На снимках в движении

. — Ну привет. Арс нервно убирает в карман телефон. Тяжесть вдоха — осколки рёберной решётки резью по лёгким. — Привет, — Арс спешно опускает глаза и суетливо шуршит пакетом. — Я тебе тут это… — Привёз хуйню, как я просил? — Привёз хуйню, да. — Ты ж мой хороший. Дима забирает у Арса пакет с хуйнёй, отходит в сторонку и оставляет его на стойке у дежурной, чтобы не подниматься и не относить в палату. Возвращается к Арсу, кивает в сторону прохладного холла. — Тут дворик классный, пошли туда? Мне разрешают туда выходить. Арс невольно хмурится. “Разрешают” режет по ушам неприятно, заставляет думать глупости. Как будто Дима какой-то детсадовец, безвольный и немощный. — Да даже если бы не разрешали, я всё равно бы тебя туда повёл, — Дима машет рукой, улыбается беглой хитрецой. Вот это уже получше. Арс улыбается в ответ — уместно ли вообще лыбиться в таких местах? Дима идёт рядом привычным шагом — без болезненной медлительности, мягко-печальный в своём светло-сером спортивном костюме. Они проходят мимо горбящейся пожилой женщины в клетчатом платьице — пациентка опирается на руку медсестры и о чём-то ей оживлённо и скрипуче бормочет. — Здравствуйте! — звонко здоровается женщина с Арсением, улыбаясь искренним счастьем. — У тебя тут знакомые есть? — Дима обалдело оборачивается, восторженно прыская. — Хотя почему я удивлён. — Клянусь, в первый раз вижу эту даму, — оправдывается Арс, обалдев не меньше. — Ну-ну, а ещё и приезжать не хотел. Они выходят на крыльцо — Арс придерживает тяжёлую дверь, пропуская Диму вперёд. Он глушит в себе порыв оберегать Диму и бояться за каждое его движение, будто он вылит из хрупкого хрусталя — ибо нехер, ибо Дима сильнее, чем кто-либо способен представить. — Я хотел, — возражает Арс, спускаясь по ступенькам и глядя под ноги — трещина в камне, из которой пробивается отчаянно зелёный листок. — Просто смог только сегодня приехать. И в то же время не хотел. Как будто боялся увидеть что-то, что разорвёт ему сердце. Хотя никакой трагедии не случилось. Или случилось — Арс не понимает до сих пор. Дима написал и сказал столько вещей, после которых уже не дышишь по-прежнему. — Перестань, я ж не предъявляю тебе, — морщится Дима, достав из карманов олимпийки сигареты и зажигалку. Арс подозревает, что курить здесь можно только в специально отведённых местах, но как же Диме плевать. — Я вообще говорил изначально, что вам тут делать нечего. — Тебе тут делать нечего, — неуместно упрямится Арс. — Нет, Арсюш, — Дима вдруг улыбается мягчайшей улыбкой — она ответно жжётся у Арса под языком — закуривает и выдыхает в сторону дым. — Мне тут прям надо. Он указывает на пустую скамейку. Арс садится рядом с Димой по-дурацки скованный — в прямой спине будто штырь, пара осколочных в солнечном сплетении. — Реально, драмы эти я сразу в рот ебал. Шаст вон сказал, что разревётся, если приедет. Я ему говорю, что не надо мне тут такого, реви дома. Арс отрешённо кивает, пялясь на резную тень листвы на асфальте. С Шастом они в эти дни ещё не виделись, но дурак успел повсхлипывать ему в голосовых — он пил все выходные, и Арс точно не станет рассказывать Диме о причинах. У них всё странно, на самом деле. Они пытались для самих себя обставить всё так, будто страшного ничего не случилось, но почему-то каждому пришлось чем-то себя занимать, чтобы не возвращаться мыслями к тому, кого лишний раз нельзя тревожить звонками. Серёжа отвлекался тренировками и съёмками — в кои-то веки обрадовался насыщенному графику. Антон немного попьянствовал, немного ударился в просмотры сериалов, уворачивался от реальности всеми способами. Арс не помнит, что делал в эти дни. Он с кем-то кокетничал и кому-то очаровательно язвил, вежливо улыбался и со стаканом кофе спешил на бесконечную вереницу встреч. Стоял смотрел пустыми глазами на шоссе. Гулял по пустым рельсам, кормил в парке белку с руки. Без сна гипнотизировал потолок и размышлял о мёртвых самураях. — Ты чё кукожишься? — пихает его Дима под локоть. — А? — Кукожишься, говорю. Ерепенишься сидишь. — Это побочка от таблеток или что? Дима молча выдыхает дым. Арс зарывается руками в волосы, закрывает ладонями лицо. Смотрит сквозь расставленные пальцы, как скачет по ветке воробей. Птицы здесь поют заливисто, и почти не слышно чужих голосов. — Мне просто странно видеть тебя здесь. — Почему? По-моему, мне ебать как идёт после капельницы сидеть в саду на скамеечке. — Дим, — Арс одёргивает Димину напускную беззаботность. Не смешно, родной, нам так сильно с тобой не до смеха теперь. — Мы проебались все, понимаешь? — Чего вы там натворили уже? — Я не… — Арс тяжело вздыхает и задирает голову. Небо над ними безоблачное, чистой лазурью сочится сквозь шелестящие кроны. — Есть элемент вины. На каждом из нас. — Ересь всякую не неси мне тут, щас домой поедешь, — Дима стряхивает с сигареты пепел. — Конкретно ты в чём виноват? Расскажи, я послушаю внимательно. Арс кусает изнутри щёку, смотрит на воробья совсем уж неоправданно злобно. Воробей с гордым чириканьем улетает прочь — ему эти враждебные гримасы ни к чему. Он улетает обратно к зданию больницы, к окну молчаливой художницы с рубцами на запястьях — скакать по её карнизу, чтобы ей было кого зарисовать в свой потрёпанный блокнот. — Я просто думал, что сумею как-то вытеснить темноту из твоей головы, — задумчиво говорит Арс, взглядом цепляя вырезанные на коре дерева буквы. “Женечки больше нет” и подпись — Женечка. Дима усмехается — не издеваясь, не потешаясь. С бесконечной горечью, оседающей на дне горла у обоих. — Ох, Арсюш. А как я этого хотел. Арс понимал, что так просто Диму у этой суки ему не вырвать. Бездна поселилась прострелом в его голове, выползала оплести его шею, упиралась острым подбородком в плечо, мерзким шелестом нашёптывала что-то гадкое над виском. Рой черноты, которую Арс не мог отогнать, как бы ни пытался — он обнимал Диму сильнее, чем она, шептал горячее и убедительнее, чем она, рычал на неё в темноте спальни, покрывал кожу поцелуями почти судорожно, чтобы ей негде было поставить клеймо. Иногда он делал вид, что её нет, иногда он и правда её не замечал и по-идиотски злился, что Дима снова чем-то недоволен. Иногда он вспоминал, что Димин взгляд никогда не тяжелеет просто так, вздыхал и ронял голову ему на грудь, слушал сердцебиение и причитал ты так любишь страдать господи ну почему нельзя любить только меня я же лучше я же прямо здесь перед тобой. — Я думал, что увижу тебя… Не знаю, как описать. — Безумным? — Нет! Я думал, что ты как в “Покровских воротах” будешь декламировать стихи в распахнутой пижаме в окружении загипсованных чудиков. Будешь самым главным у них тут. — А, — Дима кивает и улыбается, вспомнив сцену из фильма. — Но я действительно планирую захватить тут власть. Работаю над этим, — Дима докуривает и тушит сигарету о металлический ободок скамейки. — Я буду править мудро. — Я не сомневаюсь. — Новостные заголовки представил? “Звезда Импровизации Дмитрий Позов поднял бунт в психушке”. — Если честно, я как раз чего-то подобного от тебя и ожидал, рано или поздно. — Мы восстанем во имя прекрасного. В твою честь переворот будет, получается. Арс фыркает и отвлекается на телефон. Написал знакомый фотограф, с которым они договаривались о фотосессии — и которую Арс перенёс, совершенно не имея настроения загадочно ухмыляться в камеру, когда больше тянуло выдернуть у себя пару позвонков из шеи и поскрести стену до стёсанных в кровь пальцев. Он быстро пролистывает диалог, но Дима успевает заметить промелькнувшие среди сообщений снимки. — Батюшки, это ты прям в трусиках фотосессию учудил? — Дима оживляется и бесцеремонно заглядывает к Арсу в телефон. — Чё, на канале выложишь? — Я думаю, эти фотки не очень подходят для публичного пространства, — Арс растягивает крупно пару кадров будто невзначай. Дима пододвигает экран поближе к себе, рассматривает фото и одобрительно кивает. Арс обеспокоенно вглядывается в его тёмные круги под глазами — он же высыпается здесь, верно? Они же прям ну должны подмешивать ему в лекарства как можно больше покоя и сна. — Не ну… Красиво. — Благодарю. — Шлюшандра моя. — Дим. — Арс. — Вот сколько я тебе позволяю… — Так я ж с любовью. — Да пиздец. — Реально, там столько любви, ты бы охуел. Арс с колючим комком в горле убирает телефон обратно в карман. Отводит взгляд в сторону, снова искусывает изнутри щёку, дёргает нитку браслета на запястье. Но недостаточно, как выяснилось, чтобы никогда не оказаться здесь. Арс поворачивается к Диме — тот смотрит куда-то вдаль, вязнет в тяжести мыслей. Может, тоже разглядывает вырезанные на дереве слова. Может, он нацарапает здесь в саду что-то своё. — Всё наладится, слышишь? — будто пытается до него дозваться Арс — много раз пытался, злился-злился-злился, переставал пытаться и злился уже на себя. — Вот этот момент, в котором мы находимся прямо сейчас, который кажется тебе беспросветным и безнадёжным, он останется позади. Как и всё плохое, пускай ты сейчас в это совсем не веришь и… — Еба, смотри чё творится, — Дима вдруг с совершенно ребячьим восторгом отвлекается на что-то внизу — на свою штанину, на которую уселся переливающийся на солнце жук. — Классный. Он старается не дёргать ногой и осторожно фотографирует жука на телефон. Арс тоже боится шевельнуться — есть что-то невыносимо трогательное в том, как Дима — в своей болезненной отчуждённости, в своей разбитости — находит очарование в такой незамысловатой вещи, как севший на одежду жук, и старается этот момент запечатлеть. Единение с природой длится недолго — Дима с деловитым “так” стряхивает жука со штанины на траву. — Ты классный, конечно, но иди-ка ты по своим делам. — Это ты мне? — Нет, ты сиди тут со мной, — Дима похлопывает Арса по колену. — Ладно. Арс сидит смирно — просто на всякий случай. Дима тоже сидит прямо, но на секунду тянется шепнуть Арсу на ухо: — Но только если сам этого хочешь, конечно. — Отстань? — устало возмущается Арс, ёрзает слегка и кладёт голову Диме на плечо. Дима не сгоняет Арса прочь, не отстраняется сам. Он спокоен, насколько может быть спокойным оставшийся от взрыва кратер — остаточный гул отгремевшей катастрофы и ожидание чего-то страшного в обманчивой тишине. Арс думает о том, что у них с Димой совершенно не получился апрель — обглоданная боль вместо весны, обрывки фраз, брошенные в толщу тёмной воды. Но теперь как в стихах, несмотря ни на что — чем же всё это окончится? Будет апрель. Тот самый внекалендарный, в который мы отгуляем и отхохочем всё то, что не получилось сейчас. Выловим из ручьёв поломанные кораблики и пустим их по течению снова. — В кинематографе наверняка же есть подобная сцена, но я не могу ничего припомнить, — Димин голос — слегка сонный, слегка мечтательный. Арс прикрывает глаза от лёгкого дуновения ветра. От Димы пахнет лекарствами и стерильной печалью. Птицы здесь явно пытаются перекричать тьму в чужих больных головах. — Нет сцены лучше, чем мы с тобой, — Арс ведёт пальцами по Диминой руке — щекоткой по запястью, вскользь по узору вен, лёгким касанием по татуировке вверх, до исколотого иглой капельницы сгиба локтя. Они проводят в саду безмятежную в своей затерянности бесконечность, но здесь царит свой распорядок, и Диму нужно возвращать обратно. Они уходят от скамейки в обоюдном молчании, неспешно уносят на себе нити солнечных лучей. Арс мог бы взять Диму за руку — Арс мог бы в целом не отпускать его никогда, если бы это могло его вылечить, но Дима умудрялся всегда быть одиноким — даже когда его пальцы сжимали пальцы, тёплые и цепкие. Уже в здании больницы Дима забирает со стойки свой пакет, стоит рядом с Арсом в середине прощания и не знает, чего бы такого сказать — без драмы, разумеется, он же так их не любит, при этом творя их на каждом шагу. — Ты больше тогда не приезжай сюда, — говорит он почти буднично. Арс холодеет посреди больничного коридора. Старается остаться невозмутимым, бегло цепляет глазами неправильные ромбики на кафельном полу. — Я сам к тебе приеду, — тут же поясняет Дима, и его улыбка — майский рассвет после вывернувшей крыши грозы. — Пофоткаю тебя в трусиках. В принципе, Арс тоже может зареветь. Прямо сейчас, совершенно позорно и под самые уморительные насмешки. Или уже ночью, когда из форточки в комнату хлынет холод. Когда невыносимо захочется послушать мягкость голоса в переливах неспящих птиц. — Опять же, только если ты этого хочешь, — строго напоминает Дима. — Я люблю тебя, — Арс порывисто притягивает Диму к себе — слова тонут в коридорном эхе, не досягаемые ни для кого постороннего. — Моя дурная, моя больная, моя самая смешная башка. Дима не отвечает. Не отстраняется, прирастает почти покорно, но он такой и бывает — обречённая апатия, сдавшаяся чужой тактильности. И Арс мог бы обнаглеть и не отдавать его вообще никому, оплести змеиными кольцами и шипеть, но хватит с него и так самовольностей, и Диму он выкрал почти без спроса — и в этот сад, и в такой далёкий и восхитительный апрель, и отпускать его почти физически больно — до выломанных лучевых, до сквозного под ключицей, в котором глохнет удар за ударом. Рой черноты уводит Диму по коридору прочь, придерживая за плечо. Арс смотрит им вслед — уверенный, что Дима окажется сильнее её удушающих объятий. .