paper parachute

ноябрь 8, декабрь 16

soap

Офицер полковой медслужбы приходит в гребаный ужас, когда видит руку Соупа. Он слушает историю с выражением восторженного ужаса на лице, и, когда заканчивает, на серьезном основании спрашивает, а не издеваются ли над ним. — Нет, сэр, — говорит Соуп, и не может не смеяться. — Не будете докладывать ведь, да? Докладывать капитан Эванс не хочет, даже если всерьез думает об этом несколько секунд. Вместо этого он снимает швы, накладывает их заново, выписывает ему еще больше антибиотиков и просит «прекратить, блять, заниматься тем, чем он занимается в последние несколько дней». Думай о нежном физиотерапевте, МакТавиш, он тебя наругает, а потом надерет задницу. Честно, он надеялся, что уж в Стирлинг Лайнс в него не будут стрелять. Он полагает, что об этом и речи быть не может, ведь нет миссии, которую он обязан завершить. Он и не думал о швах, когда Хассан собирался убить тридцать тысяч человек. Возможно, и сексом на грани насилия заниматься не стоило, но в тот момент это казалось таким же важным, как и ракета. Гоуста он не видел с тех пор, как два дня назад они вернулись. Теперь думает, стоит ли из-за этого беспокоиться. Было несколько сообщений, сухих вопросов по поводу событий в Лас-Алмасе, так что, скорее всего, Гоуст по уши в отчетах и бумажной волоките, но он не уверен, что в этом нет ничего особенного. Соуп давить не хочет, вот в чем дело. Он уже подобрался ближе, чем Гоуст, как он думал, хотел ему позволить. Границы высотой в милю, покрытые колючей проволокой, и он их пересек всего за несколько часов, не порезавшись в клочья. Он бы хотел пересечь снова, конечно, но не напролом. Пару дней подождет и потом, возможно, посмотрит, знает ли кто-то из эскадрильи А, где находится каморка Гоуста. А до того момента он будет занят, будет полезным, потратит чертову уйму денег на новые бронежилетные вставки, потому что старые вот-вот развалятся, а LBX ему раздолбали еще в Чикаго. Он покупает shellback, потому что о своем «баньши» Газ отзывался, как о собственном дитя. Он думал, чтобы тоже купить firstspear, но он оказался чертовски дорогим, даже если он и знал, что spear хорош, когда держал в руках Гоустов. Заканчивается все, когда он поддается давлению четырех стен и снова идет в зал. Нижняя часть тела и левая рука в порядке, так что он разминается и расслабляется в жиме ногами, правую руку прижав к груди, а левой листая что-то в телефоне. Он не уверен, сколько времени прошло между стартом и осознанием, что меньше чем в шести футах от него стоит наблюдатель. Обратная сторона тех, кто прочно засел в вашей голове — они могут использовать это против вас, подкрасться и напугать до чертиков в неподходящий момент, даже если самым зловещим является то, как они ждут, пока вы закончите с тренажером. Он неловко вытаскивает наушники. — Смена обстановки, да? — спрашивает Гоуст. На нем обычная черная одноразовая маска, такая объемная, из двух частей. Соуп специально подчеркивает это, ведь шея Гоуста не скрыта, бледная кожа все еще слегка усеяна метками. Он может увидеть самый-самый край фиолетового следа от укуса, который он оставил там, где шея встречается с плечом. — Если ты там смотришь Нетфликс, то я надеру тебе зад. Угроза, точно, думает он, беззаботная такая, так что показывает Гоусту экран телефона. — Хуже. Твиттер. — Господи. Я передумал, продолжай. Он все равно садится и опускает ноги на пол. — Уходишь? — похоже на то, его воротник темнеет, окольцованный влагой, толстовка комом сгребена в руку. Рукава Гоуста сегодня закатаны наверх. — Позволишь проводить тебя? Не уверен, что, кроме факта, что два дня были гребаной вечностью, заставляет его спросить это. От него не укрывается, как напрягается в миг Гоуст, но на деле лишь говорит: — Ладно, — и он вскакивает. Чуть не спотыкается о подножку тренажера, но подбирается и подходит. Они выходят из зала — довольно тепло для ноября, так что Соуп не утруждается и перекидывает толстовку через плечо. — Как твое плечо? — Порядок. Не беспокоит, если не тревожить. Бывало и хуже. Гоуст искоса бросает на него взгляд. — Правда? Окей, возможно, не с точки зрения сопутствующего опыта, но… — Ага, вот это, — он щелкает по подбородку, чувствуя углубление под подушечкой пальца даже за это короткое прикосновение. — Тогда прямо до кости пробило. Тишина, пока они идут вниз по дороге. — Как? Он не в первый раз надеется, что это была история получше, чем на самом деле. — Получил удар по лицу, играя в футбол. У него были эти дурацкие шипованные astroturf, концы у этих штук пиздец острые. Гоуст позади него фыркает и качает головой. — Верю. — Это было умышленно, если это тебе поможет, я не бросался ему в ноги просто так, — жмет он плечами. — Большинство моих шрамов — крошки вроде этого. Ладно, не крошки, думаю, тогда они беспокоились, что мое лицо нахрен будет испорчено, но ты понял, о чем я. — Мхм, — Гоуст надевает худи, и Соуп старается наблюдать за задранными рукавами как можно незаметнее. — Откуда тот, что на запястье? Он моргает, поднимая левую руку, чтобы посмотреть на упомянутый шрам. Он на запястье лишь частично, скорее на предплечье, но… — Этот? — он не понимает, почему этот вызвал интерес. Он неровный, края аккуратно прилегают друг к другу, но изогнуты в виде беспорядочного набора дуг. — Разбитое стекло. Мосу́л. Выглядит хуже, чем было. Капюшон Гоуста накинут, отбрасывая на его глаза тень, когда они сворачивают на дорогу к казармам. — Падение? — Я бы сказал, подножка, — отвечает он, и слышит тихий смешок. — Поверить не могу. Ты считаешь меня некомпетентным. — Считаю, что у тебя талант получать ранения, — парирует Гоуст, и Соуп не может сказать, что это несправедливо, не с тем количеством раз, когда его наказывали за то время, пока Гоуст знает его. — Ты проклят, Джонни, или действительно невезуч? — Раз уж ты думаешь об этом, — говорит Соуп, — то повезло, что ни одно из них не было серьезным. Гоуст качает головой, идет к рядам казарм эскадрильи А. — Не неси херню. Он смеется и ускоряет шаг, чтобы не отставать. — Я что, не могу быть оптимистом? — Ты не можешь нести херню, — снова говорит Гоуст сухим тоном. Он открывает дверь, придерживает ее. — Содрогаюсь от мысли, что ты скажешь о ранении на руке. — Думаю, скажу, что очень рад, что не в лицо, — возражает Соуп. От него не ускользает, как Гоуст закатывает глаза, когда проходит мимо и поднимается по лестнице. — Да ладно, мистер серьезность, а что насчет тебя? — Что насчет меня? — Гоуст преодолевает лестницу, перешагивая через две ступеньки сразу, длинноногий ублюдок, и Соупу приходится перейти на бег трусцой, чтобы не отставать. — У тебя много шрамов, и я уверен, что ты не цепляешься за то, что они могли тебя убить. Он видел их, видел почти все. Знает, что на левом бедре длинный и прямой, знает, что на задней стороне ляжки выпуклая звезда от пули, что еще дюжины покрывают все его тело. Они, вероятно, имеют Историю с большой буквы наравне с ревностно охраняемыми секретами, так что вместо чего-либо еще он постукивает костяшками по задней стороне левой руки Гоуста, видя, как брови сводятся вместе, когда Гоуст поворачивается. — Вот этот, около локтя, держу пари, ты тоже упал с чего-то. Разглядеть его трудно, ведь он прорезан поперек носовой части ухмыляющейся бомбы времен Второй мировой, но небольшой выступ, нарушающий чернильные линии, позволяет заметить его. Он хорошо видит его, когда Гоуст отпирает, открывает дверь в свою каморку и входит внутрь. И затем Гоуст останавливается, смотрит на него с другой стороны порога. — Ты зайдешь или нет? — спрашивает Гоуст, и это очень тонкий вызов. Он мог сказать «нет», и это, должно быть, не приблизило бы Гоуста к нему, но Соуп мгновенно понимает, что не хочет этого. Это Гоуст приглашает его в свою обитель. От этой мысли в груди вспыхивает что-то светлое, жизнерадостное. — Не откажусь, — говорит он и ступает в комнату. На столе будто взорвалась чертова бомба: бумаги сложены в стопки и раскиданы под лампой, но в остальном в комнате так же безупречно, как он и ожидал. — Ты вообще ел, или у тебя режим «работа — сон — кардиотренировки»? — Я завтракал, — отвечает Гоуст, снимая кроссовки, стягивая толстовку и бросая ее на стул около стола. — Это было случайно, кстати. Звено цепи. Он на мгновение сконфужен, прежде чем понимает в чем дело. Шрам. — Либо эта хрень была твоей самой первой татуировкой, либо случайной тату, которую ты набил уже во взрослом возрасте. Не уверен, что хуже, — глаза переходят к нему, затем смотрят так, и это заставляет его засмеяться. — Определенно, это одна из случайных, да? Действительно долгое ожидание, пока Гоуст садится на край кровати. — Она была началом, да, — признается он, бросая на татуировку взгляд, и закатывает глаза снова, когда Соуп торжествующе лающе ржет. — Многие из них из очень ранней юности. — Могу сказать, — дразнится он, подходя ближе, — все эти черепа и все такое. Очень фирменно, если не больше. — Отъебись, — без яда говорит Гоуст. — Не тебе судить. Глаза Гоуста уставились на правое предплечье Соупа, на его экскалибур, но когда стреляют обратно в его лицо, в них какой-то отблеск. Игривый. Снова глубоко в груди этот гребаный трепет. — Мне нравятся твои черепушки, честно. Без осознанной мысли его ноги приводят его прямо к Гоусту, в его личное пространство, и он не уверен, что они оба творят прямо сейчас. Подколы от накала сексуального напряжения не пострадали; быть наедине с Гоустом, наедине, со снова бегущим вверх и вниз по позвоночнику электрическим чувством. Он не перестал испытывать влечение к этому мужчине. Не перестал хотеть быть с ним, знать его. Каждый все более глубокий взгляд, который он дарил ему, увлекает еще дальше, и не новые ощущения ведут его — это как притяжение, что-то правильное, и то, как кристаллизируется в голове мысль, заставляет его словно словить сердечный приступ. — Позволь рассмотреть как следует, — просит он. Он тянет правую руку ладонью вверх, и Гоуст переводит взгляд с нее на лицо на мгновение. Не нервно, но настороженно и неуверенно он вкладывает свою руку в руку Соупа. Он позволяет Соупу вытянуть руку, поднести татуированное предплечье к свету со стола, осторожно повернуть его. Он лишь слегка вздрагивает, когда Соуп прикасается пальцем к скелету с топором на бицепсе, рядом с внутренней стороной локтя. — Этот парень очень крут, — говорит Соуп, кончиком пальца проводя по древку топора. Под чернилами на коже есть красное пятно — не шрам, может, царапина или синяк. Кожа теплая, гладкая, почти мягкая. Странно использовать такое описание в отношении Гоуста, но оно правдиво. — Похоже, с ним было бы весело на вечеринках. Гоуст усмехается, отворачивается. Свободной рукой стягивает резинки маски и отбрасывает ее на кровать. — Приходит со своим бильярдным кием. — Именно, — усмехается Соуп. Лицо Гоуста видно только в профиль, но на его губах очень-очень легкая улыбка. — Другим концом может открыть все бутылки bevvy. Эта штука как швейцарский армейский нож. Следует начать звать его Вик. Это заставляет Гоуста засмеяться и наклонить голову еще немного в попытке это скрыть, и Соуп не может удержаться — тянет руку осторожно к челюсти Гоуста, чтобы повернуть его лицо к себе. Улыбка мгновенно исчезает. Гоуст позволяет, губы его приоткрываются, а глаза смотрят в сторону, пока длится момент, когда они оба ничего не говорят. Когда говорят, снова возникает неопределённость. Это выражение совершенно Гоусту не подходит, словно он ожидает, что произойдет что-то ужасное, но… Он же действительно потрясающий, не так ли? Саймон Райли, то есть. Человек под маской Гоуста, со свирепым интеллектом и грацией под грудой мышц. Темные, проницательные глаза встречаются с его собственными, отражая теплый свет настольной лампы, их столкновение нерушимое. Соуп делает крохотный шаг вперед. Жмет колено в матрас. — Джонни, — говорит Саймон очень тихо. Почти предупреждение. Он не говорит обдумай хорошо то, что собираешься сделать, но подразумевает это. Я не игрушка. Дело в том, что думать он об этом не хочет. Перед притяжением устоять совершенно невозможно. Магниты же о действиях своих не задумываются, так мир работает. Поэтому он поднимает вторую голень, забирается на колени Гоуста и целует его. Не жесткий, не грубый — скорее медленный и осторожный поцелуй начинается легко с возможностью отступить, где каждое если хочешь остановить меня, то останови вливается в их губы. Он не играет. Рука Гоуста, которая все еще не находится в руке Соупа, скользит вверх по его бедру, чтобы сбалансировать, уравновесить их, чтобы Соуп лучше примостился на его коленях. Его дыхание вырывается тихими вздохами. Глаза закрываются. Соуп возвращает руку обратно в его волосы и углубляет поцелуй. — Я хочу этого, — шепчет он прямо в губы, так красиво приоткрытые для него. — Тебя хочу, я серьезно. — Бог к тебе благосклонен, Джонни, — приходит ответ, дрожащий и мягкий. — Даже не представляю почему.

⚙⚙⚙

ghost

— Так что мы разошлись с полным стандартом. Не хочу, чтобы мы разворачивались и выпрашивали у Фары припасы, это чертовски стремно. — Понял тебя, приятель, — не часто Газ просит об одолжении, и не похоже, что недоволен этим. Иногда оказываешься в затруднительном положении, не имея под рукой нужного, это действительно так. — Все под замком, ага? — Ага. Черт, нет, на самом деле, запасные вставки у меня в комнате, — на другом конце линии слышно вдох, а затем затишье, пока оба думают. — И нет никого, кто мог бы тебя пустить, да? Никого, да, потому что вся остальная эскадрилья Газа на заданиях, но способ обойти есть. — У тебя средние, да? Примерно? Пауза. — Да..? — Позаимствуй у Соупа. Он купил такие же несколько недель назад. Не гарантирую, что он не выложит все как полный псих, но, скорее всего, именно так и будет. Начинает казаться, что у всей 141-й есть общая часть снаряжения. Люди начнут думать, что их спонсируют. Газ издает задумчивый звук. — Если он не против, то сработает. Хочешь, чтобы я написал ему и спросил, или… — Не нужно, — он пересекает комнату, открывает шкаф, чувствуя взгляд на своей спине. — Я позабочусь, чтобы все доставили в вашу зону выгрузки. Тысяча двести? — Ага. Спасибо, Гоуст. Я в долгу. — Забудь. Скоро увидимся, — он сбрасывает вызов, засовывает телефон в набедренный карман. — Газу нужны твои вставки для бронежилета. Думаю, свои он оставил в штатах. — Не могу поверить, ты уже одалживаешь мои вещи, — беззлобная, наигранная жалоба. — Ладно. Ты займешься ими? — И еще парой дел. Нужно сделать их, — он выуживает вставки из шкафа, разворачивается. — Ты вообще планируешь сегодня одеваться? Не то что бы он жаловался. Джонни все еще в постели, помятый, ухмыляющийся, великолепный, лежит обнаженный под простыней. Его шея и плечи покрыты следами укусов, розовеющих на фоне смуглой кожи. Чертовски прекрасен. — Возможно. Сегодня регби, — он легонько прокручивает ленту в телефоне все еще растянувшись поперек матраса. — Ты видел эту штуку со взрывающимся аквариумом? — Угу. В ближайшие несколько дней в отеле будет рыба на ужин. — У тебя дар видеть во всем положительные стороны, Сай, — телефон отбрасывается в сторону, когда Джонни приподнимается на локте. — Иди сюда. Он роняет вставки и подчиняется, наклоняясь над кроватью и позволяя руке обхватить его шею и наклонить еще ниже. От поцелуя, медленного, сладкого и тающего на губах, заканчивается воздух, а в животе снова появляются бабочки. До сих пор. Более, чем месяц спустя. Ему бы голову проверить. — Во сколько вернешься? Около двух? — спрашивает Джонни после того, как наконец-то позволяет ему вздохнуть. — Думаю, да, — отвечает он. — А что? Рука с затылка перемещается на щеку. Теплая мозолистая подушечка большого пальца касается места прямо под глазом. — Просто хотел узнать. Как бы я ни хотел остаться до этого времени, это будет слишком. — Лентяй чертов, — шепчет он, толкая Джонни, когда тот выпрямляется. — Веди себя хорошо, пока я не вернусь. —Есть, сэр, — приходит игривый ответ, когда он снова поднимает вставки, несет их двери и останавливается, чтобы надеть маску. — Рули осторожно. Не хочу слышать, что ты переехал еще и парней из RAF как лежачий полицейский. — Зависит от того, встанут они на пути или нет, — из комнаты он выскальзывает так тихо, как только может. — Скоро вернусь, Джонни. — Жду, Саймон — тепло, мило, ласково, и когда он захлопывает дверь, делает вздох, чтобы успокоиться от того, что перехватило дыхание. Он все еще не привык. И, может, не привыкнет. Это не значит, что Саймону продолжать слышать это не хочется.