Преподобная ночь

      Последний прихожанин, сгорбленный недугами и летами, вышел на паперть. Тихонько притворившаяся за ним дверь дала тишине, нарушаемой лишь треском свечей и рокотом далёкого прибоя, затопить зал старинной, спрятанной в сельской глуши церкви святой Кунегунды. Молодой священник Гаспар стоял за кафедрой. В пальцах он сжимал пожелтевшую от времени страницу Белой Книги и смотрел, как через окно-розу и маленькие бойницы под самым потолком стекали по толстым каменным стенам сумерки. В центре невзрачного свода из капли вечерней тени выросло и разлилось тёмное озеро. Осень подбиралась всё ближе. От её сырого мёртвого дыхания быстро чернело небо и воздух становился всё холоднее.       Святая месса давно закончилась. Можно было идти домой и провести привычный богоугодный вечер за молитвами перед очагом. Но Гаспар не спешил — прислушивался к жужжащему рою ропщущих мыслей и образов, хотя обычно строго запрещал себе это делать. Одно видение, припорошённое пеплом памяти, выплывало из глубины, на него тут же набрасывалось другое. Затем следующее, за ним — ещё одно и ещё. Вдруг всё останавливалось на одном слове, распирающем голову изнутри, потом и оно стихало, а после недолгого молчания — цикл повторялся вновь.       Над головой раздался короткий писк малых колоколов. Священник захлопнул Книгу, задул свечи, быстрыми шагами прошёл мимо скамей и скользнул на винтовую лестницу. Ступени вывели на освещённую свечным фонарём тесную и душную от кислого-сладкого запаха звонницу, где краснолицый широкий Весёлый Вильгельм перевязывал хомуты. Увидев Гаспара, он добродушно улыбнулся, и густые с проседью усы ощетинились, расползаясь по щекам. — Отчего домой не идёшь, святой отец? — спросил звонарь, засучивая рукава светлой туники в серо-жёлтых пыльных пятнах. — Треб выдалось сегодня на удивление много. Не грех и отдохнуть. — Радость не утомляет, — сказал священник будто сам себе и раскрыл ставни, впуская в маленькое помещение свежий вечер. — Сегодня она украсила собой каждый угол. А вы отчего здесь? Ваше дитя ждёт вас на празднике своего счастья.       Свет последних лучей позолотил бледную кожу и пшеничные волосы Гаспара. Обшитые деревом стены обнаружили на себе блестящие капельки смолы. Далеко, на горизонте, над водой пухла безобразная туча. Она уже почти заслонила закатное солнце и начала наползать на жёлто-красное небо со стайками синих облаков.       Вильгельм, не переставая работать стёртыми грубыми пальцами, посмотрел на священника, подставившего лицо холодному ветру. — Моя дочь дождалась всего, что ей было нужно. У молодых теперь новая забота.       Гаспар обернулся и только сейчас почувствовал винный дух. Звонарь уже успел поздравить супругов, откушать на празднестве, нескромно выпить и вернуться ухаживать за охрипшими колоколами. — Не грустно было отдавать её второй раз под мужнее крыло? Тем более за едва знакомого человека. — Грустно, но супруг он толковый, рукастый и не пьяница. Лучше и не сыщешь. — Вильгельм завязал последний узел. — Вдовам в её летах тяжело искать себе благоверных, а тут вона — повезло. Не иначе как божье провидение!       Священника очень заботила жизнь замужней прихожанки. Он всё спрашивал без конца о разных пустяках и подчас вопросы его выглядели странно. И о супружнице справлялся, и о новом её муже: откуда, да кто такой, да чем занимается в свободное от плотницких работ время. Как и в любой другой деревне, и старому и молодому давно было известно всё до неприличных мелочей, но Гаспар делал вид, будто каждое слово слышал впервые. Вдруг звонарь перебил очередные выспрашивания. — Несчастный ты человек, святой отец. — Почему? — Вина не пьёшь, за прихожанками не волочишься, с городской ратушей не знаешься. Так и пройдёт добродетельная жизнь без мирских радостей. Сидишь здесь в столь поздний час, чепуху всякую спрашиваешь оттого, что в доме, отписанном тебе приходом, сыро и пусто…       Гаспар встрепенулся от возмущения, но вовремя вспомнил, что Весёлый Вильгельм за то и прозван Весёлым, что часто говорил несуразицу. — Это неправда. — Правда, — залихватски хлопнув по деревянному брусу, рассмеялся звонарь. — На тебя порой жалко смотреть: как же хочется иной раз девке белую ручку пожать, да писанина тресвятая поперёк горла встала.       Колокола покачнулись и затрясли языками. Ветер колыхал скрипучие ставни, балки остроконечной крыши подрагивали от его резких ударов, а внизу у подножья скалы рваные порывы вздыбливали прибой ровно с той силой, с которой негодование поднимало грудь под тёмно-серой рясой. — Я священник, Вильгельм. Моя обязанность перед Небом — жить жизнью святого. Это мой выбор и моё призвание, и душе моей не в пору ваши плотские радости. — Помню я, что ты священник. Много таких видал на своём веку. По секрету скажу, что до тебя на этом месте свой святейший долг исполнял охотник до женщин, крепкого вина и звона золотых, но не был от этого плохим человеком… — Прощайте до завтра, — проглотив бессмысленные возражения, бросил Гаспар. — И тебе не хворать, — звонарь посмотрел в окно. — Над морем рождается буря. Успеть бы до дождя вернуться домой.       Единственная, но просторная комната первого этажа встретила хозяина дома сырым мраком, скрывшим стол с плетёными стульями, пыльные сундуки у стен, сдвинутые к дальнему углу скамьи и пустые глиняные горшки на полках. Солнце и в ясный день лишь тускло высветляло нехитрое убранство через маленькие квадратные окна, а вечером в не по средствам просторной обители священника было вовсе черно. Только за мутными стёклами расплывчатые тёмные силуэты листьев ползущего по наружным стенам хмеля танцевали с ветром на фоне неопределённого синего марева.       Гаспар закрыл за собой дверь, ни разу не оступившись и не потерявшись в темноте, взял со стола огниво и присел перед очагом. Пошарив рядом рукой, нащупал берестяную корзинку, выудил из неё несколько дров и сухую кору.       Огонь разгорелся не быстро. Священник успел потерять чувствительность пальцев от промозглости, медленно пробиравшей тело от самой церкви. Постепенно тепло и свет начали заполнять комнату, но для верности Гаспар зажёг на плошке смолу, чтобы поскорее закончить вечерние обряды и лечь спать.       На полке над очагом рядом с потёртой Белой Книгой в чёрном переплёте стояла позолоченная чаша со святой водой, пузырёк миро и маленькая глиняная плита с выдавленными на ней нечёткими заповедями. Священник поставил рядом со святынями горящую смолу, встал на колени, снял с пояса чётки, погрел их в ладони и, прикрыв глаза, начал шептать молитвы, отсчитывая бусины на каждом троекратном «Во славу» и «Истина твоя. Верую».       Пламя резко треснуло деревом и выпустило из себя облако маленьких искр. Неровный поток горячего воздуха, не согревая, обжёг щёки. Гаспар только слегка повёл бровью — Творец, верно, по-отечески журил за несдержанность и испытанный накануне гнев.       Тени хмеля за окнами слились с чернотой ночи. Ветер бесновался всё сильнее. Несчастные растения били стеблями по стёклам, теряя листву, и в этом шуме Гаспар не сразу различил стук в дверь. Сан обязывал открывать всем. Помощь Творца могла понадобиться в любую минуту земной жизни, поэтому священники не имели права отказывать нуждающимся в небесной милости, проводниками которой были их взращенные в святых обителях в души.       Потревоженный во время молитвы Гаспар на ватных затёкших ногах отправился встречать непрошеного гостя. Отблески огня гоняли по стенам тени, и от их вида постыдный страх закрался в голову священника. У самой двери на вбитых в деревянную доску гвоздях висели нужные в хозяйстве инструменты. Гаспар остановил на них взгляд, подождал мгновение и потянулся к топору. — Святой отец! — позвал его женский голос из-за двери. — Доброго вечера! Это Элиза.       Дочь звонаря. Гаспар сразу узнал её, отдёрнул руку от инструментов и открыл дверь.       На пороге стояла невысокая женщина в тёмном плаще, накинутом на вышитую красными птицами белую свадебную рубаху. Загорелой полной рукой она откинула капюшон, и ветер тут же подхватил её густые чёрные кудри. — Вы уж извините нас, — улыбнулась Элиза, сверкая счастливыми глазами и протягивая священнику плетёную корзинку, накрытую привязанной к прутьям тканью. — Гостей полон дом, ни на минуту не отлучиться, а путь к вам неблизкий. Вот спать половину уложили, а как остальные по домам разошлись, так мы сразу к вам… — Я не могу это принять, — устало перебил Гаспар и тоже улыбнулся. — Ваш союз был благословлён свыше до того, как я обвенчал вас. Иначе вы бы не встретились.       Позади Элизы у самой калитки, скрестив руки на груди, стоял мужчина в грубой накидке. Капюшон был натянут на голову так, чтобы видны были только губы и тёмная аккуратная бородка, обрамляющая отвёрнутое в сторону петляющей дороги угловатое лицо. Священник старался смотреть только в глаза женщины, но взгляд то и дело цеплялся за фигуру её нелюдимого супруга. — Мы вам очень благодарны. Очень, — продолжила Элиза и кивнула на корзинку. — Тут ничего такого-то и нет. Так, угощение. Не самое богатое, но достойное стола человека, заключившего наш брак на небесах.       Начал накрапывать дождь. Редкие капли, сдуваемые порывистым ветром, кололи кожу. Навес над крыльцом не спасал от первых проявлений осени, и Гаспар понял, что сдаётся. Женщину было не переубедить, да и не зря же она шла на другой край деревни вместе с мужем, вместо того, чтобы в такую холодную и мерзкую погоду греть его среди чистых простыней. — Благодарю, — ответил священник, принимая, наконец, корзину. — Буду ждать от вас хороших новостей через месяц-другой. — Дело нехитрое, — Элиза насколько могла почтительно склонила голову, подхватила юбку и быстро пересекла двор.       Её супруг тоже поклонился, но удивительно умело и с таким достоинством, которым не обладал ни один деревенский работник. Накидка его неестественно оттопырилась, обнаруживая очертания меча. Понятное дело, что ночная дорога опасна и опасна вдвойне, если рядом женщина, но рыцарское оружие мало кто мог себе позволить. Гаспар сделал вид, что не заметил, и махнул Элизе на прощание. Плотник взял жену под руку, заправил ей пару прядей, выбившихся из-под капюшона и, нежно поцеловав в висок, повёл по дороге вниз — обратно в деревню.       Гаспар вернулся в дом, поставил корзинку на стол. Ставшая за время разговора совершенно тёплой комната быстро наполнилась духом праздной еды, в которой священник себе отказывал, сменяя один пост другим. Желудок отозвался резью, чем отвлёк от размышлений о мечах. Гаспар, сопротивляясь голоду, упал на колени перед огнём, насильно погружая себя в прерванный диалог с Творцом. Дело шло из рук вон плохо: раздражающие запахи вяленного мяса, печеных овощей, сладкой сдобы и пива сбивали внимание, мысли волчком крутились то вокруг угощения, то около новобрачных: кто был этот плотник, и откуда у него богатое оружие, и почему он скрывает своё лицо капюшонами, соломенными шляпами, да и всем, что под руку попадётся; почему работает дома, один и только с мебелью; почему не поднимает глаз при разговоре, имея безупречные осанку и посадку даже на неосёдланной кляче. Поговаривали, что косой, слепой или ещё какой увечный, но в поле он работал за троих, утварь, которую строгал невозможно было сделать, имея больные глаза или слабый рассудок. Или неграмотный ум. Не отдал бы Весёлый Вильгельм единственную дочь, умницу и красавицу, за дурака, не способного руками прокормить семью. Все слухи, расползшиеся среди жителей, — ложь.       Ветер яростно терзал во дворе незапертую калитку. Её раздражающий стук бил будто молотом по голове. Гаспар не мог молиться: шум непогоды и злость, подстрекаемая голодом, не позволяли погрузиться в долгожданный покой.       Корзинка аккуратная и праздничная стояла на столе, ловя матовыми боками отблески огня. Священника захлестнула неестественная ненависть к ней. Он схватил плетёную лентами ручку, вынес лукошко на улицу, через крыльцо и двор — туда, за калитку, подальше от дома, но в последний момент не нашёл сил опустить на землю.       Дождь крупными каплями бил траву у ног, плечи и непокрытую голову. Одежда промокла насквозь, с волос по щекам струйками стекала вода, а Гаспар всё всматривался в чёрную от мокрой грязи дорогу. Элиза с мужем уже скрылись за бревенчатыми домами со светлыми окнами, деревьями, склонившими лысеющие ветви к земле, и ночной мглой, но священник будто сквозь всё видел, как не страшащаяся ливня дочь звонаря, перекрикивая дождь и ветер, рассказывала что-то ужасно глупое и весёлое, а муж, обнимая её за полные покатые плечи, слушал каждое вздорное слово.       Гаспар обернулся. От его дома дорога вела к обрыву, у края которого стояла церковь святой Кунегунды. Вытянутая звонница и шпиль храма с позолоченным солнцем в час бури были темнее неба. Священник свободной рукой пять раз наложил на себя крестное знамение, обхватил корзинку обеими руками и, трясясь от холода, вернулся в дом.       Промокшее лукошко вернулось на стол. Настала очередь Гаспара вернуться к очагу. Наказывая себя за несдержанность, священник не стал снимать рясу, чтобы не дать теплу разморить тело. Он присел у огня, утирая лицо ладонями, и заметил рядом маленькие лужи — мокрые следы там, где не ступала нога хозяина. Они уводили в глубь комнаты, исчезая под занавеской кладовой. Священник затаил дыхание и прислушался: треск огня, дождь с ветром за окном, надоедливая калитка снова билась о каменный столб. Гаспар опять забыл её закрыть.       Раньше в этом доме разживался богатствами и внебрачными детьми его предшественник, ушедший за грехи на тот свет, мучаясь страшной болезнью. А теперь здесь стало нечего брать. Можно просто уйти и провести ночь в церкви, но что если снаружи тоже кто-то есть?       Священник, как мог, непринуждённо взял с полки светильник, проверил заперта ли входная дверь и тихо снял с гвоздя топор. Ноги не слушались, орудие, сжатое в ладони, тряслось и норовило выскользнуть. Гаспар не хотел бесславно погибать от воровских рук, но с ужасом понимал, что не сможет ударить живого человека, будь тот хоть трижды разбойником. За занавеской звякнули глиняные сосуды, как раз в тот момент, когда пыльное полотно, отодвигаемое топором, впустило в темноту неясный свет горящей смолы.       На полу маленькой узкой кладовой, отделенной от комнаты занавеской и тонкой перегородкой из досок и глины, подтянув к себе ноги, сидел человек в насквозь мокром плаще, отороченном серебряными вышитыми лилиями, с капюшоном, накинутым на голову. При виде священника незнакомец сильнее вжался в полки за спиной, закрываясь окровавленными руками. — Творец всемилостивый, — Гаспар тут же оставил орудие и плошку у ближайших горшков и присел на колено.       Он опустил чужие вялые руки. Гость молча отворачивал голову, пряча лицо. Его оледеневшая ладонь прижалась к груди так, что между пальцами торчало толстое древко с пёстрым оперением. — Я помогу встать, — священник потянулся, чтобы помочь, но его тут же оттолкнули. У ног Гаспара шевельнулось что-то тонкое и гибкое. Он отпрянул, опуская глаза вниз — длинный чёрный хвост, подрагивая, свернулся около незнакомца. Не человек, понял Гаспар и сдёрнул капюшон. Ткань далась не сразу, зацепившись за рога. — Демон, — прошептал Гаспар.       Чёрные глаза впились в священника с ненавистью и отчаянием. Демон рванулся к топору, но стоило ему встать на ноги, тут же ослабел. Схватившись за одну из полок, он со стоном повалил несколько горшков. Свет плошки погас, оставив неприятный запах гари. Гаспар переступил через опускающееся обратно на пол тело, взял орудие и занёс над рогатой головой, отчетливо различаемой быстро привыкшими к мраку глазами. — Во имя всего святого, рогатым может быть только неразумный скот.       Гаспар был хорошо осведомлён, что за существо перед ним. Хитроумное, гадкое и сверхъестественно жестокое. Таких сложно поймать и ещё сложнее убить — к несчастью, создания лукавого во всём превосходили людей и гнусно использовали свои преимущества. Не могло быть здесь никакого милосердия. Всех хвостатых и рогатых следовало давить как насекомых, травить как мышей и крыс. Демон у ног священника был ранен — какая удача. И совсем не жаль, что, как и всему живому, ему было больно, обидно и страшно умирать.       Незнакомец приподнялся, дрожа то ли от холода, то ли от злости, но желая смотреть своей смерти в лицо. Ни мертвенная бледность губ и щёк, ни искажённые отчаянием черты не испортили обманчиво невинного вида демонической природы. Он выглядел совсем молодым, едва оставившим за плечами юность. Свои нежные годы священник похоронил под монастырскими стенами, и рука его дрогнула, не решаясь оборвать едва распустившееся взросление.       Раздался внезапный и близкий стук по дереву — в дверь настойчиво колотили, за ней мужской голос именами Святой Церкви и справедливого Высшего Церковного Суда приказывал открыть, а священник всё смотрел в чёрные глаза, и казалось ему, что в них он видит саму затаившуюся ночь. Сердце застучало в ушах, заглушая прочие звуки. Гаспар медленно опустил топор, поправил занавеску — незачем марать руки и пачкать пол нечистой кровью, когда Творец подослал своего сына, безупречно обученного для таких происшествий. — Ты долго не открывал мне, — забыв поздороваться, недовольно бросил высокий широкоплечий мужчина.       Без приглашения он прошёл в комнату, стуча металлическими подносками кожаных сапог. С длинного плаща и шляпы на пол обильно стекала вода и сливалась со следами демона и священника. — Добрая ночь, брат Яков. Я был наверху, — Гаспар испуганно уставился на опущенный арбалет со штык-ножом над стременем. — С чего бы это, — Яков остановился посреди комнаты и смерил священника подозрительным взглядом. — Зачем тебе топор?       Гаспар оглядел орудие в ладони, будто видел впервые. — Раскалывал поленья, — тихо ответил он, возвращая топор на место. — А ты почему здесь? Инквизиторы не предупреждали братьев, что выйдут на охоту.       За плечом Якова у дальней стены колыхалась от сквозняка занавеска. Священник как в бреду ждал, когда оттуда со смехом, сотрясающим горы, выпрыгнет рогатое чудовище преисподней с полыхающим ртом, огромными когтями разорвёт служителей церкви, а потом разверзнется земля, слуга дьявола утащит грешные души в свою колыбель, чтобы они вечно горели в предсмертной агонии, лишённые счастья умереть. Нужно было срочно отрезать демону голову, пока он не перевоплотился. Прямо в кладовой. — Почему ты мокрый? — будто не услышав вопрос об охоте, спросил инквизитор. — Только что выходил на улицу. — И никого не встретил? — Встретил… — Гаспара забил озноб. Слова о лукавом существе застряли в горле. — Ну? — Яков, медленно прошёл вдоль стен, подошёл к злополучной занавеске и протянул к ней руку.       Священник чуть не поперхнулся воздухом. — Элиза принесла еды, — хрипло выпалил он.       Затем страшно закашлялся. От нервов его трясло так, что приходилось не сильно притворяться. В приступе несуществующей хвори он облокотился о стол, молясь будто уже не своему богу, чтобы это сработало. Инквизитор, повинуясь надеждам, забыл о кладовой. — Ты нездоров, преподобный, — Яков погладил чужой лоб и, разворачивая, потянул священника за плечо, пытаясь заглянуть в глаза. — Прости, дорогой брат, я не успел тебе ничего сказать. Всё случилось очень быстро. И я… Не ожидал, что удастся подстрелить одного из нечистых. Он должен быть где-то в этой стороне… — В моём доме? — рявкнув, перебил Гаспар. — Думаешь, я буду скрывать демона от инквизитора?       Усталость, голод и холод разом навалились на него. Внезапно мокрая одежда стала мерзко липнуть к коже, скрученный из двух жгутов пояс до боли врезался в живот, а обманчиво праздничная корзинка так и стояла на столе, и от каждого взгляда на неё обида жгла грудь, как пощёчина щёку. — Нет, конечно, нет. Но больше ему негде прятаться, мы всё осмотрели. Он мог сам проникнуть в дом, — пытался успокоить Яков. — Нет, Яков, не мог, а вот ты, — Гаспар, вперив в инквизитора лихорадочный взгляд, схватил арбалет за ложе и провёл пальцами по желобу. — Ты принёс сюда чужую кровь. Будь мы в монастыре, я бы заставил тебя вылизать каждую каплю этой мерзости, что ты оставил на моём полу. — Это не кровь, — Яков выдернул арбалет из чужих рук, с ужасом видя, как священник нервно растирает красно-бурую жидкость между пальцами. — Это яд! — Тем лучше, — Гаспар схватил инквизитора за рукав и потащил к двери. — Никак не помолиться мне сегодня на грядущий сон. А ты пришёл обвинять меня в укрывательстве. Попроси у Творца ума перед сном и уповай на его щедрость, охотник. То ты, то Вильгельм со своими шутками, то дочь его со своим муженьком. — Да ты умом тронулся! — Яков зацепился за косяк двери, сопротивляясь. — Откуда столько ненависти в божьем слуге? — Убирайся ты. Убирайтесь все!       Вытолкнув инквизитора, священник запер дверь. В комнате вдруг стало тихо. — Брат Гаспар, — голос с улицы звучал с пониманием. — Никому не открывай. Этой ночью здесь очень опасно.       Скрипнуло крыльцо под тяжёлыми сапогами — инквизитор ушёл в темноту искать то, что было у него под рукой. Стыд обжёг священника так сильно, что разверзшаяся земля казалась спасением — он никогда бы не позволил себе повышенного тона, будь здесь кто-то другой, и хорошо осознавал, что преступно воспользовался чужим доверием. Но пути назад не было. Не искать же Якова или кого другого ночью в бурю и не рубить же голову самому. Последний шанс спасти душу привиделся в том, чтобы просто подождать, пока нечистый в кладовой сам умрёт от отравления, если ещё не испустил дух сквозь земную твердь на родину.       Священник отодвинул занавеску. Демон лежал перед ним чёрной тенью на тёмном полу, свернувшись как дитя в утробе. Гаспар костяшками постучал по рогам, но незнакомец остался без движения. Не пошевелился он даже тогда, когда священник грубо толкнул его в плечо. Облегчения души не наступило, и Гаспар продолжил искать признаки жизни. Нащупав слабую жилку на шее, священник взял незнакомца на руки.       В полутьме кладовой демон выглядел неподъёмным, но на деле оказался неестественно лёгким. Гаспар, не отличавшийся силой и крепостью мышц, донёс еле живую ношу до второго этажа, заботясь лишь о том, как бы не наступить на хвост, собравший всю грязь с пола, и не задеть рогами дверной проём.       Просторная длинная комната под самой крышей, такая же, как и внизу, была почти пустой. Воздух здесь был холоднее, непогода звучала страшнее, будто стен не было вовсе, а дождь бил не по черепичной кровле, а сразу по голове. В самом тёплом углу у трубы дымохода стояла узкая кровать с почти плоской подушкой и набитым сеном матрацем, накрытым колючим шерстяным одеялом.       Стоило демону спиной коснуться кровати, чёрные глаза его распахнулись. Шипя как дикий кот, он вцепился холодными руками в плечо Гаспара и через мгновение заплакал. Священник, пытаясь в темноте отодрать от себя раненого, нащупал, в чём дело: на спине острые шипы наконечника прошедшей насквозь стрелы укололи края раны.       К глубокой ночи стрела была распилена и вытащена ценой опрокинутого стола, разбитой плошки со смолой, подранной подушки и парой ссадин от упругого хвоста. Демон, освобождённый от мокрой одежды, не чувствовал ни сырости воздуха, ни тепла дымохода, ни колючести одеяла — маялся с перевязанной грудью в забытьи, пока Гаспар, сидя рядом на стуле и поставив фонарь подальше от кровати, отирал горячее от действия яда тело отваром из всех дремучих трав, что нашлись на полках.       За единственным маленьким окошком успокоилась буря, оставив только шумные ледяные ручьи да увесистые капли падающие с крыши. Священник слушал неровное дыхание незнакомца и страшился неизбежно грядущего утра, несущего тень неизвестности. Демон, отравленный стрелой инквизитора, мог не дожить до первых солнечных лучей, и тогда победа дня над ночью и света над тьмой стала бы торжеством справедливости. Опрометчивое человеческое милосердие, обернувшееся продлением мучений лукавого создания, смогло бы быть замолено, а богомерзкое хвостатое тело обращено в пепел и развеяно над морем. Но языки очищающего огня, воскресшие в памяти, не вызывали ликования. Стыд за отсутствие священной ненависти всё не шёл. Гаспар, тщетно пытаясь найти её в глубине сердца и утыкаясь лишь на жалость, потянулся к лицу демона, чтобы отереть смоченной отваром тканью покрытый испариной лоб с морщинкой между сведёнными к переносице бровями.       Раньше ему, примерному послушнику, не доводилось видеть нелюдей. Только если издалека, с отпиленными рогами, подрубленным хвостами и объятых пламенем костров на столичных аутодафе. Части их тел быстро раскупались лекарями и повитухами, поэтому рассмотреть и то, что оставалось после казней, не удавалось.       Гаспар занёс светильник над подушкой. Небольшие ребристые рога брали начало от высокого лба и огибали голову, не мешая лежать. Между ними в чёрных заплетенных в косички волосах поблёскивали кольца и серебряные нити с неровными жемчужинами.       Демон отвернул голову от раздражающего сквозь закрытые веки света, являя священнику заострённое ухо с несколькими причудливыми серёжками, но это движение оказалось слишком тяжёлым для отравленного тела — притихший было незнакомец снова застонал, цепляясь за всё, что было под рукой. Гаспар задул свечу в фонаре и взял демона за руку, бормоча слова молитв на облегчение страданий. Если Творцу будет угодно, то существо, недостойное его милости, получит шанс на достойную жизнь. Незнакомец вновь притих и священник с удивлением почувствовал, как его ладонь сжали чужие дрожащие пальцы.       Гаспар вздрогнул, открыл глаза и тут же сощурился от яркого света. За окном звонко щебетали птицы, и недалеко, на соседском дворе, закричали петухи, судя по теням на полу, далеко не первые. Священник вскочил со стула от осознания, что проспал рассветный канонический час. Спина отозвалась тупой болью, грудь сдавил тяжёлый кашель — всю ночь Гаспар просидел у кровати в мокрой одежде и, ожидаемо, захворал. Горло саднило так, что было трудно сглотнуть.       Демон лежал под одеялом с неестественно отвёрнутой к стене головой. Кожа его, казалось, позеленела и была липкой и холодной под стать воздуху в комнате. Синие вены проступили на шее и руках, пульс нигде не прощупывался. Священник прислонил ухо к чужой груди — сердце билось тихо и медленно, будто отсчитывало свои последние удары. Не свезло, такова судьба демона — быть поражённым человеческой стрелой. Ему нельзя было помочь.       Гаспар непослушными руками кое-как поправил беспорядок, взял лохань с остывшим отваром и спустился вниз. На столе всё так же стояла корзинка, солнечные лучи жёлтыми пятнами лежали на полу и стенах, и комната казалась необычно светлой. Нужно было спешить в церковь, но священник едва находил в себе силы двигаться. Он умылся, переоделся и вышел из дома под чистое небо, набирающее почти летнюю яркую голубизну.