paper parachute

Ноябрь 5, 22:00

ghost

Это худшее, что вообще могло прийти в его голову, но точка невозврата уже преодолена. Здравый смысл выбило напрочь неудержимой силой. Не то что бы он вообще не соображает. Внизу они управились довольно быстро. Сотрудница за стойкой определенно точно знала, что они что-то замышляют — слишком уж красноречив был ее взгляд. И в ту же секунду, как ключ-карта покидает замок, его тянут внутрь за шлевки джинс и снова вжимают в стену. Молния его куртки подвергается ярому насилию, язычок стремится по ней вниз с такой силой, что почти рвет ее, и тут же под полами оказываются руки, скользящие по груди, бокам, скользящие под подол толстовки. Затылок тяжело встречается со стеной. Лимбическая система поражена возбуждением — тревога и отчаянное, совершенно опьяняющее желание тянут его в тысячи сторон. Комната все еще темна. Неизвестна. — Девчуля с ресепшена точно думает, что один из нас заплатил за это, — Джонни почти хихикает, жмется ближе. Его прикосновения чертовски жадные, блуждающие по всему телу, требовательные, берущие свое. — Сколько с меня? Это заставляет его коротко рассмеяться, но из-за ударившей в голову крови смех выходит дрожащим, странным и ошеломленным. — Я что, проститутка? — после поездки на такси маску он не снял, — спасибо, пост-ковидный мир, что это выглядит совершенно обыденно, — и теперь он чувствует, что задыхается из-за нее. Нет, дышать может, но он хочет снова эти губы на своих, хочет… Рука сильно хватает за задницу, дергает бедра вперед, выбивая из него вздох, и он цепляется крепко пальцами за куртку на спине Джонни. — Разве нет? — другая рука касается кожи, скользит по бедру, пальцем чертит линию вдоль рельефного шрама. — Кажется, это тебя очень даже заводит. Или это нож на поясе, Lt? Игривое ранговое прозвище немного коробит, заставляет ту офицерскую ответственную часть мозга съежиться. Господи, это же буквально «использование сексуального преимущества над подчиненным». Старушка Лиз в гробу вертится. — Как насчет того, чтобы выяснить это? — вместо чего-то разумного произносит он. Господи Боже блять. Звучит игриво, совсем как у Джонни. Тот только усмехается, притягивает его еще ближе, и когда его, Гоуста, эрекция вжимается в молнию джинс, а после и в бедро Соупа, воздух резко заканчивается. — Это все мне? О, не стоило. Рождество только в следующем месяце. И затем этот мелкий ублюдок прижимает их к друг другу еще сильнее, перенося свой вес вперед. Гоуст дрожит. — Заткнись нахер и сделай уже что-то, — выдыхает он. Похоть кружит голову, накатывает вялость и глушит разум, когда его тащат к кровати. Он мог, должен был сопротивляться, не должен был поддаваться желанию быть поглощенным. Ему нужно думать о завтрашнем дне, о каждом последующем… Он не трахается с теми, кого знает. Это табу. Если люди не смогут связать Саймона Райли и Гоуста, значит, риск минимален — если они не могут уйти от знакомства или чего-то такого к знанию его как человека, значит, нет уязвимости. Он может затеряться в обычной толпе и глазом не моргнуть, но вот показать лицо Джонни, Газу и парням Варгаса — это был чертов прыжок с обрыва покруче того, что был в Лас-Алмасе. Цеплять парней, которые не знают, кто он такой, которые никогда не узнают, кто он такой — это нормально. Он может получить от них то, что хочет, и все, что они получат в конце — история для следующей пьянки. Подцепил большого парня, и он хотел, чтобы я грязно выебал его, и ничего более. У них не будет и шанса использовать что-то против него. Он выныривает из собственных мыслей словно за глотком воздуха на поверхность воды, когда его спина врезается в матрас. Джонни осторожно скользит между его бедер, наклоняется и поднимает маску ровно настолько, чтобы грубо поцеловать так, чтобы на языке был вкус крови. — Ты так, блять, великолепен, — шепчет Джонни рядом с челюстью, прикусывает горло. И смеется над тем, как из-за этого его бедра дергаются вверх. Одна из рук грубо поднимает подол его верха, подставляя кожу под теплое, настойчивое прикосновение, скользящее по животу. — Господи, блять, только посмотри на себя. Снова вспышка инстинкта в крови, неприятие того, что его исследуют, но вот это чувство у основания позвоночника, вязкое и огненное… — Если ты тут только, чтобы смотреть… — руки в защитном жесте сжимаются на локте и бедре Джонни. Кровь стучит в ушах, прикосновение к коже чертовски приятное, между ног обжигающее давление, упирающееся прямо в его задницу через слои ткани. Это вызывает в его съежившемся мозгу темное желание скандировать возьми меня, возьми меня. — Не великолепен, уж поверь. Весь верх его одежды, — подол куртки, толстовки, майки, — резко тянут наверх, и он поднимает руки, чтобы сняли это без напряжения раненого плеча. Ком одежды тащит за собой маску, и он вцепляется в нее до того, как ее окончательно снесет этой волной. Сжимает в кулаке крепко и отворачивается, когда Джонни наклоняется. Из-за плотных штор царит полный мрак, но контраст между его кожей и стремным синяком все еще разительный, судя по всему. И именно синяк привлекает внимание горячего рта, прижимающегося к его ключице, оставляющего следы и языком лижущего вниз. Для чего-то настолько обычного это кажется преступлением, сексуализацией чего-то такого, что было близко к причинению реального вреда. Он покачивает бедрами, чтобы добиться большей стимуляции зажатого тканью джинс члена, проходясь по эрекции Джонни, давящей сзади. Он никогда не чувствовал себя настолько чертовски подавленным будучи еще и обнаженным. — Нетерпеливый, — приходит на выдохе шепот, — так сильно хочешь этого? Выеби меня, умоляет этот низменный инстинкт. — Могу и не хотеть, если затянешь. — Я думал, ты терпелив, — усмехается Джонни, целуя его все выше в шею. Ощущения чертовски фантастические, и он не может сдержать руку, что тянется снова к дряному ирокезу и сгребает его пальцами. Этого оказывается достаточно для правильного захвата, хорошего рывка, и это доставляет абсолютное блаженство, когда Джонни шипит и кусает его прямо под челюстью. — Думал, что из нас двоих ты хороший мальчик. «Хороший мальчик», сказанное таким тоном, творит с его сознанием что-то странное, размывая его, ведь это абсолютно точно насмешка. А может и правда. Он совершенно обескуражен этим болтливым плохим мальчиком, испорчен и извращен. — Сильнее, — вместо всего этого выдыхает он, — блять, Джонни, ну же. И это срабатывает как чертов приворот, потому что рука чужая жестко вклинивается меж их тел, скользя прямо к члену и сжимаясь, пока зубы погружаются в его верхнюю трапециевидную, кажется, до крови. Чертовски сильно смущает звук, который вырывается из него — подобие скулежа, — но ему почти все равно. Ощущения всепоглощающе жаркие и отчаянные. — Хочешь, чтобы я выебал тебя, да? — Ох. Это опасно. Блядски опасно. Этот голос, хриплая восторженная усмешка прямо около его уха. — Хочешь, да? Чтобы я тебя подчинил и сломал. Да, да, блять, да. — Нет, — выдыхает он, но для грубого поцелуя, накрывшего его, губы открывает. — У тебя нет и шанса сделать это должным образом. Рука на джинсах расстегивает пуговицу, тянет собачку вниз. — Нет? Значит ты очень хочешь дерьмово провести время, — на мгновение весь мир сужается до руки, скользящей в его боксеры, горячей кожи, касающейся его, и удовольствие разом обрушивается на тело взрывной волной. — Спорю, что тебе нравится грубо. На коленях, сзади. Нравится. Чертовски нравится. — Джонни, — тяжело выдыхает он, потому что рука медленно прокручивается вокруг его члена, сжимая едва ли до боли. — Захлопнись нахуй. Он не это имел в виду. Голос, заполонивший его голову, вытесняет и отрезает мысли, не оставляя им и места, и от этого желание отдаться так легко возникает. Рука, как и сам Джонни, исчезает, и от болезненного вздоха что-то ухает вниз в животе, — стой, погоди, не уходи, что не так? — и в тот момент он осознает, что засранец тянет с себя рубашку и проверяет швы. — Если ты их порвал, то в неотложку попрешься сам, — тянет он серьезно, звуча впрочем более собранно, чем на самом деле. Сердце бешено стучит в груди. В висках что-то трепещет где-то прямо за глазами. Опьяненное похотью чувство дурманит. — В таких комнатах разве нет наборчика для шитья? — шутка, очевидно, но Джонни с него, тем не менее, слезает и тянется к прикроватной лампе. — Мог бы мне их переделать. Загорается свет, и он чувствует, как его сердце останавливается. Джонни раскрасневшийся, помятый, выглядящий совершенно по-блядски, сидит на краю кровати и все еще является самым сногсшибательным созданием, какое только можно вообразить. Его торс усеян сине-фиолетовыми отметинами — временными медалями после вчерашнего столкновения с Хассаном Заяни, а зашитая рана на руке покрыта коричневыми пятнами от хирургической дезинфекции, и все же желание дотянуться до него почти непреодолимо. Он не тянется, потому что инстинктивно прячет лицо в сгибе руки и перестать не может, хотя и хочет. — Порядок? — Думаю да, — Джонни встает, оборачивается. Он тяжело дышит, смотрит голодно с улыбкой, кривящей губы. Путь взгляда по обнаженной коже почти осязаем. Джонни тянется к ремню и расстегивает его одной рукой, выебываясь. — Ты внезапно засмущался, Саймон? Он чувствует, как дрожь проходит по всему телу, и прикусывает внутреннюю сторону прижатой к лицу ладони. — А ты приватного танца ожидал? — он распростерт на кровати со штанами спущенными достаточно, чтобы чувствовать жар собственной эрекции, прижатой к бедру. И то, что на него так смотрят, заставляет дрожать. Это блядски непристойно. — Иди сюда. Джонни не идет. Он выуживает из заднего кармана бумажник, вынимая три небольших прямоугольника и бросая их на кровать. — Одежда. Единственное слово, но это, несомненно, приказ, и жар снова накрывает его. Он чувствует, как в месте, где член касается живота, засело мокрое пятно. Ебаный ад. Хорошо. Он убирает руку с лица, избавляется от маски, садится и склоняется, чтобы стянуть остальное. Ботинки с глухим звуком тяжело ударяются о край кровати, джинсы, нижнее белье и носки отправляются следом. Кровать позади него тяжело прогибается, но теплая тяжесть, которая прижимается к его спине, больше не пробуждает глубоко укоренившуюся тревогу. Тишина обволакивает их под той его неистовой частицей, что умоляет, — да, пожалуйста, так сильно хочу этого, — и он чувствует, как извивается, когда одна рука скользит по груди, а другая по всему телу, накрывая его шею сбоку. Он не может не выгнуться после такого, рывками выпуская прерывистые выдохи. — Какой же ты, блять, горячий, — раздается шепот около уха. — Чертовски прекрасный, — щипок за сосок, низкий смех, заставляющий его задохнуться. — Не знаю, хватит ли меня на долгие прелюдии, Саймон, ты такой… Так странно слышать свое имя подобным образом, от того голова плывет. Слишком интимно, слишком слишком, но телу все равно на то, что в мозгах происходит. Его бедра раздвигаются шире, повинуясь чистому инстинкту. — Тогда, блять, сделай это, — выдыхает он, и когда руки царапают кожу короткими ногтями, из него вырывается дрожащий стон. — Если ты кончишь раньше меня, то я тебя прикончу. Джонни позади него смеется, лукаво и ярко. — Сделаю все, что в моих силах, — говорит он, а затем грубо обхватывает его за затылок и толкает вперед. Он подчиняется, тяжело опускаясь на локти, и на его бедрах тут же оказываются руки, тянут их назад. Он открыт, растерян и ни хрена ясно не мыслит, ладонь, скользящая по внутренней стороне одного из бедер, и другая, сжимающая его бок — они должны быть угрозой, но лишь заставляют его пульс скакать сильнее. — Господи Боже блять, — шепчет Джонни, и оставляет поцелуй на пояснице. — Прекрасен как ебаная картина, только посмотри. Следует запретить тебе носить одежду. Рука снова скользит вверх по бедру, большой палец лежит на внутренней стороне, и, когда он достигает его задницы, сжимается. Его распирает от этого еще больше, он сдерживает рвущийся наружу звук, но давится им, когда чувствует зубы, погруженные в мышцу. Если не считать первобытной настоятельной потребности выживать, то больше он ничего так сильно в своей гребаной жизни не хотел. — Джонни, — просит он, роняя голову в предплечья в попытке сосредоточиться, — пожалуйста. И затем эти губы раскрываются, и язык скользит от самых яичек до дырочки, и, кажется, в его груди действительно что-то отрывается. Он дергается, когда по телу словно проходит электрический разряд. — Я держу тебя, Сай, все хорошо. Джонни, блять, понятия не имеет, что творит с ним. Понятия не имеет, что творит с его самоконтролем каждый хриплый шепоток, каждое прикосновение, что поглощает его чувства, как трение костяшек об него вспышкой воспламеняет каждый оставшийся в его теле нерв. Касания прекращаются на мгновение, и он пытается собраться, лицом уткнувшись в сгиб локтей. Бедра немного разъезжаются для устойчивости. Электростатическое напряжение обвилось вокруг основания позвоночника, искрясь и шипя от каждого звука, и тяжесть собственного нетронутого члена, висящего между ног, начинает причинять сладкую ноющую боль. Рвется упаковка, и затем касание возвращается к дырочке, прохладное, скользкое и мокрое. — Скажи, чего ты хочешь, — шепчет Джонни, — позволь дать это тебе. Ебаный Ад. — Просто выеби меня, — вздрагивает он. — Не трать время. Все, что ты сказал — жестко, грубо… Позади раздается тихое ругательство, резкий вздох. Другая рука, теплая и требовательная, мнет задницу, пока кончик пальца проникает внутрь. Он такой узкий, и все же кажется, что он растворяется, когда сквозь него проходит расплавленное обжигающее ощущение того, что он в этом отчаянно нуждается. — Много не нужно, чтобы больше принять, — он звучит чертовски несвязно для себя же, — еще, еще… — Властвуешь, — дразнится Джонни, свободной рукой скользя по бедру, чтобы снова обвиться вокруг члена, медленно двигаясь в такт движению пальца, прокручивая кулак прямо в кульминации ударов пальца внутри. Абсолютно, блять, райское ощущение, скользкое и горячее, заставляющее комнату пойти кувырком. — Ты правда так, блять, прекрасен в таком виде, Господи. Так хорошо раскрываешься, так легко, как хороший мальчик. Он вдыхает поглубже, чтобы ответить, но следующий толчок сильнее, второй палец внутри, и он не может не сжаться и не вздрогнуть, и он слышит, как Джонни снова ругается себе под нос. — Пожалуйста, — просит снова Саймон, зная, что это больше похоже на жалобный стон. — Я серьезно, — бормочет Джонни, — чертовски красивый, такой жадный до всего, что я могу тебе дать. Твое гребаное тело, Саймон, срань Господня. Он на мгновение убирает правую руку, и, должно быть, снова тянется за смазкой, потому что его пальцы вдавливают все еще прохладную жидкость в тело Саймона. — Тебя трясет. Трясет. Дрожь уже бежит по его бедрам и рукам. Так много, так хорошо, и каким-то образом опасения и тревога усиливают все это. Пальцы крутятся внутри, сгибаются, проверяют предел его тела, и когда кончик третьего пальца давит, чтобы растянуть его, он позволяет рваному крику сорваться в руку. Джонни замирает. — Ты в поряд… — Продолжай, — требует он и кусает внутреннюю часть предплечья. — Больше, дай мне больше, — и это превращается в мольбу, но Джонни уступает, целует его в тыльную сторону плеча и вдавливает еще больше холодной жидкости в его тело, заставляя чувствовать, как она вытекает с каждым движением. На ощупь мокро, грязно, пошло. Когда Джонни сгибает пальцы, вдавливая их до упора, все, что он может слышать — это собственное дыхание и громкий стук сердца в ушах. — Уверен, что в порядке? — мягко спрашивает Джонни, спускаясь поцелуями вниз по спине. — Саймон, если нужно минуту… Саймону не нужно. Ему нужно больше. У него произойдет короткое замыкание, если не получит. — Не смей, блять, — отвечает он, и в ответ слышит тихий смешок. — Принято, — приходит ответ, и после нескольких долгих прокручиваний и сгибаний пальцев внутри, они покидают его. — Спустись-ка немного, Сай, вот так, мой хороший. Что-то, — локоть? — давит на основание спины, давит вниз, и он подчиняется. Головка его члена влажно жмется к простыням. Снова рвется упаковка. Он поднимает голову настолько, чтобы видеть, что происходит позади, и смотрит, как Джонни раскатывает презерватив, выдавливая второй пакетик смазки в руку. — Серьезно? — избыток смазки и так ручьями течет по его яйцам. — Серьезно, — смеется Джонни, медленно поглаживая себя и откидываясь назад. Палец цепляет каплю с его кожи, ведет и толкает обратно внутрь. Он вздрагивает. — Готов? Очень готов. Он лишь кивает три-четыре раза, раздвигая бедра еще немного, чтобы приподняться над кроватью. — Давай. Жаром что-то толкается к дырочке, давит и влажно скользит раз-другой, дразня, но прежде, чем он успевает вдохнуть и пожаловаться, оно проникает внутрь, и собственный громкий стон удивляет Саймона. Это чертовски фантастическое ощущение, экстаз и облегчение переплетаются, и он остро ощущает биение собственного сердца, когда Джонни тянет его назад за бедро, чтобы войти до конца. Он горит, лицо в руке лихорадочно горит, и когда он издает звук, голос его скрипучий и натянутый. — Ну же, — настаивает он, на пробу сжимаясь и слыша, как Джонни тихо ахает позади. — Что это были за громкие слова, что ты меня сломаешь? Подчинишь и трахнешь грубо? — Дай мне ебучую секунду, Господи, — первый толчок медленный, обдуманный. — Ты не знаешь, как выглядишь, Саймон, срань Господня. Он движется, чтобы повернуть голову, смотря через плечо с прижатым к скрещенным рукам виском; он может видеть Джонни только краем глаза. — Говорю же, мне нужно больше, а не просто рассматривание. Джонни смеется, склонив голову, и проводит подушечкой большого пальца в том месте, где ободок Саймона растягивается вокруг него. Джонни усмехается, когда это заставляет его вздрогнуть. — Знаю, но ты так охуенно меня принимаешь. Действительно хочешь больше? — Да, — выдыхает он, прерывисто дыша, когда Джонни медленно движет бедрами и почти выходит. — Возьми так, как хочешь, Джонни, давай. — Ну раз ты так мило просишь, дорогой, — сладко тянет Джонни, и резко устремляет бедра вперед. Он, блять, кричит, резко втрахиваясь в простыни, и, прежде чем он успевает полностью вдохнуть, Джонни резко вырывается и сильно входит снова, набирая бешеный темп. Хватка на его бедре болезненная, до синяков точно, ногти впиваются в кожу, дергая его назад, чтобы встретить каждый карающий удар громким шлепком кожи о кожу. Так чертовски опьяняюще, это так хорошо, так электризующе интенсивно, что от всего удовольствия у него кружится голова. Другая рука Джонни повсюду: на бедрах, ляшках, спине, проводит резко ногтями по коже, оставляя отметины как сумасшедший. Он их хочет, хочет быть покрытым отметинами, хочет, чтобы пролилась кровь. — Я, блять, знал, что ты в постели будешь сумасшедшим, — пыхтит Джонни грубым от усилия голосом, и Саймон невольно стонет. — Много думал об этом, д-да? Бессмыслица, просто пришедшая в его отупевший, блять, мозг, пока из него буквально весь здравый смысл выебали, но Джонни наклоняется над ним, заламывает ему локти за спину и тянет в вертикальное положение. Смена угла вызывает яркое, невыносимое удовольствие глубоко внутри него, и он выгибается дугой. — Ты и представить, блять, не можешь. Месяцами, — хрипит Джонни Саймону на ухо, грубо сжимая пальцами его предплечья, жестко толкаясь в него. — До тебя реально не доходит, да? Насколько ты горяч? Он словно в огне. Он хочет больше, больше, больше. — Ты мне скажи, — выдыхает он, и, если он правильно поворачивает бедра, толчки Джонни сильно давят на его простату, и это заставляет кричащее напряжение мышц его спины и рук таять, превращаясь в ничто от этого гребаного блаженства. — Джонни… Разница в размерах вообще ничего не значит. Его берут сзади под углом, который усиливает проникновение настолько глубоко, что это все равно, что получить гребаный удар ножом. — Каждый ебаный раз, когда я вижу тебя с винтовкой или с ножом в руке, — и он, блядь, сильно кусает Саймона в плечо, и это еще один всплеск удовольствия, пронзающий его насквозь, — или просто в твоих спортивках, или когда снимаешь свое снаряжение, — еще один укус, чуть мягче, сбоку от его шеи, и это заставляет Саймона снова кричать. — Я хочу испортить тебя, я хочу, блядь, раздавить тебя, Саймон, я хочу твой толстый ебаный член, клянусь Богом… Срань, блять, Господня. — Твой грязный ебаный рот… — выдыхает он отчаянно, сжимая руки в кулаки. Он так близок к тому, чтобы просто вырвать руки из хватки и прикоснуться к себе, потому что иначе все уйдет, если он прямо сейчас не кончит. — Блять, блять, — и затем в тот самый момент, когда он достигает почти пика, его тянут назад еще больше. — Сядь, — поступает приказ, резкий и хриплый. Он тянет Саймона назад, руки, до этого обернутые вокруг его бицепсов, теперь скользят повсюду. Одна из них пересекает пресс, лихорадочно огненному, и другая обвивается вокруг его длины и начинает медленно покачиваться. — Двигайся. Он смотрит вниз по всей длине своего тела, видит, как набухшая головка его члена скользит сквозь кулак Джонни, и повинуется, даже не задумываясь. Сначала он немного неуверен, но раскачивает бедрами и заставляет головку члена Джонни тереться прямо об эту единственную точку. Рука закинута назад вокруг талии Джонни для равновесия, а голова запрокинута от удовольствия, волосы от пота прилипли ко лбу, и это так чертовски хорошо, что он едва может дышать. — Я тебя, блять, в горле чувствую, — выдыхает он, — ты так глубоко, — а затем Джонни перемещает руку, чтобы схватить Саймона за шею спереди, и на мгновение его инстинкты говорят ему, что это все, что эта дурацкая гребаная идея убила его. Всплеск адреналина направляется прямо к его члену. В висках стучит от удовольствия и давления, чувства переполнены, сердце колотится опасно быстро, и он кончает так сильно, что видит белые точки за плотно закрытыми веками, тело дергается, сильно сжимаясь вокруг Джонни внутри него. Джонни все еще держит его за горло, но теперь он использует это как опору, чтобы прижаться бедрами к все еще напряженному телу Саймона, шепча «чертовски красивый» ему на ухо, все еще давя на его простату и заставляя его дергаться и задыхаться. Отголоски оргазма Саймона все еще прокатываются по нему, когда Джонни кончает, заглушая стон в его плечо, и через мгновение они оба замирают, если не считать их хриплого дыхания. — Дай встану, — просит он после того, как справляется с одышкой, и, когда руки покидают его тело, он подается вперед. Он ощущает свою открытость, как влажная вязкость течет внутри бедер, но он игнорирует это, предпочитая опуститься на колени и наклонить голову. Это большее, что может заставить его двигаться. Он все еще подрагивает, совсем немного. На животе, бедрах и простынях последствия их оргазма. — Ты в порядке? — Джонни двигается, чтобы сесть на край, наблюдает за ним. Он выглядит уставшим, но в какой-то мере бодрым, глаза блестят даже несмотря на собравшийся в ямочках ключиц пот и взмокшие волосы. Он единожды кивает, и Джонни выгибается в растяжке, поднимается, снимая презерватив. — Вернусь через секунду — говорит он, и обнаженным скользит в ванную. Свет щелкает, и дверь захлопывается следом. Когда он спускается с небес, ему немного больно, он весь в синяках, ссадинах и укусах, но боль, когда он соскальзывает с кровати и подходит к зеркалу, такая же, как от жжения после тяжелой тренировки, окруженная ореолом заслуженного удовольствия. На его горле резкие красные отметины, плечи, бедра и талия разодраны в клочья. На его руках начинают проступать отпечатки пальцев. Из укуса в верхней части его плеча текла кровь. Вид помятого тела вызывает у него последний прилив возбуждения. В ванной спускается вода, и через мгновение Джонни появляется с мягким полотенцем в руке, протягивает его ему, и их взгляды встречаются в зеркале. — Вот, — бормочет Джон и наблюдает за путешествием ткани по коже. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — Не льсти себе, — выдавливает он. Его голос абсолютно хреновый, хриплый и сорванный. — Потребуется нечто большее, чтобы это беспокоило меня, Джонни. Медленно, — их глаза все еще прикованы к отражению в зеркале, — Джонни заходит ему за спину, проводит рукой по его бедру прямо к пояснице. Цепляется там, оставляя свежие красные следы от ногтей. — Вот черт. Думаю, мне нужно стараться усерднее, — это поддразнивание, произнесенное со слабым смехом. — Не думаю, что тебе нравится делить с кем-то постель. — Не нравится, — признает он, но, похоже, Джонни это ни капли не тревожит. Поцелуй мягко остается на его лопатке. — Диван раскладывается, я займу его. — Хорошо, — руки на его теле уговаривают его повернуться, и он ловит вспышку снисходительной улыбки, прежде чем его тянут вниз для еще одного поцелуя. В том, как Джонни вылизывает его рот, просто развратно, есть остаточные ноты страсти, но есть и что-то еще, что заставляет его вздохнуть и отдаться этому. — Если хочешь сначала принять душ, то он твой. Когда его отпускают, он немного покачивается, и ему приходится собраться с силами, чтобы кивнуть и пойти за своей одеждой. Он расправляет ее, пока Джонни срывает верхнюю простыню с кровати, поднимает маску и кладет ее поверх своей стопки, чтобы отнести все в ванную, и Гоуст осознает, что его уважительно игнорируют. Это очень помогает унять дискомфорт, поднимающийся из глубины его живота. Если бы прямо сейчас ему уделяли слишком много внимания, его кровь остыла бы и ему захотелось бы выпрыгнуть из гребаного окна. Они почти не знают друг друга, это он хорошо знает, так что удивительно, что его… понимают. Он запирает за собой дверь ванной, стоит под горячими струями дольше, чем намеревался, и, когда возвращается, комната уже погружена во тьму. На кровати все еще лежит свернувшись калачиком фигура, диван разложен. Он забирается под одеяло, горящим лицом прижимаясь к подушке. В сон погружается быстро.