что идет на поправку, она решила не отлеживаться (просиди она еще сутки в четырех стенах, точно сойдет с ума), а прогуляться по отчему дому. Россия старалась не шуметь, ведь, чего греха таить, она еще не готова встретиться лицом к лицу с остальными членами своей семьи. Раз уж сейчас самый разгар дня, все страны закрылись в своих кабинетах, разбирая дела, и не сунут носа за пределы комнаты. Спустившись на первый этаж, она направилась в столовую, немного нервно оглядываясь по сторонам и моля Бога, чтобы по пути ей никто не встретился. Прислушавшись и выглянув из-за угла, Россия, к своему счастью, не заметила посторонних и резво метнулась к холодильнику. От бесконечных куриных супчиков и каши начало тошнить, поэтому она искала в морозилке то, о чем мечтала все время на протяжении болезни.       За целлофановыми пакетами с мясом и рыбой ютилось одинокое спрятанное мороженое, то самое советское мороженое в вафельном стаканчике, которое девушка не видела и не пробовала так давно... Русская могла только похвалить прошлую себя за смекалку и за то, что всегда делала приятные заначки из сладостей в морозилке или холодильнике, так, чтобы никто из семьи их вообще не нашел. Это скрытый талант девушки, которым она весьма гордилась.       Чуть дрожащими от предвкушения руками, Россия схватилась за вафельный стаканчик, любовно осматривая его, и уже хотела откусить кусок побольше, как краем глаза уловила движение в коридоре. Она тихо закрыла морозилку и, неуверенно потоптавшись на месте, юркнула под большой обеденный стол с длиннющей скатертью. Когда Россия уже сидела на паркете, нахмурилась, ругая себя за столь глупый поступок. Ребенок она, что-ли? На кой ляд она вообще спряталась, точно вор какой. Да еще и в собственном доме, в собственной кухне! Ну, почти собственных. Все еще упрекая себя за нехарактерную ей инфантильность, она решилась выйти из укрытия, но не сумела сдвинуться с места, когда услышала, как перед столом кто-то остановился.       Слыша быстрый стук собственного сердца, она со страхом наблюдала за тем, как сгибаются чужие колени, и как она встречается с голубыми глазами напротив. — Ты чего тут делаешь? — нахмурившись, спросил Украина. Как только он перевел взгляд на продукт, который прижимала к себе старшая сестра, изумленно приоткрыл рот. — Э-эй! Это мое мороженое! Я его специально для себя купил и специально для себя спрятал! Отдай быстро!       Парень потянулся к сестре, но она ловко увернулась от его рук, выскакивая из-под стола. Дождавшись, когда поднимется и брат, русская медленно начала отходить к выходу из столовой спиной, внимательно следя за действиями украинца. — Вранье. Это мое мороженое, и это я его для себя купила и для себя спрятала, — она сильнее прижала к себе лакомство, хмурясь. — Ты издеваешься надо мной? – Взревел Украина, быстрыми шагами приближаясь к сестре. — Хотя, чему это я удивляюсь? Ти вкотре прибрала до рук те, що належить мені (Ты в очередной раз прибрала к рукам то, что принадлежит мне).       Россия знала, что он специально выводит ее из себя своими нечестными словами, но несправедливые обвинения она терпеть не может. В прошлой жизни ей подобного хватило вдоволь. В очередной раз прибрала к рукам, значит? Да когда это она забирала у других чужое? Не придумав ничего лучше, девушка, развернувшись на 180 градусов, рванула к лестнице, стремясь добежать до своей комнаты и скрыться там. Украина непонимающе смотрел на стремительно удаляющуюся сестру и, как только до него дошло произошедшее, бросился за ней, догоняя.       Девушка уже успела возненавидеть длинные коридоры дома и расположение своей комнаты, до которой еще топать и топать. А догоняющий украинец заставлял торопиться, если у нее не было желания остаться без своего (!) мороженого. И ведь заладил, мол это он на свои деньги приобрел и съест сам. Вот уж нет! И русской бы злиться на брата, проклинать его за то, что он врет, что забирает то, что принадлежит ей. Но вместо этого она чувствовала какую-то детскую радость и восторг, будто играет в догонялки, убегая от «воды», а не от взбешенного братца. Русская обернулась, весело и с небывалой теплотой улыбаясь брату, заставляя его чуть притормозить, удивляясь столь редкой эмоции счастья сестры. И она уже подумывала остановиться, добросердечно поделиться сладостью, но, завернув за угол, столкнулась с кем-то, больно ушибив нос. — Ой!       Мороженое выпало из ее рук, замарав паркет небольшим белым пятном. Белым? Русская, вообще-то, не очень любила пломбир, отдавая предпочтение шоколадному, и прятала в морозилку она, соответственно, только шоколадное мороженое. Это, получается, украинец не лгал? И это действительно его сладость? Подняв глаза, Россия столкнулась с высокой грозной фигурой, которая, скрестив руки, хмуро смотрела на двух своих детей. Отец. Он повернул голову в то место, где упало мороженое, и с холодом в голосе произнес: — Щетки в руку и драить полы во всем доме. Как закончите, Россия, жду в своем кабинете, – Союз, более не говоря ни слова, ушел в противоположном направлении, оставляя ошарашенную девушку на месте. Она уже и забыла об этой неприятной стороне отца: хоть наказания его не были несправедливы, но отличались жестокостью. Мыть полы всего дома, только из-за маленького клочка паркета в мороженом? — Украина не будет их мыть. Это я взяла у него мороженое, и я его уронила. — Громко сказала девушка, заставляя Союза остановиться на месте. Не объясняться же перед ним, в самом деле, что она перепутала и думала, что это правда ее мороженое. Он медленно повернулся, смерив дочь строгим взглядом, от которого у нее все внутри сжалось. Но внешне она и бровью не повела. Как когда-то учил сам отец: покажешь слабость перед противником — жди беды. — Стоит ли мне наказать тебя и за то, что ты взяла без спросу? — Делай, как знаешь, папа. — Россия, не дожидаясь его ответа, пошла в сторону темнушки, где лежали щетки и чистящие средства. Вернувшись на место «аварии», она не заметила ни отца, ни украинца. Впереди ее ждет большая работа, которая точно растянется на долгие часы.       К тому времени, как пол второго этажа был едва ли не вылизан, Россия, кряхтя от боли в затекших конечностях, хотела спуститься вниз, но услышала, как ее окликнул мужской бас: — Россия, в кабинет.       Тяжело выдохнув, девушка подчинилась приказу отца, направляясь в его обитель. Не очень-то она сейчас настроена на разговор из-за усталости и того, что еще не до конца восстановилась после болезни, поэтому соображать русская будет явно медленнее.       СССР восседал за своим широким рабочим столом, словно на царском троне. Скажи ему это вслух – он точно разозлится, не желая уподобляться своему отцу, Российской Империи. Союз не начинал диалог, грозно смотрел на дочь, будто бы она сделала что-то ужасно плохое в этой жизни. В этой пока нет, но, если она ничего не изменит, «ужасно плохое» случится и в этой, во второй раз. Отмахнувшись от неприятных мыслей, она встретилась взглядами с родителем. Пускай зыркает сколько хочет – это раньше бы Россия, смотрела в пол, ожидая приговора и наказания. Теперь-то она знает, что грозный вид отца — напускной и детей своих он любит больше собственной жизни. Это его и погубило. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально для того, кто три часа проходился щеткой по полам. — В последнее время ты стала больно дерзкой. Язык бы тебе помыть с мылом, — устало выдохнул отец, откинувшись на спинку мягкого кресла. — Извини, папа. Это, должно быть, после высокой температуры, — она внимательно наблюдала за сменой эмоций напротив. Пускай Союз и не показывает, но дочь видит, как он вздрагивает, как загораются его глаза, как едва приподнимаются уголки его губ, когда она называет его папой. В прошлой жизни она всегда обращалась к нему «Союз», считая, что этим выказывает ему уважение. Кто же знал, что ему это не слишком нравится.       Кашлянув в кулак, Союз продолжил: — Беларусь рассказал мне, что ты странно себя вела в первый день болезни. Ты бредила? — Союз наклонил свой корпус вперед, с беспокойством оглядывая дочь. И снова они про ее бред. Она старается наладить отношения с семьей, а ее так… динамят. — Не бредила я. Просто я никогда вас не благодарила, хотя вы многое для меня сделали, — она раздраженно выдохнула воздух. — Мы семья. Благодарности оставь знакомым или друзьям. — Снова наступило молчание, в котором слышалось только недовольное сопение русской. Благодарности им не нужны, объятия тоже, как же тогда подступиться? У нее не так много времени, чтобы идти неспешными шагами. — Я поняла. Ты хотел мне еще что-то сказать? — Верно. Хотел предупредить, что в скором времени состоится саммит в Женеве, и я хочу, чтобы ты присутствовала на нем в качестве моей преемницы. Если хочешь знать мое мнение — я совершенно не хочу встречаться с этим американским клоуном, но дело важное и требует моего присутствия, — спокойно молвил Союз, склоняясь над бумагами. России всегда нравился голос отца: даже говоря шепотом, он мог заглушить громкие возгласы противника. Но сейчас Россия забыла и про его голос, и про все свои мысли, только пыталась совладать с собой, чтобы устоять на ногах и не схватиться за волосы от отчаяния. Женевский саммит 1985 года, когда две могущественные сверхдержавы впервые встречаются для переговоров о дипломатических отношениях за все время Холодной войны. И первая официальная встреча Штатов и России. Да она эту американскую рожу ненавидит похлеще своего отца, а если припомнить все то дерьмо, которое она получила от американца, то она его и убить готова. Собственно, как и СССР. — Поняла, папа. Я буду рада поучаствовать на саммите и познакомиться… с товарищем Америкой. — Почти выплюнула Россия, морщась. — Надеюсь, что вы будете минимально контактировать друг с другом. Попомни мои слова, Росси, от этого капиталиста проблем не оберешься. — Русоволосая могла лишь молчаливо согласится с его высказыванием. Отец всегда видел дальше и больше других. — Не смею тебя больше задерживать. — Хорошо, — Россия остановилась возле двери, задумавшись на мгновение. — Кстати говоря. Я хотела сказать, что очень сильно люблю тебя, папа.       Она обернулась, чтобы посмотреть на его удивленное лицо, на то, как он пытался прятать улыбку, но не мог справиться с радостными огоньками в своих янтарных глазах и тем, как нервно перекладывал бумаги из одной стопки в другую. — Ладно уж, подмазалась. Можешь не мыть полы на первом этаже, — вернув себе строгий вид и самообладание, заговорил отец. — И… я тоже люблю тебя, дочка.       Как же долго она мечтала услышать эти слова, которые грели ей сердце и душу. Как же легко ей стало после того, как она сказала ему эти простые слова. Улыбнувшись напоследок, она вышла из кабинета, чувствуя легкость в своем теле. Теперь кажется, что все ей по плечу: русская снова будет близка со всей своей семьей, поставит на место американского демократа, не допустит смерти Союза и заживет долгой спокойной жизнью, как она того и хотела. Прикрыв дверь, девушка обернулась, чтобы дойти до своей комнаты, но не успела сделать и шагу, как ее окликнули. За долгое время одиночества, она уже и позабыла, как часто в семье коммунистов тебя дергают туда-сюда. Хотя подобное Россия помнит только в далеком счастливом детстве, когда все члены семьи были поистине близки и дружны. — Россия! Ты от отца? Он тебя наказал? Что-то сказал? — вопросы посыпались со скоростью автоматной очереди, не давая вставить хоть слово русской. — Беларусь, успокойся, пожалуйста. Папа сказал, что я поеду вместе с ним на саммит в Женеву, чтобы встретиться с этим… американцем. Я так давно не была в гостях у Швейцарии, что уже и забыла, каково там! — Она с воодушевлением рассказывала, вспоминая альпийские луга, милые жилые домики, кристально чистые реки и озера… — Ты ведь никогда не была на территории Швейцарии.       Черт. Следует отделять свою прошлую жизнь от нынешней, иначе это к добру не приведет. Кто ее за язык тянул? — Я по телевизору видела. В общем-то, хотела предложить тебе прогуляться со мной до магазина. Не откажешь сестре? — Беларусь тяжело вздохнул, с подозрением оглядывая Россию. — Что? — С тобой правда что-то случилось. Может, ты головой ударилась? Или тебе что-то нужно? — Подобные умозаключения достаточно сильно задели Россию, заставляя ее свести брови к переносице. Это начинает раздражать: все ее попытки помириться сводятся к тому, что ее считают поехавшей? Подумать только, что несколько минут назад у нее было хорошее настроение и настрой на успехи. — Если не хочешь идти, так и скажи, я не заставляю, — она развернулась на пятках, направляясь к выходной двери, но Беларусь остановил ее, схватив за руку. — Стой, я же не хотел тебя обидеть, чего ты сразу дуешься? Просто ты так резко изменилась после болезни, что появляются вопросы. — Он сжал руку чуть крепче, чтобы старшая сестра не сбежала. — Ты ведь совсем недавно была такой… отстраненной и холодной, не вставала на нашу сторону, не интересовалась нами и вела себя… — Заметив хмурый взгляд русской, он спешно исправился, — прабач-прабач! Ты не подумай, мне твои изменения наоборот по душе, но… В чем причина твоего, эм… «преобразования»? (прости-прости) — Кошмар приснился. — Як суха (Как сухо). — Мне приснился кошмар, в котором вся моя жизнь пошла под откос. Родные отвернулись от меня, отец умер, собственный народ страдает, весь мир уничтожен и все это по, косвенно, моей вине. Единственное, чего я так не хотела — это смертей народа, войны. Потому что в конце бойни, выйди ты из нее хоть трижды победившим, оставишь за собой смерть, голод и одно сплошное несчастье. Ты не представляешь, что я чувствовала, Беларусь, когда другие страны смотрели на меня с презрением и ненавистью, мысленно делили мои территории, смеялись над моим холодным одиночеством. Я не хочу, чтобы этот сон стал вещим и сделаю все, что в моих силах, чтобы стать счастливой, — Россия не прерываясь, рассказывала всю свою кошмарную прошлую жизнь, сдерживаясь, чтобы не заплакать прямо перед младшим братом, прямо в доме Союза, где через тонкие межкомнатные стены слышно, что говорит человек шепотом. Когда она закончила свой монолог, старалась не смотреть в глаза младшему брату, который, наверное, впервые видел сестру такой слабой и маленькой. Россию бесила ее собственная беспомощность, и она хотела доказать себе и другим, что со всем справится. Но она не справилась. Сейчас она способна только плакаться, как в прежней жизни отцу в гробу, так и в этой младшему брату, которому, должно быть, противна старшая сестра.       Мысли русоволосой начали заходить все дальше и глубже, она уже жалела, что так легко выдала все белорусу и хотела выдернуть руку из сильной хватки, но была притянута к брату. Он крепко обнял ее, успокаивающе поглаживая по голове. Недолго думая, русская ответила на теплые объятия брата, роняя тихие слезы на рубашку белоруса. Они простояли так в коридоре несколько минут, прежде чем девушка отстранилась. — Ну ладно уже, хватит мне плакать. Это ведь просто сон, — окончательно успокоившись, Россия утерла слезы и мягко улыбнулась брату, — так что насчет прогулки? — Мертвого уболтаешь, Росси. — Тогда я быстренько соберусь и пойдем. Ты меня на улице подожди, окей? — Заметив недоумевающий взгляд белоруса, она спешно исправилась, — это я… ко встрече с США тренируюсь, ха-ха. Ладно, я побежала.

***

      Раскрыв свой старенький платяной шкаф, Россия критичным взглядом осматривала свои наряды. Ни безразмерных футболок, ни рваных джинсов, ни шорт, ни коротких юбок, конечно же, не было. У народа были бы вопросы, если прямая наследница Союза носила бы столь открытые и странные вещи. И плевать на то, что градусник в тени превышает отметку в двадцать пять градусов. Покопавшись в шкафу, девушка выудила тельняшку с коротким рукавом и джинсы-бананы. Она подобное не носила вечность, ограничиваясь, обычно, официальной одеждой. Ощущая необычайный прилив сил от простого переодевания, русская выбежала из комнаты и, проносясь по длинному коридору, оказалась на улице, где ее уже ждал недовольный белорус. — Жара такая на улице, а ты штаны напялила. — Бурчал он. — Ладно-ладно, дедуля, мы же быстренько: туда и обратно. — Русская, смеясь, хлопнула его по плечу, наблюдая за его удивленным лицом. — Не стыдно над братом издеваться? Куда это вы направляетесь? — со стороны высокого дуба послышался голос младшей сестры. Россия наблюдала за тем, как Латвия, Литва и Эстония выходят из тени дерева, создаваемой многочисленными листочками и ветками, становясь напротив белоруса и русской. — В магазин. За мороженым. — Русоволосая смотрела на Литву, испытывая… смешанные чувства. Она была первой. Первой, кто разорвал все связи с Россией, первой, кто вступил в НАТО. За ней пошли и Эстония с Латвией. Она не разговаривала с ними с начала девяностых, ни одного словечка не услышала от них лично. И теперь так… странно общаться с ними. Отношения уже подпорчены, но, в теории, они все еще остаются семьей, которая заботится друг о друге. Выдохнув, русская предложила, — не хотите с нами? Я все равно на всю семью хотела купить.       И ей было бы неважно: рассмеются ли они ей в лицо, скажут ли, что слишком поздно играть в «добрую сестру», молча ли уйдут. Россия решила унять свою гордость рядом с близкими некогда странами, не боясь получить отказ. Тройняшки удивленно переглянулись и, после недолгого (и, надо сказать, неловкого) молчания, Литва сказала: — Eisime. Tu vis dar neįsivaizduoji, kas mėgsta kokius ledus (Мы пойдем. Ты все равно понятия не имеешь, кто какое мороженое любит). — Ты ошибаешься, Литва. Все я знаю. — Нахмурившись, русская скрестила руки. Гордость она спрячет, но клеветать на себя не позволит. — Да ну? — Литва отзеркалила жест старшей сестры, поднимая одну бровь, — откуда это тебе знать? Я удивлена тому, что ты имена наши помнишь. Не стоит себя утруждать, тыкая пальцем в небо, чтобы угадать и наши вкусы. — Девочки, не ссорьтесь… — послышался тихий голосок Эстонии, но никто ее не слушал, продолжая стоять на месте. И Россия, может быть, отступила бы, но разве это не первый шаг к примирению? Она знает о своих братьях и сестрах все, ведь часто наблюдала за ними в своей прошлой жизни (цели были не слишком благородные, ибо она рассматривала семью как конкурентов за наследие отца), да и столько лет прожили под одной крышей, как же ей не знать такие мелочи, как чертово любимое мороженое? — Я знаю, Литва, что ты любишь эскимо с тонким слоем шоколада, хотя терпеть не можешь шоколадное мороженое, считая его слишком горьким. Знаю, что Эстония, как и Украина, могут есть мороженое килограммами, но предпочтение отдают классическому пломбиру в вафельном рожке. Знаю, что Латвия, попробовав фруктовый лед, не может есть обычное мороженое, потому что оно кажется ей слишком калорийным и сладким. — На одном дыхании проговорила Россия, с корыстным желанием утереть нос своим младшим сестрам.       Воцарилось молчание. Тройняшки во все глаза смотрели на сестру, похоже, не веря своим ушам. Ведь русская совсем недавно производила впечатление холодной девушки, которая плевала с высокой колокольни на все и на всех, не интересовалась ничем и никем, и тут такой вот поворот. Будто бы вернулась та добрая и понимающая девочка из детства. — Aga see on tõsi! — Радостно хлопнула в ладоши эстонка. (А ведь правда!) — Хм-м. Интересно, и откуда такая осведомленность? Может, шпионы подсказали? — Попала прямо-таки в точку. Россия в это время тщательно наблюдала, можно сказать, следила за всей своей семьей для сбора информации, но теперь-то ей это не нужно. Не только потому, что она знает каждого своего брата или сестру вдоль и поперек, но и потому, что своими знаниями русская против них никогда не воспользуется. — Пошлите уже в магазин.       Литва, круто развернувшись на пятках, ушла вперед, не дожидаясь других. За ней побежала Латвия, а эстонка, подойдя ближе к старшей сестре, проговорила: — Не обижайся, Россия, на Литву, она просто засмущалась. Ты нас здорово удивила! — когда Литва с Латвией окликнули ее, младшая девушка подбежала к ним.       Кажется, лед тронулся. — А мое, мое любимое мороженое знаешь, а, Росси? – хитро прищурился младший брат. — Да ты же все лопаешь, Бел! — і зноў ты маеш рацыю! (И опять ты права!)

***

      Маленький магазинчик встретил детей Союза долгожданной прохладой. Все же тащиться по изнуряющей жаре в джинсах было плохой идеей.       Выбор продуктов в минимаркете пестрил всевозможным выбором: сгущенное молоко, хлеб, мясо, соки, колбасы... Прямо-таки бери не хочу. На контрасте с голодными 90-ми, у России буквально глаза светились от гордости и радости. Свежи воспоминания о страданиях русского народа после смерти Союза, когда не было денег ни у правительства, ни у обычных граждан. Очередной пунктик, который Россия обязательно исправит и не допустит.       Но сейчас покупателей интересовали не мясные или хлебобулочные изделия, а прохладительный десерт. Впятером республики облепили мини-холодильник, где должно было лежать мороженое. Должно было. Но его нет. — Простите, товарищи, мороженое все раскупили еще утром. Такой знойной погоды давненько не было, — рассуждала тучная кассирша за прилавком.       Настроение у детей Союза испортилось мгновенно. Преодолев такой путь до магазина в такую жару, чтобы узнать, что все раскупили в начале дня, так еще и придется возвращаться обратно по той же жаре и духоте ни с чем. — Satriecošs… — раздосадованно прошептала Латвия (Чудесно…). — Можно ведь и самому сделать, — неожиданно сказала Россия, подходя к полкам с продуктами, — фруктовый лёд легко можно сделать из сока. А с пломбиром потруднее, но приготовить возможно. — Ar galite pagaminti ledus? — удивилась литовка (Ты умеешь делать мороженое?) — Ну… Да, приходилось. Нужны сливки, сгущенка…

***

      Едва дотащившись до дома с продуктами, страны переводили дух. Сейчас бы на речку, прыгнуть бомбочкой с причала, брызгаться водой да загорать на пляжу… Но раз уж Россия решила делать мороженое — она его сделает. Разбирая, продукты из целлофанового пакета, она услышала шорох. Неловко стоя позади старшей сестры, тройняшки и белорус смотрели на нее, будто бы ожидая приказаний. — Что? — Мы поможем. Просто скажи, что нам делать. Так ведь быстрее будет, — первой подала голос Латвия.       Россия нервно провела рукой по волосам. Ей, все же, неудобно так долго общаться с родственниками с непривычки. Пускай она неплохо держалась первое время, но сейчас весь лимит общения потрачен. Хорошего понемногу. Пару раз вдохнув и выдохнув, Россия попыталась взять себя в руки. — Латвия, возьми стаканы, ложки и соки. Налей в пластиковые стаканчики сок, вставь ложку, и положи в морозилку. Беларусь, взбивай сливки и ванильный сахар. Эстония, помоги Белу, будешь добавлять сгущенку по чайным ложкам. Мы с Литвой будем тереть шоколад. — Россия отдавала указания, помогая сестрам и брату, если у них что-то не получалось. И пускай сначала совместная работа не ладилась, в процессе готовки сестры с братом начали не только перебрасываться просьбами подать тот или иной продукт, но и шутили, разговаривали о всякой чепухе, смеялись с нелепых историй друг друга. И Россия почувствовала это. Она дома.       К вечеру все было готово и, когда из комнат начали вылезать разморенные жарой и заморенные голодом братья и сестры, они с удивлением замечали пятерых членов семьи, которые делали последние штрихи, украшая мороженое ягодами, собранными с огорода, посыпая пломбир шоколадной крошкой. Закончив, Россия попросила Беларусь позвать всю семью в столовую, чтобы они попробовали их многочасовую работу. И, хотя настроение у русской было выше крыши, она замечала, как на нее смотрят ее братья и сестры. С изумлением и недоверием. Неприятно, но обоснованно.       За большим деревянным столом сидела вся семья, уже мечтая откусить кусочек холодного десерта. Но все ожидали главу семейства — Советского Союза. Россия вызвалась позвать его сама, тем самым дать себе отдохнуть от чрезмерного внимания к себе своих братьев и сестер и повидаться с отцом. — Папа! Пойдем в столовую, у нас для тебя очень аппетитный сюрприз! — Русская постучалась в дверь, ожидая ответа. Когда она услышала громкое «Войдите», приоткрыла дверь, заглядывая вовнутрь. Отец, взъерошив свои волосы, смотрел на бумаги, хмуря брови. — Все нормально? — Нормально. Нас попросили явиться завтра в Женеву. Эти европейцы в очередной раз срывают мои планы, теперь придется сделать все, что планировал на три дня за сегодня. — Я могу поехать на саммит одна, если хочешь. Тогда тебе не придется перевыполнять работу, пап. — Ну что ты такое говоришь, Росси. Я тебя одну с этим америкашкой не оставлю. — Союз не смог сдержать тяжелого вздоха, осматривая объемы работы. Кажется, что он скоро помрет от бесконечной бюрократии, сидя за бумажками. Он все-таки воин, революции и Вторая мировая оставили свой след, изменив мужчину. — Как думаешь, может объявить Штатам войну? Этот надоедливый буржуй вечно недоволен моими действиями! Ха! Будто я у него спрашивал мнения.       Взглянув на побледневшее лицо дочери, Союз вскочил со своего места, подходя к ней ближе. — Дочка, плохо себя чувствуешь? Что-то болит? — он взволнованно осматривал ее, прикладывая ладонь ко лбу. — Н-нет, пап, все хорошо. Просто не нужно так шутить про войну. Ты ведь знаешь и прекрасно помнишь, что она за собой несет: бесконечное насилие и разрушение, смерти и невыносимую боль. Ты правильно поступил, когда согласился на мирное сотрудничество со Штатами, — Россия нервно разгладила несуществующие складки на одежде, невесело усмехаясь. Про «мирное сотрудничество», конечно, громко сказано. Обе сверхдержавы терпеть друг друга не могут и прекрасно осведомлены о взаимной ненависти, вечно вставляя палки в колеса. — Да… Ты права, извини. — Союз, похоже, принял слова дочери на счет одного немца, ударяясь в воспоминания, — Ну да ладно. Говоришь, приготовили что-то вкусное? Пойдем тогда, не будем заставлять младших ждать!       Как только отец и дочь появились в дверном проходе, со стола послышались облегченные вздохи и фразы по типу: «Наконец-то», «Щас умру от жары»… Союз занял место во главе прямоугольного стола, осматривая аппетитные десерты, которые, к негодованию многих, успели подтаять. — Сами приготовили мороженое? Молодцы-молодцы, хвалю. Мои дети не перестают меня удивлять. Дайте-ка я попробую с шоколадной посыпкой, — Союз, отломив чайной ложкой большой кусок, откусил пломбир. Пятеро детей с замиранием сердца смотрели за эмоциями родителя. Дав добро, остальные братья и сестры приступили к десерту, поднимая галдеж. Таджикистан и Узбекистан, толкаясь локтями, накладывали себе в тарелку больше пломбира с шоколадом, вызывая негодование у всего стола. Латвия и Казахстан наслаждалась фруктовым льдом, который тоже уходил на ура. А Россия любовно смотрела на своих родных братьев и сестер и радовалась этой семейной атмосфере, которую не помнила, не чувствовала так долго. — Ну ты даешь, Россия! И ведь даже никому не сказала, что умеешь мороженое готовить? Это чтобы мы не просили тебя каждый раз, да? — Обнимал ее за плечи сидящий рядом Киргизия. Все республики смотрели на брата и сестру, ожидая, что русская по обычному скривится или ответит что-то односложное, как было, в общем-то, всегда, на любую попытку от любого члена семьи. Но она весело рассмеялась, отвечая на такие приятные, согревающие объятия. — Еще бы! Я даже кусочка не попробовала, а вы все съели! — тихо посмеивалась Россия, сверкая зелеными очами. От счастья хотелось расплакаться. Какой же все-таки сентиментальной она стала. Но как приятно получать ласку от важных тебе людей!       Братья и сестры с удивлением наблюдали за этой сценой. Первым опомнился сам кыргыз, продолжая: — Мы тебе потом купим. В два раза больше! — Ловлю на слове.       Тогда к диалогу присоединились и остальные республики, веселясь, шутя, споря о всяких мелочах. Каждый впервые за долгое время получил искреннее удовольствие от семейного принятия пищи, от разговоров с русской, которая с интересом отвечала на их вопросы или с жаром отстаивала свою позицию в каком-нибудь шуточном споре.       В сей приятной обстановке прошел остаток вечера. Первый из-за стола вышел Союз, сославшись на дела и пожелав добрых снов, поднялся к себе в кабинет. Россия тоже хотела уйти, чтобы помочь отцу разобраться с нежданно-негаданно свалившимися делами, но была окликнута. Она переводила взгляд с одного члена семьи на другого, понимая, как сильно она ошибалась. Россия надумала себе ненависть со стороны своих братьев и сестер, отталкивая их, делая больно и себе, и им. Девушка думала, что заполучить их доверие будет очень трудно, но была не права. — Мороженое растопило ваши сердца для меня? — с теплой широкой улыбкой сказала россиянка, оставаясь в дверном проеме. — Наши сердца никогда не замораживались, Росси. Какой бы ты ни была, мы будем любить тебя любой. – С улыбкой отвечал таджик. — მაგრამ სჯობს ჩვენთვის, რუსეთი, სამუდამოდ ღია დარჩეს — неспешно проговорила грузинка, едва заметно улыбаясь (Но лучше оставайся такой же открытой для нас навсегда, Россия). — Да… Теперь навсегда. — Она смахнула слезинки, которые начали собираться в уголках глаз. Ох, стыд-то какой, никак она себя в руки взять не может! — Спасибо за ужин, дорогие дамы и Беларусь, – отвесив шутливый поклон, сказал Киргизия. — С вашего разрешения, плебей пойдет дальше работать и тыкаться в бумажках. — Присоединяюсь к плебею. Работа не ждет. — Казахстан, поблагодарив еще раз за ужин, вышел из столовой. Через несколько минут ушли все мужчины, оставляя девушек в столовой, чтобы они пошептались о своем. Ушли все, кроме одного, который продолжал сидеть на своем месте, рассматривая сестер.       Когда все девичьи взгляды уставились на оставшегося брата, он недовольно пробурчал: — Што? Не хачу я сыходзіць, нават не спадзявайцеся. Давайце размаўляйце пра што-небудзь, я паслухаю (Что? Не хочу я уходить, даже не надейтесь. Давайте разговаривайте о чем-нибудь, я послушаю). — Не уходи, Беларусь, не уходи. Ты потом сам пожалеешь, — прищурившись, говорила Литва. Когда на него уставились семь пар хитрых глаз сестер, он шумно сглотнул, однако не ретируясь. Задрав нос повыше, он демонстративно зевнул, — Ну-ну. — Раз уж тут остались одни девочки, — раздался раздраженный цок со стороны, — давайте поговорим о тех, кто занимает наши мысли, и из-за кого сердце стучит быстрее.       Русская задумалась. Ведь за всю жизнь у нее такого человека и не было. Конечно, семья не в счет, там любовь на другом уровне. И пускай Россия только иронично хмыкала на всякие милые прозвища, на серенады под окном, на нелепые признания в любви и прочую романтическую ересь. Но и она иногда хотела почувствовать подобное. Как и любая другая девушка. Пресловутых бабочек в животе или перехватывание дыхания, когда смотришь на своего любимого человека.       Молдаванка, видимо, расценила задумчивый вид сестры по-своему: — О-о-о… — Не понравилось России это многозначительное протяжное «о». И уж тем более любопытные взгляды дочерей Союза. И еще одного сына Союза. — Россия, колись давай! Кто он? — Да никто. Я думаю о том, как завтра придется ехать в Женеву и встречаться с Америкой, — ляпнула первое, что пришло на ум. Не хотелось рассказывать сестрам, что она, как малолетка, хочет розовых соплей и серенад под окном от объекта воздыханий. — Отставить думы о работе! Мы думаем о мужчинах, а не о… О! Росси! — Молдованка возбужденно потирала руки, сверкая своими хитрыми зелеными глазами. — М-м? — А что ты думаешь об Америке? — поиграла бровями девушка. — Об этом самовлюбленном инфантильном толерашке и борце за права и свободу, толерантность которого оканчивается рядом с границей папы? Да так, ничего особенного! — Пожала плечами девушка, откидывая длинные волосы назад. — Ого, вот это тирада! Росси, слышала, что отношения, которые начинаются с ненависти, могут окончиться бурной любовью? Ну, знаешь, страстные поцелуи, животный… — Молдавия! — Тройняшки закрыли уши руками, а Литва еще и скривилась, поморщив нос. — Оставьте ее, она озабоченная, — тихо посмеивалась Грузия.       Из всех дочерей Союза, Грузия — самая первая и самая похожая на отца из детей. Ее не просто называют «папиной дочкой», а женской версией Союза, не столько из-за внешнего вида, сколько из-за внутреннего мира и взглядов. Повадки, речь, взгляд, улыбка — все это говорит о ее сильном сходстве с родителем. Грузия мудра, верна и спокойна, поэтому часто выступает, как она сама в шутку говорит, «книгой советов и тайн». За это ее уважают и всей душой любят не только младшие братья и сестры, но и весь коммунистический народ. — Россия, ты и правда так много знаешь об Америке! Откуда, интересно? — поинтересовалась Эстония, наблюдая за сменой эмоций на лице сестры.       Эстония, напротив, самая младшая из семейства коммунистов. Своим безобидным, ангельским видом ей не раз удавалось обвести вокруг пальца не только друзей и приятелей, но и собственную семью. Имея такой полезный талант, она им вовсе не злоупотребляет, пользуясь «по назначению». За добрым и нежным лицом скрывается, однако, такая же добрая душа, только перемешанная с женской хитростью и поразительным интеллектом в различных областях. — Да так, в телевизоре видела, — отмахнулась старшая, ковыряя ногтем кожуру от мандарина. — Что ты за каналы по этому телевизору смотришь? — прищурив глаза, спросил белорус. — Любопытному белорусу глаза на базаре склевали! — встряла в диалог литовка, отвлекая внимание на себя. — Давай лучше про себя рассказывай, любитель уши погреть.       Россия благодарно улыбнулась Литве, получая легкий кивок в ответ. Вот так да! Помощь пришла оттуда, откуда совсем не ждали. Пока Беларусь отнекивался от вопросов любопытных сестер, русская крепко задумалась о следующем дне. Завтра ведь состоится первая официальная встреча России и США, на которую девушка отправится с большим нежеланием и неохотой. Она бы сделала все, буквально все, лишь бы больше не видеть лица Штатов в своей жизни. Однако на мировой арене он фигура значимая, просто так укокошить его без огромных последствий она не может, да и не очень-то хочется марать руки в крови этого американца, каким бы ублюдком он ни был.       Но, на самом деле, не все так плохо у России в этой ситуации, ибо преимущества на стороне девушки: она знает будущее, знает все ловушки хитрого Америки и, кажется, знает, что ответит на его завтрашний выпад. Несколько дней назад Россия придумала для американца такую штуку, из которой ему просто так не выбраться. Остается лишь только ждать следующего дня и надеяться на успех ее плана.       Пожелав добрых снов сестрам и Беларуси, Россия поднялась на второй этаж. Проходя по длинному коридору, девушка увидела, как из-за двери кабинета Союза пробивается свет от включенной лампы. Отец все еще работает, хотя время уже перевалило за полночь. Постучавшись в дверь, Россия вошла в комнату, где, склонившись над бумагами, сидела высокая фигура Союза. — Как дела с делами? — Впереди еще много работы.       Россия подошла ближе, осматривая разбросанные по широкому столу документы. Через все это она проходила однажды, второй раз управится быстрее. — Давай я помогу? У меня есть парочка идей, как решить эти проблемы. — Да ну? — Отец в неверии глянул на дочь. Да Россия по глазам видит, как он сомневается в том, что она сумеет его выручить. Но один он точно не управится, а потому с тяжелым вздохом согласился. — Валяй.       К утру Союз с Россией расправились с бумажной волокитой, собрали чемоданы и, распрощавшись со всей семьей, поехали на такси до аэропорта. Тот самый день начинается!