На снимках в движении

. Я зайду, ты не против? Дима хмурится в экран. Печатает ответное “ну попробуй” и поднимается с кровати. Арсений так-то не оставил возможности отказать, просто поставил перед фактом — я приду, лучше бы тебе не ворчать по этому поводу. Ночь наполняется интригой. Ожидать стоит чего угодно — Арс может прикатиться на моноцикле с мячиком на носу, прийти на руках, притащить с собой на поводке минипига. Заявиться в алом боа с торчащими в стороны пёрышками, на дьявольских шпильках, в обшитой монетками звенящей юбке. С приспущенным плечом, с приспущенными штанами. Без штанов вовсе, без какой-либо одежды, в одном лишь подвязанном на бёдрах полотенце, так и норовящем соскользнуть вниз. Арсений оказывается на пороге Диминого номера через пару минут — слегка сонный, слегка лохматый, умилительно прижимающий к себе подушку. Без цирковых зрелищ. Одетый. Дима удивлён. Насторожен даже. — Я побуду у тебя немного? — Арс защёлкивает за собой дверь, вертится немного суетливо. — Да можно и много, — Дима отходит в сторону, пропуская Арса в комнату. — А что случилось? У тебя в номере таракан? — Нет. — Воняет? — Хватит вспоминать тот случай. — Но воняло же. Безбожно. — В этот раз не воняет. — Пожар устроил? — Просто сменил локацию, — Арс деловито укладывает подушку на кровать и ложится сам. — Переместился к тебе в постель. — Что за роскошный вечер. Арсений лежит строго на одной половине кровати, повернувшись к Диме спиной и закрыв глаза. Дима осторожно ложится рядом, молча складывает ладони под щёку, прищуривается слегка. Не шевелится толком, смотрит, как чёрная футболка обтягивает острые лопатки. — Я просто полежу тут тихонько, — объясняется Арс. — А ты так умеешь? Арс возмущённо ворочается. Дима пялится на выступающий над воротом позвонок, пожимает плечом и приподнимается надеть на себя футболку — так и быть, побудет приличным и не станет лежать в кровати с загадочно притихшим мужчиной голяком. Дима ложится обратно, снова смотрит на позвонок над воротом, на уходящую под кромку ткани россыпь родинок. Арс, немного поёрзав, вдруг пружинит и садится на кровать, стягивает с себя футболку и снова валится на бок, как ни в чём не бывало. — Да что за фокусы! — возмущается Дима. — Ну мне неудобно спать в футболке. — Так мне тоже! — Ну так сними? — Ага, может, и трусы тогда сразу? Арс с драматичным аханьем прикрывает ладонью лицо, подтягивает на голое плечо уголок одеяла. Дима ругается шёпотом, залезает под одеяло сам и пытается нормально укрыть Арса. Тот скидывает с себя одеяло — да что ж тебе надо-то, господи — остаётся неприкрытым по пояс и невозмутимо неподвижным. Дима сухо покашливает и выключает прикроватную лампу, спихивает Арсу большую часть одеяла — врываются тут среди ночи всякие сумасбродные наглецы, а Дима как дурак одаривает их заботой и гостеприимством. Комнату затапливает рябящим чёрным, комната — одинокий аквариумный домик на океанском дне. От угла к углу разливается вязкость топи, и среди этого прямо перед Димиными глазами — белеющая гладь кожи. — Лежим-полежим, — разбавляет Дима таинственное молчание. — Да. Тихонько, как я и обещал. — Угу. Что-то случилось? Арс медленно переворачивается на спину. Тени красиво тянутся за ним — будто подвязанные к его телу ленты, пытающиеся удержать его от безрассудств — у них не получится. — Просто бессонница. Я… — Арс блуждает взглядом по потолку, вдыхает шумно через нос. — Я не сплю типа… Три дня? Точнее, ночи. Да, три полные ночи, вот сегодня пошла четвёртая. — И сколько примерно часов ты поспал за эти ночи суммарно? — Нисколько, Дим, буквально, — Арс выдыхает пугающим хохотком. — Даже не дремал. У меня дни тупо непрерывные, как… Как кома, но наоборот. Дима хмурится. Арсений почти никогда не жалуется — все свои недуги он упрямо замалчивает, страдает втихаря и грозно сопит заложенным носом, либо сипит, бедолага, севшим голосом, или же трёт устало глаза, зажмуривая от всех красные узелки капилляров. Дима эти драматические этюды видит издалека, всегда оказывается рядом либо с таблеткой, либо с успокаивающей ладонью на макушке. Иногда Диме кажется, что только ему и дозволено — оказываться рядом, когда рядом никого не хочется — но он же просто напридумывал себе глупости, правильно? На бессонницы Арс никогда не жаловался точно — пиздюк так-то рад был бы и вовсе избавиться от необходимости спать по ночам, сон же отбирает столько времени, вдруг Арс всё проспит и не успеет обворожить весь мир, не облазит все заброшки и не поймает рассветный луч на ладошку. Но в эту ночь Арсений сам пришёл — значит, даже он понимает, что с ним что-то не так. — Твоя очередная аномалия? — Ты очарован? — Я встревожен, блять. Снотворное пробовал принять какое-нибудь? — Нет… Так ведь и интересно же — когда я сам вспомню, как засыпать. — Охуенный эксперимент, давай понаблюдаем за тобой, действительно, заебись план, — Дима приподнимается на локте, чтобы удобнее было строго смотреть на Арса, пока он такой балбес. — До какой стадии подождём, м? До обмороков и провалов памяти? Тремор, головокружение, галлюцинации? Ебучий делирий и инсульт? — Я чувствую себя вполне обычно, если ты пытаешься выяснить мои симптомы, — Арс косится на окно — бледный отсвет любовно обрисовывает родинки на его груди. — В этом и прикол, понимаешь? Что-то как бы сломалось, а на меня это не влияет, я как будто просто несусь куда-то, без управления и тормозов. Как будто так и надо, как будто самой вселенной интересно, как скоро я такими темпами ёбнусь, — Арс расцветает улыбкой и в бессилии разводит в стороны руки. — Что со мной, доктор? Дима понятия не имеет, если честно. Дима знает множество вещей, у него найдётся ответ на любую реплику, Дима таскает в голове необъятную энциклопедию и кучу справочников, Дима защитил диссертацию и имеет степень кандидата медицинских наук — но всё равно он не понимает, что творится в голове у мужчины, так красиво вписанного в белизну его холодной постели. Дима наклоняется и целует Арса в лоб. Это вдруг оказывается таким правильным — губами чувствовать его тепло и не слышать ничего кроме тишины. — Тебя что-то беспокоит в последнее время? — собственная хрипотца вдруг царапает горло. — Хм-м-м, — Арс улыбается с закрытыми глазами. — Конкретно сейчас я освободился от всех забот, от всего бренного и мирского. Дима отстраняется, упирается на локоть, продолжая нависать над Арсом. И ночи придумали не только для того, чтобы мучаться от бессонниц, отчаянно кого-то любить или бить по батарее шумным соседям. Ночи придумали ещё и для того, чтобы осознавать вещи. В первый раз Дима осознал, что влюблён, когда Арс, мурлыча под нос заевшую песню, прислонился к его плечу. Второй раз был, когда Арс отстранился, и Дима до отчаяния захотел его обратно. Это вообще давняя байка, восхитительная в своём постоянстве. Плечи Димы не для эполетов, не для ворона-фамильяра и даже не для пиратского попугая — они для Арсовых рук, которые периодически забывают, что в этом мире касаться можно чего-то ещё. — У меня такое не в первый раз, если что, — голос Арса звучит сонно, но это всего лишь обманка. — Ну, когда организм вдруг забывает, что сон существует. — К врачу ходил? — Пришёл вот. К тебе. — А к практикующему? — Не хочу я к врачам, — Арс морщится и переворачивается на бок, подтянув к лицу руку. — А то сдадут ещё куда-нибудь. — В поликлинику на опыты, как галчонка в Простоквашино. — Видишь, ты сам всё понимаешь. — А что лучше? Вот так лежать и ждать, когда само починится? Это ж неправильно, ну. — Поверь, для меня это не так уж необычно — лежать в темноте и думать о том, сколько всего во мне неправильного. Где-то за окном протяжно скулит автомобильный гудок, отсветы ползут по потолку над карнизом. Тишине не хватает громкого тиканья часов — огромных и угловатых, чернеющих зловеще на пустой стене. Под такие не заснёшь — под такие невольно ведёшь отсчёт до чего-то плохого. — Арс, ты… — Ещё я думаю о смерти. Дима молчит, не сводя с Арса глаз. Смотрит, как океанская тьма утягивает в водоворот чужие зрачки, и медленно ложится обратно — лицом к лицу, мизинцем к мизинцу — хрупкость касания под толщей солёной воды. — О своей или о концепте в целом? — О своей, — Арс смотрит на свою руку — пальцами неспешно перебирает незримость струн. — Когда лежу бесконечно долго в темноте. Неподвижно, с закрытыми глазами — по ощущениям как будто смерть. Мне… Страшно думать про свою смерть, — Арс мрачно усмехается, глазами ловит беглые тени на стене. — Поэтому я пришёл лежать в темноте вместе с тобой. Дима подкладывает свою руку ближе к руке Арса — соприкасается почти невесомо, не отдаляет ни на миллиметр. Тень мягкостью шёлка ложится на оба запястья, будто связывая их воедино. — Знаешь, это ведь нормально. Ну, бояться смерти. — Ты не боишься. — Ну… Я всё-таки был врачом. И, как бы пафосно ни звучало, профессия обязывала не бояться смерти, а предотвращать её. — Ты не просто не боишься. Когда ты думаешь о смерти, ты улыбаешься. У бабушки в квартире были такие часы — в её маленькой спальне, в которой Диму укладывали спать в одиночестве. В комнатке этой всегда были особенно пугающие тени, на настенном ковре мерещились лица, половицы скрипели под тяжестью шагов кого-то невидимого. Однажды батарейка в часах села прямо посреди ночи — Дима с колотящимся сердцем смотрел на застывший циферблат и думал, что утро теперь никогда не наступит. — Я тут на днях гулял, — резко переключается Арс, и Дима послушно ведётся. — Стоял чё-то, в телефоне копался, кофе пил. И прям под крышей стоял. — Опасно так-то сейчас. — Вот-вот, я стоял, потом на пару шагов отошёл в сторону, всё ещё залипая в телефон. И представляешь, прямо на то место, где я стоял, свалилась глыба льда. Дима с тяжёлым вздохом поднимает голову с подушки и садится на кровать. Можно отвлечься на окно, на растянутые по полу квадратики света, на многослойную отделку потолка, но в комнате, в которой есть Арсений, невозможно смотреть на что-то кроме Арсения. Безрассудно и неизбежно, это как тянуть руку к глади непроглядной чёрной воды. Как стоять на краю и думать о том, что будет, если сделать шаг. — Должно быть, боженька уберёг тебя для чего-то очень важного. — Например? Ты снова снимешь футболку? Дима фыркает. Арс же завораживающе серьёзен, въедается взглядом, селится разбегом мурашек под кожей. — Думаю, всё-таки тебя сберегли для чего-то более масштабного. — Снимешь… Прям вообще всё? Господи, думает Дима, как же он, сука, красив. В этой игре полумрака и пошатнувшегося Диминого рассудка, улыбающийся лёгким штрихом, чуть заметно, чуть хулиганисто. Мимолётное и нежное — как самолётный след на небе, из-за заката окрасившийся в розовый. Зачем ты рассказываешь мне о том, что тебя вдруг может не быть? Что же мне, по-твоему, делать в мире, в котором ты не рушишься на меня лавиной из касаний и щебетаний о том, как прошёл твой перелёт из Питера, как мне вообще жить жизнь, в которой мы с тобой не сплелись в один змеиный клубок, где нам и злобно, и нежно, где мы с тобой неслыханные дураки, где мы с тобой всегда и во всём правы. Пока Дима смотрит на Арса бесконечно долго и теряет бдительность, Арс вдруг подскакивает и порывисто целует его в щёку. Не отстраняется сразу ошпаренным, касаясь пальцами скулы и шеи, губами ведёт медленным росчерком к уголку рта, замирает мягким выдохом на коже. — Мне действительно уготовано нечто великое и восхитительное — поцеловать тебя в темноте. Так ощущается умиротворяющее сумасшествие — в голове что-то взорвалось и рассыпалось карамельной шипучкой. Темнота под веками шумит дрожью штрихов, рука вздрагивает, чтобы коснуться в ответ, но Арс уже отшатывается прочь, ложится обратно на кровать — суматошно, будто сбегая с места преступления. — Спокойной ночи, — бурчит он, отвернувшись. Дима моргает удивлённо на обнажённую спину — тронь и не дыши, пальцами вычерчивай узорчатые обереги. Ложится рядом, взглядом припаянный к линии плеча, перекидывает осторожно руку и кладёт ладонь Арсу на грудь — в ладонь тут же отзывается колотящееся сердце. К затылку сбегаются мурашки. Дима слушает — вбирает в себя — чужое сердцебиение, шалеет и с тяжёлым выдохом сгребает Арса в объятья. Арс не сопротивляется, и это тоже до восхитительного правильно — обнимать его вот так и верить, что сможешь уберечь его от всего плохого. Удивительно, как Дима позволяет свершаться всем Арсовым дуростям, хотя всё внутри с самого начала сигналило — беги, прогоняй, даже в сторону его не смотри. Бойся его — своим чутким нутром, холодом и настороженностью нелюдимого отшельника. Отрицай его — всем тем разумным, что в тебе есть и что ищет подвох в беспечных безумцах. Люби его — всем своим сердцем, помёрзшим за мучительную бесконечность зимы. Дима жмётся крепче к Арсовой спине. Глухие удары чужого сердцебиения заменяют собственное, бессонница забирает теперь себе сразу двоих, оглаживает с издевательской лаской тёплые лбы. — Спокойной ночи, — отвечает Дима, уверенный, что не сомкнёт глаз до самого утра. .