paper parachute

декабрь 2019 — май 2020

ghost

Когда поступает просьба вернуться, Саймон чует в этом событии хитро закрученную хрень. В одну минуту он в полевой палатке в Панджшере с нервным парнишкой, сующим ему в руки распечатанный и-меил, а в другую уже ступает из вертушки в Стирлинг Лайнс и видит Джона Прайса, прислонившегося к ленд роверу на краю взлётно-посадочной. — Что бы ты ни хотел — нет. Прайс лишь усмехается. — Ты приехал только чтобы сказать это лично? — Не знал, что возвращался ради тебя, — Саймон отстегивает свой берген и идет мимо Прайса, чтобы забросить сумку на заднее сидение. — Думал, ты в Восточной Европе. — Был, — Прайс обходит машину, занимая водительское кресло. — Есть такие штуки, Саймон, самолетами называются. Великие изобретения. Саймон закатывает глаза, приземляясь на место пассажира. — У тебя есть время рассказать о задуманном, пока мы не доехали до эскадрильи, — ленд ровер трогается с места. — Все останется в этой машине. Это формальность. Прайс его знает, знает, что он не пустословит. — Моя операция по устранению главы Аль-Каталы прошла успешно. — Мои поздравления, — сухо произносит Саймон. — Спасибо, спасибо. Не то что бы это, черт возьми, требовалось, знаешь. Они его заменят в течение месяца, — глаза Прайса, скрытые в тени его неизменной шляпы, устремлены на дорогу. — Они работали в Урзыкстане с повстанцами русской армии. Группа под предводительством некоего Баркова. Убит, но частные силы ультранационалистов хотят нанять остатки его группы. — Значит, есть риск, что они снова сделают это, — как и во всем мире, та же фигня. Замкнутый круг жестокости, одолеть которую может еще большая жестокость. Саймону, вероятно, стоило обеспокоиться, насколько банальным это кажется. — Значит, ты выдергиваешь меня с моей операции, чтобы я занялся твоей? Прайс выдает тихий смешок. — Говоришь так, будто я сваливаю ее на тебя. — Разве нет? Опасная грань нарушения субординации, но Прайса это, похоже, забавляет. Есть у него привычка брать к себе парней, уделять им особое внимание и давать свободу действий. Его собственное время среди таких парней давно прошло, но между ними по прежнему остается определенный уровень теплоты. — Не говори мне, что это все. — Операция в Аль-Катале проходила совместно с ЦРУ. У меня есть командование специальными операциями в Штатах, готовое взять тактическую группу под моим началом под свое крыло. Короче говоря, Саймон, я хочу, чтобы ты взялся за это. Он, — снова, — не удивлен, даже если бы и должен был. — Сколько? — У меня есть разрешение на вербовку пятерых — Джека Торна ты знаешь, он уже у меня. — Его коллега дружит с парнем из ЦРУ, — шотландка из SRR. Саймон ни за что не вспомнит ее имя. — Вот почему ты позвал его. Прайс немного натянуто кивает. — И Чарли тоже, да. И еще есть несколько частных лиц, с которыми я могу связаться через подрядчиков, — последний поворот перед концом пути. — Американцы с радостью нам их предоставят, если потребуется большая рабочая сила за небольшой черный бюджет. Саймон прокручивает это в голове. Прайсу немного за сорок, но он все еще капитан, несмотря на свои способности. Топчется на месте из-за того, что делает не потому что ждет хвальбы, а потому что правильно. И по факту, эта тактическая группа — это посыл армии нахер. Он безмерно уважает этого человека. Если бы про него был фильм, то название было бы из разряда «Сукин ты сын, я в деле». — Я подумаю об этом. Это не фильм. Он не спал сорок часов. У него болит спина, шея и голова. Обязательство преследовать такого зверя как Аль-Катала, данное американцам, — это то, что будет длиться всю жизнь, если он не будет осторожен. Он даже не призывался шесть месяцев. — Когда нужно принять решение? — Завтра заеду на Бриз-Нортон в одиннадцать, — не так давно перевалило за семь вечера. Щедрые временные рамки. — Если ты в деле, то я хочу, чтобы ты был на взлетной полосе в десять. Машина подъезжает к остановке на углу большого квартала казарм. Прайс искоса на него глядит. — Я бы не планировал возвращаться в ближайшее время. Зловещий тон его не тревожит. Это скорее та самая темная аура самого Прайса — будто ему самому не очень нравится просить об этом. Он покидает ленд ровер и забирает сумку. — Звучит так, будто ты меня гонишь. — И не мечтал, Гоуст, — Прайс проговаривает позывной с ироничной ноткой, как и обычно, будто в этом и правда есть невероятная ирония. — Увидимся, приятель. — Может быть. Он стучит кулаком по боку машины, — привычный, почти рефлекторный жест, сигнал к отходу, — и видит теплый взгляд Прайса, когда он отъезжает. Возможно, это будет не такое и трудное решение.

⚙⚙⚙

soap

Соуп доверяет капитану Джону Прайсу всю свою жизнь. Даже больше — он обязан Прайсу своей жизнью. Но эта территория ему не знакома. Изначально, когда они ныряют в небольшое здание по типу рыбацкого в Форт Брагг вскоре после его прибытия, позади начинает маячить большая тень мужчины в капюшоне, а Прайс даже не моргает. — Камаров был довольно откровенен, поразительно, — продолжает говорить Прайс, что означает, что большой парень сзади может их слышать, а значит он, вероятно, тоже является частью TF-141, — но он говорит, что у них возникли проблемы с определением нахождения Аль-Асада. На данный момент мы отслеживаем соответствующие связи. Ласвелл пытается ускорить процесс, но чертова американская бюрократия еще хуже, чем наша. — Это скорее работа разведки, — уклончиво замечает он. Нет, дело не в том, что он не может этого сделать, но все же это не его область. Прайс, конечно же, знает это, но… — Не ты будешь командовать, Соуп, расслабься. Когда Прайс говорит это, темная фигура, склонившаяся над винтовками, немного выпрямляется. Прайс смотрит в ту сторону и, словно почувствовав это, мужчина поворачивается. Капюшон оказывается полноценной маской, и сюрреалистично просто стоять на месте, пока этот человек приближается к ним медленными, широкими шагами. Он хочет засмеяться — рост этого парня, по меньшей мере, метр восемьдесят, сам он широкий и крепкий под слоями одежды. Маска же является черепом, под которым на балаклаве нанесена белая челюсть, и весь этот человек больше походит на злодея из фильма, нежели на любого солдата, которого Соуп когда-либо встречал. Но взгляд из-под маски останавливает его от этой мнительной реакции, ведь глаза темно-карие, равнодушные, но такие пронзительные из-за тени этого злоебучего тупого черепа. На его руке нашивки с флагом Великобритании и с парой крыльев над ней — SAS. И теперь он приглядывается: такой же отличительный синий пояс, как и у Соупа, немного отсвечивает под темным краем тактической куртки. — Не знаю, встречал ли ты Гоуста, — небрежно бросает Прайс, словно человек перед ними не является причудливым видением, — но я его выманил с эскадрильи. Лейтенант, — это произнесено подчеркнуто сухо, как личное для них двоих, — это сержант Джон МакТавиш. Вот дерьмо, нет. Они знакомятся. Он протягивает свою руку и произносит: — Они зовут меня Соуп, — с этой его да-я-знаю-что-это-тупое-прозвище интонацией, но смутное воспоминание, которое подбрасывает его мозг, все больше бесконечно смущает его. — Думаю, мы, возможно, пересекались несколько лет назад. Гоуст, — по его мнению это еще хуже, чем «Соуп», — даже не шевелится. Единственный знак признания — брошенный на лицо Соупа взгляд. — Как скажешь. Его голос низкий, скрипучий, и это определенно тот самый мужчина. Когда они проходили отбор, эскадрильи А и В были на станции в одно и то же время. Точную причину, почему они вообще заговорили, он и не вспомнит, — это было в качалке, он хорошо помнит это, — он сказал что-то тупое, и эти глаза над обычной черной маской были бесконечно равнодушны. Он был с Энди, одним из парней, только поступившим в эскадрилью В, которому этот же голос сказал «Мелкий раздражающий засранец, не так ли?», и затем Гоуст ушел. Соуп отчетливо помнит, как в голове пронеслось «не скажу о лице, но только посмотрите на его зад». Сейчас, пять или шесть лет спустя, Соуп взволнован так же, как и в тот раз, когда столкнулся с ним лицом к лицу. Он стал владельцем прозвища «мелкий раздражающий засранец», и Гоусту придется с этим работать, хотя это все еще несколько унизительно. — Гоуст возьмет командование операцией в Кастовии. У него личный послужной список размером с милю, — Прайса холодный прием не смутил, он просто подходит посмотреть на большой экран на стене, отображающий огромную карту неизвестной местности. — Ты и Газ моя поддержка, и я хочу, чтобы ты помог ему с подготовкой. Соуп переводит взгляд с Гоуста на скамью в конце зала, наполовину заполненную оружием, — там много ножей, — и обратно. Равнодушный пристальный взгляд, направленный на него, даже не дрогнул. — Как прикажете, капитан. — Умница.

⚙⚙⚙

ghost

— Уверен, что не можешь дать мне Газа вместо него? Или Чарли? Прайс даже не отрывается от досье. — Возьмешь кого дают, приятель. — Тогда я предпочту, чтобы никого не давали. На бумаге МакТавиш превосходный солдат. Молодой, может, малость, но тройные рекомендации и его молодежный рекорд, его второе место на полосе подготовки… Ничто из этого не выдает в нем чертовски раздражающего парнишку, конечно, даже то, что он абсолютно во все приносит бодрость и энергию лабрадора. — Он нахрен меня выводит. Конец неподожженной сигары дергается. — Он действительно облажался в чём-то, или ты просто из-за него ноешь? Ты достаточно взрослый, чтобы ладить с другими детьми, Саймон. Что-то острое шаркнуло по спине. Этого он не предполагал. Он надеялся просто наговорить немного дерьма о МакТавише, немного ослабить давление и посмотреть, как Прайс добродушно закатит глаза и вернется к столу с заявками. А теперь ему приходится защищаться. Чувство описать трудно, но оно колет, словно битое стекло, где-то между лопатками, когда он скрещивает руки, опираясь еще больше на край стола. — Он все переоценивает. Я не могу поручить что-то, он, ебать, сразу ко мне бежит. «А ты уверен, Lt, ты мог бы сделать это вместо этого.» Каждый гребаный раз. В последний раз я почти влепил ему подзатыльник. Прайс ржет, ублюдок. — Ему двадцать четыре, Саймон, он учится. Ты можешь продержаться две недели. — Разве Газ не того же возраста? — Дело не в этом, — Прайс наконец-то смотрит на него, быстро постукивая шариковой ручкой по своему большому пальцу. — Я дал тебе Соупа. Я ожидаю, что вы будете работать вместе. Не хочу, чтобы ты превратился в дикого волка-одиночку. Это раздражает. Он головой понимает, видит здравый смысл в словах Прайса. Нахрен ненавидит это, уж точно, но понимает. — Ладно. — Веди себя хорошо. — Да, капитан. Да нахуй это. Ему нужно, чтобы это кончилось. Брови Прайса стремятся к друг другу. — Саймон. Он не закатывает глаза, потому что не ребенок уже, хотя очень хочется. Прайс пытается убедить себя, что не сильно надавил. Не из-за Саймона, ведь знает, как тот может неделями быть на пределе и быть в порядке, но из-за МакТавиша. Его волнует, что на нем оторвутся. — Не обещаю, что не тресну ему, имей в виду, но я постараюсь не треснуть. Голубые радужки глаз Прайса размыты в свете операционной комнаты, но смягчаются немного, когда они встречаются взглядами. — Он хороший парень. Дерзкий немного, знаю, но он впечатлит тебя так же, как впечатлил меня. То ли Саймон слишком стар, то ли Прайс слишком молод, раз эта отцовская штука тронула его. То ли его собственные эмоции подавлены. Но он знает, что ему небезразличен Прайс, а парнишка важен для Прайса, так что приходится стиснуть зубы и отступить. Это не всегда битва, Саймон, он слышит голос Прайса в голове так ясно, будто это сказано сейчас. — Я припомню. И теперь другой, мягкий смех. — Знал, что так и будет.

⚙⚙⚙

soap

Он страдает. Его наконец-то завербовали для чего-то, а дела в Верданске настолько хреновые, что к месту действия путь и близко закрыт. Соуп не создан для этого — ждать и выжидать. Нет, это он может, но только потому что он может это выдержать, а не потому что какие-то другие парни могут это сделать. Он может просто отключить ту часть мозга, которую это беспокоит. Вот показательно: он наблюдает за гребаным доком уже четыре часа и скоро сойдет с ума. Он не в курсе большей части болтовни о прекращении огня, потому что готовится сразу восемь различных операций, и, услышав обо всей подготовке этого, он еще больше хотел застрелиться прямо на месте. Наступает ночь, его нога уже дважды затекла. Наводчика у него нет. Он один. За исключением, наверное, трех охранников в маленькой лодке под ним. Ему приказано провести разведку и, когда сменится охрана, оценить текущее положение с воды. За последние часы под его насестом на стенах тюрьмы проходит по волнам все больше и больше патрулей. Так что сменить позицию придется, — но тут весенняя морская Кастовианская вода, леденющая, и это точно будет еще более худшей перспективой, чем у него есть сейчас. В наушнике раздаются тихие помехи. Это Ласвелл, проверяющая каждый час, и странно волноваться об этом, но сегодня на кону его жизнь. Ничего не поделаешь. — Браво 7-1, — это определенно не Ласвелл. — Как слышно? — Четко, — один из охранников выходит наружу, возится с телефоном, зажигалкой и сигаретами, не в силах удержать все. — Lt, это вы? Должно быть, он, если только из радио капитана Прайса что-то не отвалилось, но Гоуст висит ровно столько, чтобы вопрос оказался тупым. — Да. Ты на позиции? — Сижу на жопе ровно. Что вам нужно? — Север 65 западной долготы. Найди для меня, — впервые за шесть недель они говорят напрямую. Да, он не ждет от Гоуста «как дела», но в этом есть что-то странное. Он через секунду понимает что разговор менее грубый, чем он ожидал. «Для меня» смягчает, Гоуст словно ожидает, что это будет мотивацией для него. Работает, он будет честен, но это совсем не в стиле Гоуста. Сказать — это дело первое, а вот еще и умаслить… — Я должен быть начеку, вы же знаете, — говорит Соуп, даже если осознанно тянется за оптикой, расправив плечи. — Эти трое парней могут развязать следующую Мировую, если я не буду осторожен. — Если это случится, 7-1, то твои действия в эту секунду не будут в чьем-то приоритете. Он отодвигает сошки. — Вы прямо светоч логики, Lt. Скажу, что вы дали мне разрешение, ага? — 7-1. — Ищу, сэр, дайте мне минуту. Им повезло, что Верданск чертовски ровный — с его позиции видно большую часть центра города. Всего лишь предположение — Гоуст не знает точного местоположения, ведь такие вещи не говорят по связи, и он действует от обратного. Он смотрит в общем направлении в сторону госпиталя, и мгновенно видит, почему его попросили взглянуть. — Далековато, но похоже там четверо или пятеро человек. Это сигнальные ракеты? — Ты мне скажи. У меня нет визуального контакта, я координирую. Он проверяет док снова, — тот парень с сигаретами еще возится, — прежде чем вернуться к крыше госпиталя. Здание в километре от него, он не разглядит особо, даже если захочет. — Даже с увеличением видно плохо, но на вертолетной площадке госпиталя наблюдаю пятерых в военной форме, снаряжение разглядеть не могу. Они установили несколько сигнальных ракет по периметру крыши. Не уверен, кому именно они пытаются подать сигнал, но они не спешат. Вот он, его такт. Гоуст имеет привычку брать небольшие паузы на раздумья перед ответом — Соуп подметил это за час работы с этим человеком бок о бок, и в целом это соответствует всей его личности. Расчетливый, размышляющий. — Нет других указателей? — Нет, не вижу. На тепловизоре тоже. — Принято, — очередная пауза. — Твоя цель? Соуп снова поворачивается к винтовке, устраиваясь. — На этой стороне чисто, сэр. Готов выдвигаться, когда придет время. И все-таки, он существо социальное, и даже большой плохой лейтенант Гоуст лучше, чем одиночество еще на целый час. — Жду, что один из них уронит телефон в воду. Он словно учится заново быть человеком после десяти лет комы. Очередная мертвая тишина в эфире. Соуп на секунду думает, что Гоуст просто отключил канал. Справедливо, на самом деле. Но только он начал готовить себя к очередному часу наблюдения, как неожиданно пришел ответ. — Ты еще себя с утра не видел, 7-1. Уверяю, у тебя все еще хуже. Соуп почти смеется, растягивая улыбкой сухие губы. — Вероятно, вы правы, сэр, теперь я думаю об этом. Капитан из-за этого часто подшучивал надо мной. — Собери все свое дерьмо в один носок, — цитирует Гоуст. У него нет той интонации, что сделала бы смешнее. И вообще, Газ там не с командой Гоуста? Он, должно быть, смотрит так, будто лейтенант спятил. Но опять же, Газ был с Прайсом на последнем распределении. Так что он понимает. Наверное. — Да-да, оно самое. Еще пару матюков добавьте для колорита, — он смачивает языком грозящую треснуть нижнюю губу. — Приятно, что не только мне досталось. — Не мне, — приходит ответ, и в нем, — совершенно не очевидно, — присутствует совсем небольшая капля иронии. Он осознает, что думает о Гоусте как об огромном ноже в человеческой форме — твердый, холодный, острый, опасный, так что эта небольшая вспышка юмора совершенно сюрреалистичная. Сложно приписывать эмоции тому, у кого нет лица, честно говоря. Но даже так он не может не зацепиться за это. — Не подумал бы, что вы любимчик учителя, сэр. — Даже близко нет, — отвечает Гоуст, и звучит так, будто он хочет что-то добавить, когда раздается треск помех. — Не хочу прерывать вашу беседу, джентльмены, — говорит Лассвел, и звучит она скорее удивленно, чем раздраженно, — но мы тут работаем. — Да, Наблюдатель. 0-7, конец связи. Снова ни капли интонации. Никакого смущения из-за раскрытия, никаких попыток оправдаться или извиниться. Гоуст холоден, словно лед, но, видимо, начальству нравится эта послушность. Разительно отличается от Прайса в любом случае. Гоуст ушел, так что он извиняется за него. — Простите, Наблюдатель. Начал впадать в разведывательное безумие. Это я уговорил его поболтать со мной. — Недолго еще, — успокаивает она, и ее голос словно теплое похлопывание по плечу. — Держите эфир чистым. Команды начинают выдвигаться. — Да, мэм, — выдыхает он, и располагается на последний этап.

⚙⚙⚙

ghost

Прекращение огня никогда не длится долго, стремно признавать. На плацдарме отчётливо царит враждебная атмосфера, пока все собираются поджать хвост и свалить домой, и появляется так много пялящихся на друг друга людей, словно и правда сбежать стараются. Он решил отпустить Ли, ведь, как бы этот мелкий ублюдок ни был неубедителен в уговорах, когда сбегал поболтать с австралийцем, с которым, вероятно, трахался, — это был последний их шанс побыть вместе в ближайшее время. Он загружает грузовик в одиночку, чувствуя на себе чей-то взгляд последние минут пятнадцать. Когда наблюдатель, наконец, направляется к нему, он не отрывает взгляда от ремня с храповиком. — Если ты идешь попытаться поболтать со мной, то продолжай, приятель. — И не мечтал об этом, — его голос хорош, и он об этом знает. Гоуст по-прежнему не поднимает взгляд. — Значит помоги, — сбоку ему протягивают кейс для оборудования, и он грузит его. — Зачем тогда? Не говори, что снова попытаешься меня завербовать. — Так очевидно? — он наконец поворачивает голову, встречаясь с похожими на его собственные глаза под маской. — Не смотри на меня так разочарованно, Гоуст. — Думал, очевидно, — вторит он, — что я не заинтересован. Он был, может, несколько лет назад, и Мэйс знает это. Но список «следует знать» того, чем он занимался с тех пор очень короткий, и даже если они пересекались на специальных объединенных операциях, Мэйс сейчас с Метико и своими Шакалами. — Ублажи, хотя бы возьми визитку. Подписные очень даже приятные, — конечно, на следующем кейсе лежит черный картонный прямоугольник. Мэйс сам загружает кейс. — Нам всегда нужен кто-то с твоим талантом и опытом. Будет честью снова служить с тобой. Он поднимает визитку и сует ее обратно в жилет Мэйса. — Ты знаешь, — говорит он, держась под пристальным взглядом, — власти Британии считают твоих Шакалов террористической организацией. — Я знаю, что слепо ты в подобное дерьмо не веришь. Гоуст вдыхает глубже. Он искренне не испытывает искушения, отчасти из-за того, насколько близко стоит Мэйс, поощряющий зрительный контакт и повышающий тембр своего голоса до теплого и сладкого. Он не любил манипуляции. — Не верю, но если бы я хотел стать наемником, то уж точно не из-за такого груза. Он видит, как глаза мужчины щурятся в улыбке под серебряной маской. — Не обвиню за попытку. Он с силой кусает щеку изнутри. Если и есть что-то, от чего его тошнить не перестанет, так от тех, кто думает, что он спустит им подобные разговоры, словно он… Стоп, напоминает он самому себе. Это того не стоит. Мэйс и все остальные из них — не стоят. — Полагаю, что нет, — вместо этого говорит он, понимая, что вышло резко и непреклонно. — Я отдыхаю от этого. — Считаю, что я свободен. Увидимся через пару лет, Гоуст? Он не отвечает, но Мэйс и не ждет, знает его. Как только мужчина уходит, Гоуст тянется к своему радио. — Бен, я надеюсь, твое сраное радио включено. Если ты не вернешься в десять, я оставлю тебя здесь. Звук из приемника очень сопутствующий. Ли запыхался. — Бегу, лейтенант. Да, именно так и звучит.

⚙⚙⚙

soap

Хорошо быть дома, пусть и ненадолго (как он надеется). У бюрократии были проебы и похуже. Так им говорят, по крайней мере. Все шестеро вернулись в Стирлинг-Лайнс, пока Прайс имел дело с главой спецназа в Лондоне, игнорируя приказы о карантине. Торн уехал к жене, — удивительно, — ни Гоуст, ни Оттер не проводили много времени с остальными, так что их он не ждал. Чарли ушла заполнять свои отчеты, а Газ что-то сболтнул о «прекрасном отдыхе». И Соуп один, пытается найти, чем бы занять время. Он слишком взвинчен, чтобы спать, слишком переполнен ощущением, что чего-то не хватает. Завалы несезонно апрельского снега помешали ему выйти на пробежку, так что придется довольствоваться бегом в зале. Воткнет наушники с чем-то непонятным и бессмысленным и, может быть, немного возвысится. Или… может и нет. Как только он входит в качалку, то тут же узнает фигуру, которую другие поздние посетители зала обходят стороной. Он узнал только спину, широкую и мощную, с резко очерченной талией. Но раздается низкое, хриплое ворчание, когда этот парень останавливается, чтобы придержать тяжелую грушу и перевести дыхание. — Знаете, — говорит он, и его голос становится выше, чтобы предупредить мужчину о приближении, — Я все думал, не выдумал ли воспоминание, что вы были рыжим, Lt. Не столько рыжим, сколько темно-красно-каштановым, — ржавым? — но этот выпад стоит того, как Гоуст поворачивает голову, и единственный видимый темный глаз смотрит на Соупа с безграничным презрением. На нем не привычная балаклава с капюшоном, а снова обычная маска, как в тот раз, когда они впервые встретились. Широкая линия плеч Гоуста напряжена, пока смотрят друг на друга. Маска достаточно высока, чтобы скрыть детали его лица, даже форму скул, — все, что Соупу видно — это знакомые безразличные темные глаза и прямые, нахмуренные брови. Волосы Гоуста взъерошены и выглядят неряшливо, немного блестя от пота. Но это все еще не дает и капли информации о внешности мужчины. — Полагаю, ты выиграл пари. В самом деле, выиграл. Оттер должен ему двадцать фунтов. — Не говорите остальным. Хочу, чтобы это было сюрпризом. Гоуст закатывает глаза и поворачивается обратно к груше, и Соуп пристраивается позади нее словно тень, придерживая ее предплечьями. — Не буду. Он задается вопросом, а не кипит ли Гоуст. На нем лонгслив, маска, уходящая под воротник, джоггеры. Единственная не покрытая кожа — глаза, лоб и кончики пальцев, выглядывающие из-под перчаток. — Договориться порой трудно, — он замечает, что на правом виске Гоуста редит линию волос блеклый шрам. По какой-то причине он чует, что увидел что-то глубоко личное, потому и спешит отвести взгляд. Удары по груше отдают в руки, и он сжимает зубы, чтобы не стучали. — Слышал, — отзывается он. — Не знаю, что бы я делал, если бы спортзал заперли. Гоуст бьет комбинацией из пяти ударов, заканчивая локтевым в середину снаряда. — Думаю, тебе нужно держаться от меня подальше. — Мы рядом в самолете сидели, думаю, упустили момент, если хотели что-то передать друг другу. Следующие пять ударов еще более жесткие и достаточно сильные, чтобы немного вывести его из равновесия. Пульс учащается от рефлекторной реакции на жестокость. — Технически, мы могли бы быть семьей, Lt. — Снова этот невозмутимый взгляд из-за края снаряда. — Неужели я не счастливчик? Гоуст бьет, как гребаный таран — прямо бьет, и груша врезается в грудь Соупа. И это человек, который весь полет на самолете молча, почти неподвижно читал книгу — это разворот на сто восемьдесят. — Чего? У Соупа возникает не дающая покоя мысль, одна из тех самых идей, которые перекрывают вообще все мысли. — Вы надолго тут? Гоуст резко хмурит брови. — Может быть. А что? — Хотите спарринг? — не то что бы он хочет быть избитым, — о, этого он не хочет, и нет сомнений, что Гоуст его уложит и глазом не моргнет, — но смотря на то, как Гоуст наносит удары… Соупу хочется подраться. Подвигаться, все равно он всегда предпочитал реального соперника песчаной сумке. Веселее, когда есть ответные удары. Гоуст останавливается, придерживая снаряд рукой. Плечи его поднимаются и падают от быстрого, глубокого дыхания, и его пристальный взгляд замирает на лице Соупа. Между ними повисает долгое молчание, прерываемое только ритмичными шагами на беговой дорожке где-то над ними. — Ладно, давай, — наконец-то говорит Гоуст, поворачиваясь за бутылкой с водой. — Не плачь, когда проиграешь. — Самонадеянно, Lt, — он не сдерживает усмешки, даже когда Гоуст проходит мимо, подтягивая перчатки, и следует за ним. — Может, мне нравится наказание. Флирт в словах проскакивает без какой-либо задней мысли. И он испытывает облегчение, когда Гоуст просто закатывает глаза. — Тебе же лучше, верно? — в пустой зоне в углу лежат двухслойные маты с парой тренировочных лап, сваленные на пол у стены. Он снимает собственную маску, запихивая ее в худи, и бросает рядом со вторым ковриком, наблюдая как следом приземляется вода Гоуста. Когда он оборачивается, мужчина скрещивает руки, расставив ноги. Во рту пересыхает вопреки его воле. Господи, Гоуст огромный. Обычно он большую часть своей фигуры скрывает под слоями одежды, но сейчас, когда Соуп стоит прямо перед ним, хорошо виден рельеф плеч и бедер. Гоуст высок, но не прямо гигант. Просто массивный. И в добавок к этой ледяной ауре — довольно несправедливым кажется факт, что большинство людей не так горячи даже с открытыми лицами. Соуп на секунду думает, а не было ли ошибкой просить о спарринге. — Помочь, МакТавиш? — подначивает Гоуст. — Одна просьба, сэр, — он делает несколько шагов назад, оказываясь вне досягаемости. Одна бровь Гоуста взмывает вверх. — Только пополам не разломите. У меня ж есть гордость. Что-то стало со взглядом Гоуста. Бровь дернулась едва, заострился сам взгляд. Совсем немного наклоняет голову. — Не могу этого обещать. В его словах снова едва уловимая сухость, как при том разговоре в Кастовии. — Не можете или не хотите? — он ухмыляется, знает. Но удержаться не может. — Выбери то, что больше по душе твоей гордости, — Гоуст намеренно делает шаг, врываясь в пределы досягаемости Соупа. — Правила стандартные? — Без ударов в член, лицо, без укусов? — Если я позволю тебе меня укусить, то, блять, заслужу это, — гаркает Гоуст, задирая подбородок. — Как тебе удобно, сержант. Это значит ты первый, приглашение ткнуть Соупа лицом в мат. Что, на самом деле, не самое худшее из того, что могло бы случиться… Да, в самом деле. Он знает, что делает. Он делает выпад, сильно ударяя Гоуста и вжимаясь плечом в его грудную клетку. Слышно тяжелый, жесткий замах, который сразу же обрушивается на его плечи и спину, снизу же на него надвигается колено, но он хватает его, дергает вниз и падает в бок, заставляя их обоих рухнуть. На земле у Гоуста нет преимущества в росте, и падают они удачно, чтобы Соуп обвил ногами талию и бедра Гоуста, накрепко скрестив лодыжки под его коленями. Опасно, но немного грязных приемов правилами не запрещено — он уклоняется от удара локтем в висок и обхватывает руками чужое плечо, удерживая руку в чрезмерно вытянутом положении. Он может лежать на спине, прилипнув как банный лист. Избежал смерти буквально в паре миллиметров, но не проиграл непосредственно. Соуп не проигрывает, пока Гоусту не удается ногой пихнуть его в сторону и перевернуть их с огромной силой. Теперь его левая рука между грудью Гоуста и полом, и он полагается на инерцию, чтобы оттолкнуть их в сторону, из-за чего плечо Гоуста врезается в грудь Соупа, выбивая из него весь воздух. Соуп не отпускает, ведь требуется нечто большее, чтобы столкнуть кого-то с такой же боевой подготовкой, как у него, но все же это достаточно сильно смещает его с защищенной позиции у спины и бока Гоуста, а затем свободная рука — как железный прут поперек горла, давящий комбинированной силой веса Гоуста и его собственной хватки. Между ними жалкие миллиметры, кроме тех мест, где они и так прижаты друг к другу до предела, и он слышит хриплое дыхание Гоуста под ухом, когда тот сильнее нажимает, сдавливая горло Соупа. Печальное покушение на его личную жизнь, ведь это самая горячая вещь, которая с Соупом случалась за последние годы. Он держится две-три секунды перед тем, как расслабить руки, иначе он задушил бы самого себя. И очень усиленно думает о самых несексуальных вещах, когда Гоуст садится на его бедра и долго не отпускает. — Почти, — хрипит Гоуст, слегка задыхаясь. Он, наконец, перестает давить на горло Соупа, вместо этого откидываясь назад. — Тебе нужно лучше держать равновесие. — Обычно все лучше. Не буду оправдываться, — соглашается он, тяжело дыша и все еще пытаясь отдышаться. — Сложно ухватить вас. В момент Гоуст перекатывается на пятки и поднимается. И это удивительно грациозно и невесомо для такого мощного парня. — Звучит жутко, как оправдание для меня, МакТавиш. Соуп устремляет взгляд в потолок. Адреналин заполонил его кровь, заставляя сердце зайтись в бешеном ритме. — Все вы выдумываете, сэр. От мужчины слышится единственное — безразличное «Ха». — Верно. И это все, что ты можешь? Соуп делает вдох, поднимает ноги и в пинке возвращается в положение стоя. Как там фраза звучит — бей, блядствуй, беги? — И близко нет, — последний вариант Соуп не рассматривает. Он сосредоточен, напряжен словно лезвие ножа. Может, Гоуст и обвинил его в плохом балансе, но и сам проявил слабость. — Ну же. Когда один из этих ударов молотом обрушивается на него без преграды в виде мешка с песком, его мозг, о черт, ненадолго отключается, но этого недостаточно, чтобы поколебать его нервы, и он блокирует удар предплечьем со стороны, уклоняется от двух других, получая удар ногой в колено за свои проебы. Он матерится, — неосознанно, из него вылетает что-то вроде «блять», — изворачивается и пробирается сквозь защиту Гоуста. Гоуст снова повторяется — его движения прерываются, а верхняя часть тела откидывается назад, чтобы инстинктивно сохранить свое пространство, и это означает, что он не так сосредоточен на нижней части тела. Это дает Соупу возможность убрать ближайшую ногу. И трудно не почувствовать прилив дофамина. Менее полезным является то, что даже когда он падает, Гоуст использует этот импульс, чтобы вырвать свою руку из-под контроля Соупа, и сила удара швыряет его на колени. Зубы стучат от удара, он смотрит прямо перед собой и рефлекторно берет контроль в свои руки. Теперь они поменялись местами: он сидит на Гоусте, одну ногу перекинув через правое его плечо, а второе примостив под левым. Не такая уж и устойчивая позиция, но для Гоуста она еще хуже без хорошей точки опоры и с одной ногой, неловко поджатой под него. Соуп обхватил обеими руками его левое запястье, сильно впиваясь кончиками пальцев в… кожу. О. Рукав Гоуста задрался. Соуп впился в кусок черно-серой татуировки. Неожиданно. Они оба замирают, принимая эту точку зрения Соупа, и когда он взгляд опускает, в темных глазах появляется что-то безумно острое, направленное на него. Он слегка ослабляет хватку, ровно настолько, чтобы не пустить кровь, но чувствовать громоподобное биение пульса Гоуста сквозь кожу. Странно думать о Гоусте как о человеке, у которого и кровь имеется — даже если под отметинами на коже проявилась краснота. — Лучше, — голос Гоуста звучит еще более хреново, чем обычно. Его грудь тяжело вздымается и опускается. — Вы могли вырваться, — говорит он, чувствуя правую руку Гоуста на своем бедре, как предупреждение, — но этого недостаточно, чтобы не схватить нож или пулю. Он поджимает ногу в подтверждение слов, чувствуя, как хватка становится болезненной. Приходится вернуться к несексуальным вещам, ведь боль, положение, приглушенный вздох Гоуста и бешеное сердцебиение грозят ударить прямо в член. — Давай подниматься, и без обид. Как только он отпускает запястье Гоуста, рука ложится прямо ему на грудь и отталкивает, но гордость его немного спасается тем, что Гоусту явно придется взять себя в руки, прежде чем он встанет на этот раз. — Делаю, что должно, сэр, — отвечает Соуп, садясь. Гоуст идет за водой, так что он полагает, что они закончили, но рукав тот не опустил. Единственное, что он может рассмотреть на тату — оскаленную клыкастую пасть на внутренней стороне запястья, когда Гоуст… наклоняется за бутылкой. Господи. С той встречи много воды утекло, но задница Гоуста все еще мирового класса. — Ага, — нараспев произносит мужчина, даже не подозревая, как охуенно хорошо он сейчас выглядит. Как же жесток Господь в своем творении. Соупу приходится собрать все свое самообладание, чтобы отвести взгляд. — Вы что, на пять дюймов выше? Тактика с коротышками работает, — он поднимается, встряхивая затекшие ноги. И просто физически не может закрыть рот. — Не любите хорошенько поваляться перед сном, Lt? — Мечтай, — коротко и сухо, и даже не видя лица Гоуста, Соуп понял, что разозлил его. Сделать несложно, он знает, но по крайней мере, Гоуст за это не цепляется. — Я закончил. — Спокойной ночи, сэр. Соуп не ожидает, что Гоуст стянет маску в общественном месте, но вслед смотрит. Увы, только напряженная линия широких плеч, исчезающих в проеме. Теперь надо погонять железо, ведь он слишком взвинчен, чтобы идти спать.