Преподобная ночь

      Холодный воздух наполнял церковь сквозь раскрытые настежь врата. Прихожане громко здоровались друг с другом. Женщины в тёплых платках целовались в щёки и приструнивали, держа крепко за руки, норовивших вырваться детей. Мужчины откидывали капюшоны, снимали шляпы и пожимали приятелям предплечья. Скрипели скамьи, певчие громко листали свои тетради с текстами песен и крючками невм. Гул шорохов и человеческих голосов стоял точно недвижимый.       Весёлый Вильгельм не сводил глаз с Гаспара, пока тот в ризнице искал сам не зная что. — Тебя будто всю ночь били розгами, преподобный. — Плохо спал, — слабо хрипнул священник и поморщился от боли в горле. — Мешал кто-то? Колись, святой отец, я никому не скажу.       Гаспар тяжело вздохнул, услышав знакомую насмешку, но вдруг его сердце замерло. — Буря, Вильгельм.       Маленький мёртвый секрет, лежащий на втором этаже пропитанного грехом дома, рухнул на хрупкие исхудалые плечи. Звонарь не мог прознать о том, что произошло ночью, ведь он был далеко и ничего не мог увидеть. Не умел же он читать мысли. Или же умел… Гаспар теперь не был уверен и внимательно рассматривал красное лицо Вильгельма. — Раз уж я так замёрз, что простыл, — внезапно продолжил священник. — Очевидно, что мне никто не мешал.       Звонарь зычно расхохотался. Гаспар скривился, пытаясь изобразить улыбку. Удивительно, насколько с возрастом становится интересно рыться в чужой постели.       Людей на утренней службе было необычно много. Все пришли вознести благодарность за чудом уцелевшее имущество. Ветер не свалил ни единого дерева, ни один забор не покосился, ни одна корова не издохла — счастливый выдался шторм.       Началась месса, и каждое слово священного писания, произнесённое вслух, давалось Гаспару через боль. Слезились глаза, очень хотелось чихать, но нельзя было ломать дух радости. Два тенора и четыре дисканта надрывались у врат алтаря. Их тонкие нестройные голоса, раня чувствительные уши, разъезжались на четверть тона друг от друга. Гимны, молитвы, проповеди — священник сдался болезни и пустил в душу чаяния о скорейшем завершении своих дневных обязанностей.       Среди прихожан на одной из ближайших к кафедре скамей сидел Яков в своём неизменном тёмном плаще. Гаспар кожей чувствовал взгляд, преисполненный совсем не братской любовью соседа по дормиторию. Инквизитор, вероятно, знал о преступлении священника или догадывался. Иначе бы не смотрел так зло и пристально.       Гаспар снова почувствовал укол стыда. Он не посмел опустить глаза в Белую Книгу и поднял их вдаль. Неф, прорезанный солнечными лучами, уходил в синеватую дымку. В его конце над дубовыми дверями страшные барельефы со сценами суда над душами грешников напоминали о неизбежности божественного возмездия. Ниже, у косяка, стояла Элиза с супругом, надвинувшим на глаза худ. В отличие от жены он по-видимому службу не слушал, а терпеливо ждал окончания. Священник поник ещё больше. С каждым мгновением утро становилось всё невыносимее.       После проповеди прихожане подходили побеседовать, мимолётно справлялись о самочувствии преподобного и, услышав нарочито лживые заверения, что всё в порядке, охотно делились откровениями, снизошедшими в эту ночь. Гаспар только кивал, слабо улыбался и казалось ему, что от жара крови у него вот-вот свернётся белок в глазах.       Время тянулось бесконечно долго. Странно и обидно было священнику оттого, что никто не замечал, как тяжело ему держаться на ногах. Люди рассуждали о деяниях Творца, о толковании белокнижных притч, что-то спрашивали, но их бессердечные речи постепенно сливались в один длинный пёстрый и нескладный шум. Кивать становилось сложнее. Наконец Яков, листавший с минуты завершения мессы свой молитвенник, не церемонясь, подошёл к Гаспару. Близость инквизитора подействовала на прихожан самым благоприятным образом, и очень быстро рядом никого не осталось. Священник тоже хотел попятиться, спрятаться, лишь бы не пришлось говорить. — Иди домой, — сказал Яков после недолгого молчания. — Завтра тебя заменит кто-нибудь из городских. — У меня и сегодня много работы.       Инквизитор хмыкнул, взял что-то в ризнице и, прикрикнув на прикорнувшего в углу Вильгельма едва ли допустимыми в святом месте выражениями, был таков. Когда церковь опустела, обида, затаившаяся в звонаре, вылезла наружу. — Самый гадкий из всех, — бубнил он, помогая Гаспару двигать скамьи. — Сучий сын! Это ж надо строить меня, как мальчишку! — Как бы ни было, ты ему ничего не ответил, — просипел священник и тут же закашлялся. — Такому детине попробуй ответь — зубов потом не досчитаешься.       Гаспар согласно промолчал. Природа наделила Якова ростом, немереной силой и нельзя было сказать, что обидела мозгами. Но норов у него был крутой, жестокий. Только проведённые бок о бок детство и юность, породившие старую добрую память, спасали священника от разбойничьей грубости.       Солнце, не спеша, поползло к закату. Вильгельм, злобствуя, похлопотал над колоколами и ушёл домой. Гаспар остался один наедине с болезнью. Он не мог ни идти, ни роптать на судьбу, ни бояться за душу. Всё произошедшее накануне подзабылось, обернулось лишь страшным сном. Он уже и не знал, почему сидел в пустой церкви вместо того, чтобы стараться у домашнего очага сбить хворь. Как в тумане священник просидел до вечера на ступени, прислонившись к кафедре. Не впервой ему болеть на ногах, — в монастыре лечением послушников занимались крайне неохотно, но рядом хотя бы были братья. Кто-то из них да и подал бы воды.       За стенами церкви холодало, в нетопленом зале становилось совсем зябко, а жар в крови усиливался. Гаспар, вяло опасаясь за свою жизнь, нехотя, побрёл домой.       Стоило переступить порог, как память вмиг ударила обухом по голове. Сонный морок спал с глаз. Корзинка так и стояла на столе — мерзкая и праздная. Нужно было избавиться от неё и от тела наверху, но сил едва хватило на то, чтобы запереть дверь. Даже безусловное здравие не переменило бы дел — мертвеца тащить было некуда. Рыть могилу на заднем дворе не с руки — и так земли немного, а ту, что есть, капнёшь и тут же наткнёшься на камень. Прежний хозяин, построивший дом, мог себе позволить на ней не работать.       Больше демона и некуда девать. Гаспар подумал, что можно было бы порубить мёртвое тело, одну часть сжечь, вторую похоронить в компостной яме или даже в несколько заходов сбросить в море, но до того, как воображение преподнесло картину залитой кровью комнаты, он сам ужаснулся своим мыслям и наложил на себя крестное знамение. Не инквизитор же он, а священник.       Одна надежда ещё оставалась — добрая память Якова, идущая рука об руку с безусловной верой в братское слово. Гаспар решил, что воспользуется ей в последний раз: скажет, что ничего не знал и не видел, инквизитор поверит, сам сделает всё, как нужно, а священник больше не будет врать ему ни о чём и никогда.       Гаспар, дрожа от озноба и кашля, сел за стол. Чёрная дыра камина смотрела на него тысячью залитых тьмой озорных глаз преисподней. Если зажечь огонь, подумал священник, начнётся гниение. Пусть полежит холодное тело до завтра. Милостью Творца мертвецов к утру не прибавится. А если и прибавится, то ничего. Гаспар снова наложил на себя крестное знамение, не сводя взгляда с шевелящегося мрака. Всё пустое — всё шутки больной крови.       Шум в ушах вытеснял ощущение тишины, сумрак ночи плыл перед глазами, становился тягучим и почти осязаемым, и холод стелился по полу, проникая в дом через щель под дверью. Жажда высушила горло, но было уже не встать. Священник решил: если останется жив, непременно вернётся в монастырь замаливать этот грех и неизбежно наживать сотни новых, менее тяжких и не менее мерзких. Что угодно, лишь бы больше никогда не оставаться одному. Шепча молитву, он положил голову на сложенные на столешнице руки и погрузился в нездоровый сон, где, смеясь и глумясь, прыгала по стенам комнаты рогатая тень.       Гаспар проснулся на рассвете с ощущением приятной хрустальной чистоты внутри, какая бывает крайне редко по необъяснимым причинам. Хворь не ушла, но заметно отступила, и кашель уже не драл горло так, как накануне.       Комната казалась тёплой, неожиданно уютной. В ней будто пахло лесными травами. Уходящая ночь расползалась по углам и, просачиваясь сквозь стены, исчезала в росистом утре. Священник решил не затягивать с делами, пока снова не нашла слабость. Он стащил треклятую корзинку со стола, чтобы вытрясти содержимое в компост и избавить мысли от её власти. Но и плетёные прутья способны преподнести неожиданность, потеряв за ночь большую часть своего веса.       Гаспар выронил внезапно ставшее лёгким лукошко и отскочил от него, как от раскалённого железа. — Бесовство, — прошептал священник.       Он заглянул в очаг, где увидел тлеющие сильно пахнущие травами головёшки. Сердце забилось сильнее в предчувствии смертельной опасности. Священник посмотрел на проём в стене, ведущий на лестницу. На нижних ступенях стоял демон, завёрнутый в свой расшитый лилиями плащ и, сонно потирая глаза, без остановки зевал.       От вида острых клыков у Гаспара похолодело нутро. Спотыкаясь о подол рясы, он бросился к инструментам у двери. Демон был быстрее. Тонкие цепкие пальцы впились в плечо священника, не дав ему дотянуться до топора. Гаспара дёрнули назад, и он с несвойственной себе прыткостью вывернулся из чужой хватки, но путь к инструментам был уже отрезан приготовившимся к прыжку рогатым существом. Священник в попытке защититься схватил с полки чашу со святой водой и выплеснул содержимое нечистому в лицо.       Гаспар ожидал искр, дыма, шипения, слезающей кожи, да чего угодно, но демон всего лишь отёрся рукой, прикрыл полой плаща нагое тело и вопросительно уставился на священника. — Ты облил меня водой? — Я облил тебя святой водой, — голос Гаспара звучал твёрдо, но руки заметно дрожали.       Никаких предсмертных мук сын преисподней, очевидно, не испытывал. Только раз по-кошачьи глухо чихнул. Священник разочарованно посмотрел в чашу. На дне бегала одинокая прозрачная капля. — Может, это вовсе и не святая вода. Может, ты её ночью вылил. — Ночью я, похоже, её пил. Самую малость…       В воздухе повисла тишина и длилась она до тех пор, пока где-то на соседском дворе не закричали первые петухи. Гаспар был растерян до крайности. — Неловко вышло, — демон нарушил молчание, сильнее закутался в плащ и посмотрел в окно. — Совсем рассвело! Кто не спит в такое время, тот неминуемо ослепнет. Так бабка моя говорит. Она всегда говорит дело.       Незнакомец, шлёпая по полу босыми ногами, прошёл через комнату и исчез на лестнице. Священник, проследив за ним взглядом, суеверно перекрестился.       В церковь Гаспар пришёл задолго до начала утренней службы в надежде ни с кем не встретиться, но, к своему печальному удивлению, уже был не один. Яков сдержал слово — за кафедрой стоял приглашённый из города священник. Бодрый, лощёный, высокий, с красивым лицом и не слезающей улыбкой, от которой веяло дурными воспоминаниями. Коротко хрипнув приветствие, Гаспар быстро скользнул в ризницу, чтобы за чисткой утвари дождаться уединения с Творцом. Молиться в стенах своего бесконечно оскверняемого дома он не мог.       С началом мессы яркий и приторно-сладкий голос нового священника, такой же приторно-сладкий, как его холёное не по статусу лицо, наполнил зал. Ни то, ни другое не было лишено приятности. Гаспар боялся испортить службу своим кашлем, но признаки болезни было теперь легко подавить. После утреннего потрясения он резко ослабел и, сидя на сундуке, уснул с щёткой и серебряным подносом для гостий на коленях. — Сначала я было решил, что меня обманули, но теперь вижу — слуга Святой Кунегунды действительно болен.       Гаспар разлепил слезящиеся глаза. Сверху вниз, всё так же лучезарно улыбаясь, на него смотрел городской священник в чёрной бархатной рясе. Стройный и крепкий, каким не бывает без конца постящийся аскет. Кожа Гаспара взмокла от скачков температуры крови. Он почувствовал себя омерзительно грязным. — Признаться, удивлён, что замена мне прибыла так скоро. Путь неблизкий, а ты пересёк его меньше, чем за ночь, — Гаспар вытер нос рукавом. — По правде говоря, я здесь уже несколько дней. Приехал навестить старого друга. Собрался вчерашним вечером обратно в город, но теперь вижу, что здесь моё присутствие нужнее. Останусь ещё на два полудня, пока ты не встанешь на ноги.       Новый служитель каждым словом всё больше располагал к себе. Легко и ненавязчиво он завёл беседу о приятных вещах: восхитился древними барельефами, чистотой церкви, выдававшей трепетное отношение к жертве Святой Кунегунды, посочувствовал слабости человеческого здоровья перед осенней промозглостью, пожаловался на слух певчих и дерзость звонаря, который, судя по всем проявлениям, вырос с медведями в лесу. Гаспар не смотря на чужое равнодушие к его состоянию ожил. Он охотно слушал городского брата, чей голос казался самым участливым, добрым и уже не ощущался неосязаемым воплощением патоки.       Чётки цвета красного дерева оплетали руку и тихо позвякивали от частых движений, которыми новый священник сопровождал свою речь. Смутные мысли стояли на пороге сознания Гаспара, точно полная чаша призраков, готовая вот-вот излиться от случайно упавшей капли. В страхе перед ними, он смотрел городскому преподобному только в лицо и старался не замечать, как двигается чужой кадык над воротником с серебряными пуговицами и как аккуратные пальцы перебирают зёрна чёток. К несчастью, и лицо нового священника было способно выбить почву из-под ног одной только улыбкой. Быть бы сейчас здоровым и чистым. — Не заговаривай честному человеку зубы, окаянный ты чёрт в рясе! — пробасил Вильгельм.       Он стоял у дверей в ризницу, страшно ощетинив седые усы. — Сын мой, держи свой грязный рот на замке в святом месте, — спокойно ответил новый преподобный. — Мой рот чище твоего оттого, что не было в нём ничего окромя земной пищи. Раз ты сделал свою работу — чеши отсюдова. Не порть дух Кунегунды своим дыханием. — Уйду тогда, когда посчитаю нужным, а пока не считаю.       Звонарь был вне себя от ярости. Вылив её крохотную часть на городского священника и не желая более плодить ненависть в святых стенах, он ушёл. Гаспар ощутил стыд за эту выходку, но новый служитель опередил извинения: — Это ничего. Я побуду пока в церкви, а ты иди поправлять здоровье. — Будь я твоим другом, очень бы расстроился, узнав, что ты, приехав погостить, предпочитаешь добрую, но всё же службу. — Не всё так печально, — рассмеялся городской священник. — Мой друг сам служит и скоро будет здесь. Дойдём с ним до дома вдвоём. К тому же работы для меня никакой нет. Треб не назначено, в зале чисто и удивительно пусто. В городских церквях всегда кто-то есть, кроме служителей. — Так бывает не всегда, — протянул Гаспар, вставая. — У кого же ты остановился? — У брата Якова. — У Якова? — У него самого. Инквизиторы нынче хорошо живут и могут себе позволить потчевать гостей, а он, помимо прочего, добрый человек и ласковый хозяин. — Я был уверен, что знаю всех его старых друзей.       Тоска в душе затянула жалобную песню подбитой чайки. Обаяние нового священника смыло волной разочарования. От его любезности вновь повеяло духом столичного тошнотворного лоска. — Возможно, не совсем всех, — продолжал новый священник. — Меня зовут Луиджи.       Гаспар подумал, что желал бы этого не знать, но в ответ всё же представился. Теперь у него не было ни друга, ни дома, ни церкви. Он вспомнил, что совсем рядом красуется перед небесами большое бесконечное море, и мыслями беспомощно потянулся к нему.       Остаток дня Гаспар провёл за скучной необходимой работой, пока ночной гость мирно спал на втором этаже, поджав хвост под одеяло. Очень хотелось также прилечь внизу у очага и, слушая треск огня, забыться сном, но постная еда не появляется из намоленного воздуха, как и одежды священнослужителей не чистятся сами собой.       Вечером, когда дом был порядком натоплен, Гаспар, содрогаясь от кашля, выкатил из пристройки большую лохань для купания — мыться в любом другом месте было бы непереносимо холодно. Смотря на огонь под греющимся котелком, он думал о себе. Всё, что было, есть и будет вокруг — безусловное благо для души, особенный путь, какого ни у кого больше нет. Но успокаивало это крайне мало. Жизнь Гаспара будто остановилась, пожелтела, приобрела трупный оттенок и искажённые черты раздавленной повозкой лягушки. Пока все вокруг жались друг к другу, словно звери по весне, он оставался один, застывший во времени и погрязший в рутине.       Гаспар бежал из треклятого, оттого и богатого, монастыря, заперев в его толстых возвышенных стенах все самые страшные воспоминания. Он ушёл и из столицы, где любого путника ждали грязь улиц, бедность дворов, лавки торговцев, содрогающиеся от криков их хозяев, толпа, ревущая от восторга у гильотин, запах помоев, горелого мяса и позорные столбы, щедро рассыпанные по всему городу, — всё Гаспар оставил позади, потому что был уверен — он не так развратен, чтобы быть столичным монахом и не так безбожен, чтобы служить священником вблизи королевских дворцов.       День вступления под крыло Святой Кунегунды стал самым счастливым. В памяти он был окрашен золотом солнца, пах морем и звучал, как шёпот волн и далёкие крики чаек. Гаспар впервые почувствовал свободу. Всматриваясь в высокое небо, он обрёл Творца в себе, но стоило опустить глаза ниже и оглянуться вокруг, монастырский смрад лез уже не из полоски света под дверью кельи старшего монаха, а прямо изнутри. Этот недуг могло исправить только единение с собой и небом.       Но втайне от себя Гаспар радовался чужому спящему присутствию, будто спасение сына преисподней — поступок, достойный святого. Сокрытие демона от Якова теперь виделось самым благопристойным решением за всю жизнь. Святая инквизиция оказалась не такой уж святой ни в сердце страны ни на её окраинах. Какой суд могут вершить люди, нарушающие свои обеты каждый божий день, а может, и каждую ночь…       Позади тихо звенькнула глиняная посуда. Сердце священника вновь занялось в груди. — Раз оправился от яда, то уходи, — сказал он, не слыша своего голоса.       Демон бросил в закипающую воду горсть трухи. Комната сразу наполнилась знакомыми утренними запахами. — Ещё не время. Ты же не хочешь, чтобы тот, за кого ты так горячо молился, сгинул от горячки в лесу, — незнакомец докинул еще пару веточек. — Дыши паром. Будет легче.       Гаспара кольнуло небрежное упоминание, но он решил промолчать.       Священник и демон смотрели на огонь в тишине, нарушаемой треском поленьев, бульканьем воды в котелке и слабым перестуком дождя за окном. Солнце уже село, и тьма беззвучно затапливала комнату, обходя стороной занятый кипячением очаг. — Останусь ещё на две полуночи, раз ты так любезен, — внезапно сказал гость.       Это счастливое обстоятельство священник не мог допустить. Заигрывание с судьбой никогда не приводило к хорошему, и как бы он не хотел, чтобы демон скрасил давящую пустоту в ненавистном доме, Творец дважды подряд благосклонностью не одаривал даже святых. За глупую душу небо больше не вступится, а приятность незнакомца могла обернуться жестокой ловушкой. Если люди, не моргнув, обманывали друг друга, так с чего бы вдруг детям лукавого быть честными. — Мне некуда тебя положить. Два полудня мне придётся всё время быть здесь и тоже где-то спать. — Твоей кровати вполне хватит на двоих, — демон стучал по полу кончиком хвоста, как заинтересованный кот. — Люди спят ночью, мы — днём. Уж уместимся как-нибудь. — Твоя наглость не знает границ, — скрипнул зубами Гаспар. — Я не делаю более того, что мне позволено в этих стенах. Свою кровать ты уступил мне по собственной воле. Отчего бы тебе снова этого не сделать?       Священник хотел ответить грубостью, но неожиданно сдался совершенному озорству в чёрных блестящих глазах. — Я не уступал тебе свою одежду, — Гаспар кивнул на пожелтевшую от времени и полупрозрачную от заношенности нижнюю рубаху, которую ночной гость откопал в одном из пыльных от равнодушия хозяина сундуков — самую худую из всех, что имелись в доме, с серыми застиранными пятнами бог знает чего. — Голод — самое страшное, что есть в этом месте. — Причем здесь голод, если тебе говорят про одежду? — Я сказал то, что волнует меня сейчас больше всего. А это решето стыдно называть одеждой. — И то верно. Я намеревался пустить его на тряпки, но теперь эту рвань носишь ты.       Демон засмеялся, и священник тоже не смог сдержать улыбки. — Приятно думать, что люди способны совершать умные поступки. Только сейчас у тебя вода убежит. — Не убежит. За ней следит больше глаз, чем за тобой, — Гаспар снял котелок и вылил пахнущий сладкой хвоей кипяток в маленькую лохань с холодной водой.       Гость бросил туда ещё несколько веток. Варево казалось уже настолько пряным, что священник испугался ожога от специй. — Ты меня травишь? Или просто колдуешь? — Околдовываю, — демон увидел, как Гаспар, что-то пробормотав, перекрестил сначала себя, потом его, и поморщился. — Зато теперь ты перестал сотрясать воздух своим кашлем. Омойся этим, и завтра жара тоже не будет.       Все травы и коренья, рассыпанные когда-то по глиняным горшкам, спрятанные в маленьких шкатулках, покоящиеся в холщовых мешках на самых высоких полках, о глубине которых священник даже не догадывался, были вытащены на стол. Гость что-то ссыпал, что-то выливал, что-то отмачивал и смалывал в ступке, существование которой стало для Гаспара такой же неожиданностью, как целый жбан мёда, вытащенный из кладовой.       Священник долго не мог раздеться, хотя демон, стоявший спиной к лохани для купания, был всецело поглощён сухими листочками, забыв даже о голоде. Лишь раз с тяжёлым вздохом он облокотился о стол. Тогда Гаспар увидел, как гостя слегка повело. Больше свою боль демон ничем не выдал.       Горячая пряная вода разморила священника. Надев ночную тёплую рубаху на чистое тело, он почувствовал, как сильно его клонит в сон, и, поставив на огонь котелок для увлечённого травника, собрался спать. — Ты священник, верно?       Гаспар замер у лестницы под угрожающе пустым взглядом. Вдруг стало досадно и грустно. Неприязнь чувствовалась с самого начала, но священник надеялся, что она не выплеснется наружу и в конце концов забудется. Сейчас человек и демон нужны друг другу, и было бы бессмысленно разжигать ненависть, когда впереди пара ночей под одной крышей. Но в жизни Гаспара осень сменяла зиму, минуя весну и лето. — Будешь гореть в аду, святой отец. Покойной ночи.       Священник снова промолчал. Он лёг на тёплую кровать, прижался к трубе дымохода и под тихий говор дождя быстро заснул, надеясь больше никогда не проснуться.       Утром, когда ночь окончательно растаяла в туманном серо-розовом небе, демон в полумраке завешанных тёмными тканями окон в который раз силился разбудить Гаспара. Но тот спал, будто почивший. Не помогали ни тычки, ни чертыхания, ни пушистая кисточка хвоста, щекотавшая человечий нос и шею. Недалеко прозвенел колокол, прервав писклявые песни всех ранних птах. Священник тут же вскочил с кровати и сбежал вниз, перепугав резкостью гостя. — По кому звонит колокол? — спрашивал он пустоту снова и снова, впопыхах намывая себе лицо и шею ледяной водой. — Да ведь служба. Кто-то из твоих соплеменников служит. — Здесь никогда не звонят на рассвете, — Гаспар медленно пришёл в себя ото сна и наконец понял, что рассвет случился несколько часов назад. — И правда, точно умом тронулся. Ты иди, иди…       Священник опустился на колени перед очагом, сложив руки на груди. В белой ночной рубахе он молился будто чёрной непроглядной дыре. Демон забрался на сундук в углу комнаты и внимательно следил за всеми движениями Гаспара, вслушиваясь в монотонное бормотание незнакомых слов.