Киты умирают в реке Санзу

Не обещай мне, не клянись на прощание Извини за отчаяние и прости за печаль Я без обид, отвечаю, закипаю как чайник Не от твоих обещаний, а от своих ожиданий

*** *** ***

Если бы в этой тёмной и мрачной комнате были часы, стрелки на них показывали бы уже глубокую полночь. Их мерное постукивание бы отбивало ритм, раз за разом отмеряя короткий интервал времени, зовущийся нами суровой действительностью. Помнится, ранее, в далёкой и беззаботной юности, гость не любил, просто ненавидел существовать по времени, по какому-то отмеренному кем-то там расписанию. Всё подростковое время он жил своими собственными часами, склеивая между собой несколько суток, выстраивая собственный биоритм из очень значительных часов бодрствования и нескольких часов последующего сна, компенсирующего сразу многие сутки без него. Некоторые даже всерьёз высказывали опасения, не зомби ли он, раз может так жить… Но ему это нравилось, ведь время никуда от него никогда не бежало, напротив, в его жизни оного было больше, чем у любых других людей. Тогда казалось, что так будет всегда… Тогда много чего казалось по-другому, ощущалось и понималось иначе. Однако, время же и расставило всё на свои места. Впоследствии краски неизменно блёкли, превращая яркого и безбашенного бунтующего подростка в хмурого и депрессивного взрослого, что, казалось, окончательно утратил всё, что некогда приносило ему радость, так однако и не обретя ориентиров как-то продолжать жить дальше. И кто бы мог подумать, что этот парень когда-нибудь сменит оверсайзные футболки и свободные спортивные штаны на лощёный и блистающий дороговизной костюм, а быстрый разукрашенный под янки-стайл байк на автомобиль премиум класса… Однако… Счастливее это его не сделало… Вряд ли что-то могло сделать его счастливее, нежели события той далёкой юности, та вольная жизнь, наполненная бунтом против системы, драками и ветром свободы, бьющим в лицо во время езды по дорогам ночного Токио. Но куда важнее были люди. И периодически, в потоках рефлексии, гость возвращался мыслями к этому розововолосому чуду в перьях. Но воспоминания о нём были столь же ярки, сколь и отдавали горечью безысходности, эдаким вкусом сладкой, но медленной и мучительной смерти, заставляя тут же забыть, закинуть эти мысли куда подальше, откреститься и списать всё в реку времени. Но вот он здесь. Сидит прямо напротив. — Представляю, как ты себя тогда чувствовал… — сипло молвит гость, покачивая бутылкой виски и постукивая краешком аккуратного ногтя по тёмно-зелёному стеклу. — После седьмого… В жизни Санзу слипались между собой целые дни а то и недели, он никогда не вёл счёт времени, отмеряя оное лишь по определённым цифрам. Например, «7». Семь дней в неделе. На седьмом, в воскресенье, он появился на свет. Появился на свет в седьмом месяце, июле. Семь ударов топором нанёс ему отец. Нанёс седьмого числа и, к несчастью, это тоже был седьмой день в неделе. Встретиться с Нанато Санзу, на тот момент ещё Хару, решился тоже седьмого, правда мая, как раз в годовщину того, что сделал с ним её сын. И на седьмом же дне недели, седьмого числа седьмого месяца Мучо отвёз его на тот пляж. Санзу ненавидит цифру 7. — Неа, — спокойно парирует парнишка, — даже не представляешь. И по иронии судьбы, он был седьмым в банде, следуя по манёвренности и навыкам сразу после шести её основателей, пусть и разделяя эту строчку ещё с парой человек, даже с тем же Мучо, что хоть и был значительно сильнее и мощнее него, в прыткости явно уступал, и уж точно не владел на таком уровне холодным оружием. Можно ли было догадаться, что вся эта пирамида будет держаться также прочно, как и легендарный Колос держался на своих глиняных ногах? И по иронии судьбы, трещина расползётся по всему телу седьмого.

*** /тогда/ ***

«Мы будем драться с Вальгаллой» — как гром среди ясного неба. Конечно, это было ожидаемо после того, что их один из их верхушек имел дерзость сделать, однако… «Туда их!!!»                   «Надерём им зад!!!»       «Поставим их на место!!!» «Пусть знают, как связываться с Тосвой!»                   «С нами Непобедимый Майки, нам всё нипочем!!!» Возгласы раздавались то тут, то там, толпа ликовала, боевой настрой был как всегда на высоте. За это, возможно, Майки и считался лучшим лидером среди молодёжных банд. Этот суровый взгляд, стальная выдержка в такие моменты, эти сильные и пробирающиеся в самое сердце речи… Хару, конечно, и сам был ведом этой мощной аурой прирождённого лидера. Ведом как и все здесь, но… Нескольких беглых взглядов хватило, чтобы понять, что командиры отнюдь не разделяли этот восторг. И его командир тоже. Как и сам Харучиё имел смутное дурное предчувствие на этот счёт… — Ты думаешь о том же, о чём и я? — раздалось едва ли не над самым ухом. Мучо был выше его во всём, и в росте, и в возрасте, и в звании. Хару при всём желании был бессилен перед ним, однако нередко их мысли сходились и без отношения «командир — подчинённый». — Будет тяжело.

*** \сейчас\ ***

— Мы были младше. Ещё подростки, пусть большинство и старшего возраста. В то время как поколению Вальгаллы в основном было уже больше 20, — парниша боязливо обхватывает себя, впиваясь пальцами в предплечья, надавливая на свежие кровавые полосы, заставляя грубую корочку ран снова надтреснуть. Гость морщится от одного только этого вида, испытывая фантомную вспышку боли. Однако Санзу, казалось, даже не замечает, что делают с ним его же бледные руки. Скорее всего, такие раны останутся с ним надолго, если не навсегда вообще. И почему-то мужчине больно осознавать это, будто бы колет где-то в области сердца. И почему колет-то? Это же не его руки, и даже не его близкого человека, но это ощущение… будто бы сия бледная кожа вообще не должна была страдать… как в принципе и весь Санзу… Просто Санзу. Маленький, исхудавший, бледный Санзу. Зависимый, слабый, с трясущимися руками и тусклым взглядом светлых голубых глаз. Такой странный Санзу. Но такой настоящий в этот момент. — А Вальгалловцев было раза эдак в 2 больше, чем Тосвы, сам ведь помнишь, наверное… Но короче, без шансов считай… — Боялись? — скорее утверждает, нежели вопрошает гость. Ранее ему казалось, будто бы он и сам смутно помнит события того времени. Однако сейчас, глазами Санзу, он буквально видит их, и видит совсем иначе. И ему интересно, интересна эта призма. — Нервничали, — не отрицает Санзу. — Там решалась наша судьба. Либо подчинимся мы, либо подчинятся нам. Сам же знаешь. Знает. Он знает, что это была за драка и знает её исход. Но волнение, исходящее от Санзу передаётся словно по электропроводу. Ведь важна не сама битва, собеседник понимает. Битва с Вальгаллой была лишь одним из звеньев цепи, той цепи, что словно к ноге нынешнего Санзу прикована. — Словно узники перед казнью или типо того? — Да… — и Санзу вновь тихонько всхлипывает, потягиваясь тонкой белой ручкой к лежащей на полу раскрытой пачке парламента. — Оттого и такими яркими были последние дни перед ней. — Перед смертью не надышишься, — улавливает его мысль гость, очерчивая папиросой туманную окружность. — Хотя, в целом, у вас было время. Ведь между объявлением о драке и самой дракой прошло сколько? Около месяца..? Ну, насколько я помню, времени прям знатно ушло… — А то! — кивает Санзу, выпуская из лёгких дым, делая из него одно колечко вслед за другим. — С момента того сбора у храма Мусаши и аж до самой драки мы вместе проводили буквально каждый день, я серьёзно. Ои, и чего там только не было!!! Мы даже на океан съездили, представляешь? — Океан? — Именно! Я впервые увидел этот бескрайний простор солёной волнующейся водной глади, впервые, наверное, познал масштабы реального мира и то, насколько мы на самом деле малы в нём, насколько ничтожны… Океан… Это не наш вонючий Токийский залив, это самый настоящий бескрайний Тихий океан… — и в глазах Санзу сейчас словно такой же океан плескался, их светлая синева поражала, гипнотизировала. Гость не мог, да и не желал отвести взгляд, заворожённо наблюдая за столь ясным выражением мечтательности зениц напротив. — Автор идеи был Казутора, кстати. Это ведь его была мечта. Потом Баджи согласился, Кен с Майки подтянули Мицую с Хаккаем, там ещё пара человек добавились, да и меня дважды звать не нужно… Вот как-то так он нас всех и подбил… — Как в достучаться до небес? — с тихой улыбкой парирует гость. — Мартин ему там нравился. Наверное, с ним он себя и ассоциировал по жизни, с него и копировал, разве что стрижку никогда короткую не делал, — усмехается ответно Санзу, припоминая с каким рвением Казутора готовился к поездке. — Мы же с ним с детства комнату одну делили, 111, как сейчас помню... блатной номер, но иного у нас и быть не могло. Да и сам Казутора... И он всегда ведь таким был. Ироническим, эпатажным, радикальным почти во всём, знаешь ли, но отнюдь не был злобным. Не было в нём ни гнили, ни фальши, оттого я так и любил проводить с ним время, считал его другом, и не без причин считал… Он даже всё то время на байке меня катал, свой-то я после 18 купил уже... — Почему не Мучо? — хмурится гость, подгибая чуть затёкшую длинную ногу и укладывая на оную руки, что из-за сквозняка были закрыты рукавами шёлковой белой рубашки почти до самых пальцев. — Я байки любил, а у Мучо машина была. Да и не хотел я садиться к нему чаще чем нужно, сам понимаешь, чем это всегда заканчивалось, — абсолютно спокойно отвечает Санзу, заворожённо взирая на оранжевый огонёк зажигалки, что едва колыхался от распахнутого настежь окна комнаты. — На байке Ханемии, кстати, я и поехал, — кивает Санзу, ласково жмуря глаза и вновь изгибая губы в подобие улыбки, счастливой улыбки… — Нас не много отважилось, Мучо, например, не было. А байки практически у всех свои были, только я на хвосте Ханемии ехал, и Коко, он уже тогда с нами был, вместе с Инуи…

*** /тогда/ ***

Бескрайние морские просторы отделяла от синеющего горизонта тонкая белая полоска отражения заходящего солнца. Оно обязательно ещё взойдёт, ещё проступит уже со стороны моря, озаряя бескрайнюю водную гладь первыми лучами наступающего нового дня. Но пока до этого ещё далеко. Пока белая полоска темнеет, постепенно исчезая, испаряясь, покуда на чернеющем безоблачном небе проступают первые ночные звёзды. — Скоро ими всё здесь усыплет, — мечтательно молвит Казутора, облокачивая на Баджи, укладывая подбородок на его плечо и смотря вместе с ним туда же, в бескрайнюю водную даль. — Красиво будет… — влажные волосы обоих парней развевались на лёгком океанском ветре, спутываясь и пропитываясь солёным воздухом. Но обоих это совершенно не волновало, покуда увлечены они были скорее друг другом и этой странной атмосферой подступающей спокойной и безмятежной ночи. Шум прибоя и крики чаек, казалось, заполняли собой всё пространство в этом мире… И Хару почувствовал ощутимый укол в сердце, наблюдая за ними двумя. С одной стороны, когда Казутора, прерываясь на волнительные вздохи и то и дело заламывая пальцы трясущихся рук, рассказал ему о них, открылся может быть впервые в жизни, ничего нового для Хару не прозвучало в его словах, он итак всё прекрасно видел, видел ещё с самого начала. Однако, глядя на них сейчас, на таких беззаботных и счастливых, Хару… просто не мог. В глубине души он хотел бы того же, хотел бы также стоять и обниматься с кем-то на берегу бескрайнего океана и не думать ни о чём, абсолютно ни о чём, однако… Его отношения с Мучо, к его же собственному несчастью, даже близко не были похожи на что-то подобное. Сколь бы Хару ни старался, сколь бы ни просил и ни пытался, они были другими, совершенно другими. И Хару когда-то сам добровольно на это пошёл, раз за разом смиряясь с жёсткостью в свой адрес, грубостью и абсолютным подчинением. Ведь раз не так, то никак, верно? С Мучо это работало только так. "Пан либо пропал", "всё или ничего". Оттого в глубине души Хару был даже рад, что Мучо сегодня работал и не поехал с ними. Мучо бы не оценил бы подобный порыв Хару в свой адрес. Как и не оценил бы всей красоты бескрайней волнующейся водной глади перед ним. Поэтому Хару постарается запомнить этот момент, запечатлеть его в глубине души, только для себя. — Эй вы! Я не понял, мясо жарить я один чтоль должен?! — ворчит позади них Кен, подпихивая палкой тлеющие угольки собранного хвороста аккурат к центру огня. — Успокойся, Кенчик, — безмятежно отвечает ему Майки, всё это время молчаливо сидящий возле Хару, чуть привалившись боком к нему и о чём-то размышляя под бесконечный шум волн. — Ещё вся ночь впереди…

*** \сейчас\ ***

— Кстати, фан факт, ты знаешь, что Баджи на гитаре играть умеет? — внезапная усмешка ссадиной разрезала изуродованное много лет назад лицо. — Не профессионально, конечно, дворовое так-то, но знает что такое аккорды и ритм. Петь, конечно, это не его, он как этот, как Ким Дракула или Гостмэйн какой-нибудь, Зилла-Ками там… Ну скрим, гроулинг, пиг войс и прочий рёв… Бесился он тогда знатно, когда Казутора петь начинал, он же у нас академическим вокалом занимался. Так а Баджи перебивал его, в унисон ему рычал вот это вот всё. Короче весело было, не отнять… — Завидовал им, — кивает собеседник, отмечая, насколько потеплел голос парнишки за прошедшую веху разговора. — Не столь завидовал, сколь… просто хотел также, наверное… Но нельзя ведь было об этом говорить кому-то, сам понимаешь. О Казуторе с Баджи тогда знал только я, Чифую ещё, может... А остальные, если и замечали, не думаю, что какое-то значение их взаимодействиям придавали в то время… А вот Инуи с Коко... Они, напротив, вели себя крайне открыто, громко заявив об этом ещё в школе, за что не раз потом поплатились. Бля, ох и шума же тогда было и от преподов, и от комитетов всяких… Ну по защите детей, по каким-то там вопросам семьи и так далее... Но они не жалели, не стесняясь в открытую себя показывать. А униформа Тосвы давала им нехилый такой буст покровительства, шпана всякая просто боялась их трогать… Так что они тоже были счастливы… Пусть и по-своему… У меня же… не так всё было… вообще не так…

*** /тогда/ ***

— Ты мясо есть тоже в маске собрался? Чел, нахуй ты её вообще носишь? — разморённого алкогольными коктейлями Казутору штормило даже сидя, он то и дело приваливался к плечу Баджи, а потом вновь наклонялся куда-то ещё как неваляшка. А Хару знал, когда Ханемия напивается, он становится ещё и необычайно разговорчивым, так и норовя сказать что-то такое, о чём следовало бы промолчать. — Хочу и ношу, тебе-то что? — закатывает глаза Хару, пихая излишне болтливого соседа ногой, отчего тот вновь падает прямиком на Кейске. — Мучо сказал мол нехуй людей раньше времени пугать, только и всего, чё развыёбывался-то? — Ой, Мучо то, Мучо сё, да сдались тебе его советы! Мучо не здесь сейчас, а левых тут нет, все свои, и мы знаем, как ебало твоё выглядит. Убирай нахуй эту тряпку, пусть Мучо в жопу её себе засунет, умник хренов, — чуть поколебавшись, Хару всё-таки, пусть и нехотя, снимает-таки эту чёрную ткань с лица, впервые за вечер без лишних преград вдыхая солёный океанский воздух, в наслаждении и с небывалым облегчением жмуря прекрасные голубые глаза. Ведь действительно, не будет же он есть через неё, Казутора был хоть и пьян, но в своих доводах весьма логичен. И, возможно, тот как-то хотел на это ответить, что-то иное высказать и как-то съёрничать, однако не дав ему даже рот открыть, прозвучал иной голос. — Ханемия хотел сказать, что твои шрамы ни сколь тебя не портят и не делают пугающим. И это не от того, что мы без них тебя не видели, и даже не представляем, а просто как факт восприми. Или посмотри вот на Инупи, — указывает Коконой на того, в объятиях кого и сидел весь вечер. — Разве его лицо испорчено в том пожаре? — Нисколь, — кивает Санзу, не без вожделения окидывая взглядом точёный мужественный профиль блондина, что в ответ на это лишь усмехается, зарываясь носом в кудрявые тёмные пряди Коко. — Но маску я как носил, так и буду. Говорите чё хотите, мне похуй.

*** \сейчас\ ***

— И снял ведь вскоре, — прыскает в ответ собеседник, разминая затёкшую шею и слегка потягиваясь. — И это заслуга совершенно другого человека, — вновь улыбается Санзу, дёргано нажимая на колёсико крикета и подпаливая новую сигаретку. — Мы ведь на тот момент уже были заочно знакомы. Но встретимся так, чтобы запомниться, надеюсь, что запомниться, уже на следующую же ночь. Ну, или утро.

*** /тогда/ ***

— Оиии, пиздуй нахер, Ханемия, знаешь, не у каждого есть богатая бабка, которая подгоны ему такие делает на дни рождения, — шипит Хару, потирая ушибленное колено. Вот он — результат его третьей неудачной попытки сделать вилли. — И я очень даже неплохо езжу, особенно для того, у кого байка вообще нет. — Та не кипятись ты так, Харучиё, — улыбается Баджи, отлипая от стены и выходя из тени. После проведённых на океане без малого суток, он теперь опасается солнца. — Поберегись до субботы, вальгалловцы просто охуеют. — Ага, был бы ещё от этого их ахуя какой-то прок, — огрызается Хару, хмуро отходя от всё ещё смеющегося над его падением Казуторы. — Да что вы так паритесь по поводу них? — отмахивается Майки, обходя троицу и демонстративно усаживаясь прямо на землю, прямо в самый центр. — Я вот жрать хочу. И точка. — Да ты всегда жрать хочешь, — парирует Кен, небрежно хватая блондина за ворот рубашки и поднимая того с грязной земли. — А насчёт Вальгаллы, думаю, нам всё же стоит... — Кенчик, пойдём поедим, а? — с абсолютно спокойным выражением чёрных глаз Майки обращается к своему заму, бессовестно перебивая того прямо на середине фразы. — Хочу детский обед. И точка. — Припомнить бы момент, когда ты не хотел... — закатывает глаза Кен, однако намёк прекрасно считывает и больше не пытается поднять эту тему. — Когда сказал, что "сыт по горло выебонами Мёбиусовцев" на драке 8/3 на фестивале? Думаю, раз сказал, то точно был не голоден, — и Баджи уже с готовностью зажав в зубах резинку для волос собирает волосы в высокий хвост. Ведь раз Майки начал, то точно мозги всем вынесет на эту тему, проще сразу согласиться. — Да задрали, — небрежно отмахивается Майки, уже подходя к своему мотоциклу, — Коконой сказал, что всё уже готово, а значит можно без напряга пойти и поесть, верно ведь?

*** \сейчас\ ***

— Майки всегда так спокоен был... — задумчиво молвит гость, откидываясь спиной на стоящее позади него кресло и распрямляя во всю длину затёкшие ноги. — А отчего ему беспокоиться? У него, как оказалось, на то свой план был... о котором не знали даже мы, не то что вальгалловцы... — Санзу вновь метает довольно нервный взгляд на гостя, начиная всё чаще и чаще щёлкать маленькую полуживую зажигалку в пальцах. Вскоре же, будто бы цепляясь за его расслабленную позу, парнишка и сам заметно успокаивается, плавно продолжая свой рассказ. — Когда мы ещё на пляже были, все очень знатно напились... И Коко предложил кое-что... — последнее слово прозвучало максимально прозрачным намёком, о сути которого гость догадался сразу же, срываясь на тихую усмешку, которая Санзу была проигнорирована. — Мы и без того планировали собраться на следующий вечер у нас, как Майки ранее предложил, а с таким сопровождением даже думать долго не стали, — пожимает плечами Санзу, словно и сам в этот момент собирая весь пазл в своей голове. — И та ночь... ночь после океана… Она стала самой особенной во всей моей долбанной жизни…

*** /тогда/ ***

Тёплый летний воздух был влажным, оседая испариной на всех поверхностях, особенно заметно на окнах. Глубокая полночь была практически безветренной, лишь слегка случайно гуляющим сквозняком колыхая прозрачные занавески. Света неоновой подсветки, исходящего от дешёвеньких, но тем не менее ярких диодных лент, с лихвой хватало, чтобы осветить всю эту крохотную комнатку Харучиё и Казуторы синими, розовыми и фиолетовыми тонами — их любимые цвета. Комната действительно была маленькой, может даже слишком. Одна двухъярусная кровать, на втором этаже которой жил Хару, небольшой шкаф, где хранились все скудные вещи обоих, несчастная тумбочка, от нехватки места стоящая прямо на подоконнике, да и стол формата «метр на половину», заваленный кучей книг. Но Харучиё любил эту комнату, даже слишком любил. — Я поэтому и говорю, что мы все — дети постмодернизма. Симмулякры, — копии никогда не существовавшего оригинала, только и всего. Все слова были сказаны до нас, все идеи прожиты и озвучены, — Харучиё полулежал на большой плюшевой игрушке Стича, подаренной его соседу от Баджи, в самом углу между первым ярусом кровати и стенкой. Под его головой висел постер легендарного «Достучаться до небес» — любимого фильма Казуторы. «Увидеть океан и умереть» — именно она, эта большая цветная бумажка, наверное, и вывела диалог в это пространное русло… — Мы можем являть собой лишь собирательный образ того, на чём выросли. У нас нет собственных мыслей и желаний, это всё, грубо говоря, слепая попытка соответствовать сразу нескольким образам, существующим в нашей голове. — Звучит депрессия… — голос капитана второго отряда слабо прорезался до чуткого слуха Хару. Возможно потому, что его отделяла от комнаты пелена белого тюля, собранного в одном месте, и даже не раз закидываемого на второй ярус кровати, чтоб не мешался, однако всё равно раз за разом соскальзывавшего с бежевой металлической спинки. И парни уже просто на это забили, даже сам Мицуя, предпочитая всё также восседать верхом на такой же бежевой тумбочке, стоящей на том же подоконнике, игнорируя полупрозрачную преграду. — Ну, то есть, звучит как депрессия, но не так чтобы… ну то есть, сама по себе депрессия вообще не звучит, это же состояние, как оно звуки издавать может… Но, в общем, депрессия. — Нихуя тебе мозга в бантик завязало, — глупо смеётся сидящий наверху Чифую, содрогаясь всем телом и сквозь проступившие слезинки глядя на искренне ничего не понимающего Такаши, что с туманом в глазах смотрел на парнишку в ответ. — И тем не менее, он прав, — вставляет свои пару слов Казутора. — Мы не способны придумать в этом плане чего-то стоящего, чего-то нового, и уж тем более — чего-то своего. Мы просто перерабатываем подстроенные под наши реалии идеи наших предшественников и стараемся избегать их ошибок… — Ханемия снова возится, пытаясь удобнее усесться на гладкой бежевой поверхности стола, аккурат в углу. Но его джинсы на этот раз его же и подводили, создавая трение, из-за которого задница парнишки то и дело соскальзывала, норовя вот-вот опрокинуть обладателя прямиком на пол. Может, он был бы даже и не против, ведь именно там, прислонившись спиной к наружной боковой стенке, и сидел Баджи. На самом деле, посторонним в это время нельзя было находиться в стенах здания, уж тем более раскуривать разные незаконные вещи. Узнай кто — все разом отправятся не то что в полицию, сразу в колонию… Однако «живём один раз, а кто не рискует — тот не пьёт шампанского» — так Казутора всегда говорил, когда прятал от осмотрщиков какого-нибудь "гостя" под кроватью или всё в том же платяном в шкафу. В щель под дверью было подоткнуто влажное полотенце. Датчик пожарной сигнализации был выкручен ещё очень давно, возможно тогда, когда Хару только попал в эти стены. Решётка на окне была отогнута, при желании её можно будет прикрутить обратно. Парни ходили по очень тонкому льду, однако это как никогда прибавляло энтузиазма любителям острых ощущений, которые в назначенный час, когда пожилой охранник мирно сопел на вахте, уже пробирались в эту комнатку прямиком через это самое окно. "Да и в конце концов, раз помирать, так с музыкой, не так ли?" — Не, ну внатуре, чё, Казутора с Мучо и этот… и Хайтани этот крч тебя на такую же литературную муть чтоль подсадили? — саркастирует Дракен, также сидящий на подоконнике подле этой тумбочки и смело смакующий сигаретный морок прямо в открытое окно. "Хуйня какая-то, меня не взяло вообще" — а потом совершенно пустым взглядом тупить в стену, Дракен всегда такой Дракен... — Плохо они на тя влияют… — Может и подсадили, — вальяжно отвечает старший из «Хайтани этих», ненароком едва касаясь этих худых, едва ли не девчачьих ног Хару, кои сидящий подле него Мучо уложил прямиком поверх своих. Разморённый кумаром Хару же, который одним из первых решил испробовать водник даже не сопротивлялся в этот момент, напротив, укладываясь поудобнее и едва ли не мурлыча, когда кто-то его касался. Ему всегда нравилось... когда кто-то касался... — Тебе-то какое дело? Вы Тосвовцы, там вообще в большинстве своём что ли не читаете? — А чё сразу не читаем? — мгновенно отзывается Баджи. "Вот уж точно — главный любитель книг, который долгое время даже имя Ханемии правильно написать не мог" — проносится в мыслях Хару, отчего тот невольно смеётся, пытаясь быть как можно более бесшумным. Но содрогаясь всем телом, выдаёт себя с головой. — Читаем, просто не муть вот эту вашу загрузочную. — "Загрузочная муть", какой ты однако, — вставляет свои пару слов Коко, обмениваясь многозначительными взглядами с Инуи. Оба моментально поняли, отчего Хару так реагирует, однако сами, выкурив даже больше чем остальные, всё ещё могли держать себя в руках. Конечно, они вдвоём ведь делают это чаще, намного чаще, а значит уже привыкли — так Хару понимал этот процесс. — Книги, они вообще, понимаешь, сильнейшее средство эскапизма, потому что не на визуал, а на твоё же воображение воздействуют. Вот погружаешься ты в придуманный автором мир, и на время забываешь о реальном, это ли не круто? Вот если б можно было попасть в книгу, какую бы ты выбрал? — Я бы стал Эйкити Онидзукой, — не раздумывая отвечает Баджи, переводя абсолютно мутный взгляд тёмных глаз на Коко. — Да брось! — вскрикивает Кен, заливаясь нездоровым смехом. — Ты?! И в преподы?! Вот это ты загнул конечно... — А сам-то? — сквозь зубы парирует Кейске, в чьём голосе едва различимо читается угроза. Но даже при всём желании, будь оно у него, Кейске не смог бы её осуществить, покуда тело было слишком ватным, чтобы двигаться больше необходимого. — Ну я бы, наверное, в "Проект Кей" бы попал, — чуть поразмыслив, произнёс тот, прекращая бегло, в поисках ответа на вопрос, оглядывать самые разнообразные плакаты от "Бойцовского клуба" до "Эха террора", коими были увешаны все свободные стены комнаты, — Всё то же самое, что и в реальной жизни, те же банды и драки, только ещё и со сверхспособностями в придачу. — Ага, и что интересного во всём том же самом? Когда можно по сути выбрать любую эпоху, любую локацию и любой мир... — изгибает бровь Риндо Хайтани, глубоко затягиваясь никотином и выпуская колечки дыма в воздух. — Я б выбрал какой-нить киберпанк, не знаю. И поднял бы бунт против технократов, которые непременно желали бы залезть тебе в трусы со своим контролем. Ну знаешь, мир кибернетических протезов, датчиков, неоновых ламп и тоталитаризма под техно-биты. — Хорош! — смеётся Коко, — Чел, он в порядке! — и в своей привычкой манере сквозь выступающие острые клыки высовывает язык, не без любопытства продолжая наблюдать за свернувшим в такую стезю разговором. — Майки, а что насчёт тебя? — А? — не сразу отзывается блондин, тряхнув копной распущенных светлой волос. Казалось, всё это время он был в своих мыслях, а может и впрямь раздумывал над тем вопросом Коко. — Куда бы ты хотел, будь у тебя выбор? — повторяет его вопрос Ран, с любопытством склонив голову к блондину в совершенно искреннем ожидании ответа. Странное... Парни видели друг друга далеко не первый раз, однако вряд ли в иных обстоятельствах могли бы вот так вот сидеть рядом. И это немало забавляло обоих, как и вообще всех в этой комнате. — Волчий дождь читал? — почти сразу отвечает ему тот, в чёрных омутах глаз которого не было ни толики того дурмана, коий они по очереди потчевали весь этот вечер. — Это старая манга, по сути притча. Притча о потерянном рае, дорогу к которому могут отыскать только самые отчаянные. Там мир погибает, в лучших традициях антиутопий, после жестокой войны расколовшись на кучку аристократов и умирающие на обломках цивилизации остатки человечества, которое со своей судьбой давно уже смирилось. А ещё есть волки, типо оборотни, от которых в древности люди и произошли. Однако, с эволюцией они потеряли не только возможность воплощения, но и другие "волчьи" качества, наподобие чести, отваги, гордости, совести в конце концов... Так и довели мир и самих себя до самоуничтожения. Именно поэтому дорогу в рай, считай как к перерождению, могут найти только волки. Ибо рай закрыт от человеческой грязи... — тон голоса Майки был как никогда серьёзен, ни один из людей в комнате не смел и слово молвить, перебивая эти слова, промеж букв которых сквозил совершенно чёткий и понятный посыл. — Только самые отчаянные смогут проложить дорогу в рай, понимаешь, о чём я? — Кип спендинг мост зэир лайвс, ливин ин э гэнгстас пэрадайз! — ответно пропевает слова известнейшей песни Риндо, стараясь разрядить вмиг нагнетённую атмосферу. — Так тебе действительно это нужно? Свой собственный гэнгста парадайз? — оборачиваясь и чуть приподнимаясь с пола, Риндо же совершенно туманным взглядом взирает на Майки, чёрные глаза которого при таком освещении стали практически бездонными. — Книжки же читал, Рин? — вклинивается в диалог всё то время молчаливо сидящий Инуи, перехватывая внимание приятеля. — Сам же знаешь, чем такие истории заканчиваются. В обоих вариантах в стороне вам отсидеться не получится. — Однако забавно, — вклинивается в защиту брата Ран, — вы как будто не свою историю пишете, а собираетесь проживать уже кем-то придуманную. Хару было отчего-то очень хорошо. Рядом, практически под боком, сидел Мучо, его Мучо, которому он всецело хочет принадлежать. Мучо, который рук не спускает с его тела весь сегодняшний вечер, отчего разморённый кумаром Хару был буквально на седьмом небе. Спокойствие сквозило в мутном взгляде голубых глаз, случайные прикосновения Хайтани отчего-то не казались неправильными, в то время как само тело словно плавало в огромном молочном океане блаженства. Но Хару не хотел спать, отнюдь. Он так хотел, чтобы эта странная ночь не кончалась, длилась вечно. Она собрала под своим крылом его близких, его семью и его приятелей. Он отчего-то чувствовал, что в этом свете неона сегодня есть что-то особенное, что-то такое, что заставляет их всех сегодня вести себя не так, как обычно, быть самими собой, что-то, что неизбежно исчезнет с первыми лучами рассвета... И Хару от одной этой мысли начинал чувствовать фантомную тревогу и жуткую боль, пронзающую в самую глубину его сердца... Но вот изящная и прохладная рука Рана вновь оглаживает поверхность его кожи, нежно так, аккуратно... В фиолетовых глазах отражается лишь одна мысть "всё в порядке", отчего тугой узел напряжения, засевший в самом сознании Хару начинает исчезать. — Энивэй, — взмахивает рукой Казутора, призывая провести остаток вечера без всего этого лишнего напряжения. — Вы же уже всё решили, зачем сейчас всё это! Привыкайте, раз вы теперь с нами, Седэй 62. Уверяю, вам понравится...

*** \сейчас\ ***

— Так Тосва и Седэй были знакомы с самого начала... — произносит вслух гость, словно таким образом пытаясь переварить эту информацию в своей голове. — Так четверо из шести их верхушек жили буквально с нами на этаже, я не рассказывал? — хмурится Санзу, пытаясь в туманной голове ещё раз проанализировать весь сегодняшний вечер, едва ли не сразу отмахиваясь от этой затеи. — В любом случае, воевать мы с ними не хотели, пусть друзьями и не были... — Но о каких обоих вариантах тогда шла речь? — однако гостю же не давала покоя эта мысль. — Это и было планами Майки? — Оба варианта — это два исхода битвы, — выдыхает с сигаретным дымом Санзу, морщась от внезапного приступа головной боли. — Если бы Вальгалла нас всё-таки бы взъебала, следующими к кому бы они пришли стал бы С62. Вальгалле не нужна была не подчиняющаяся им банда на их территории, так ещё и состоящая в большинстве своём из старших и бывших детдомовцев, коей Седэй тогда и являлся. И в этом случае их подчинили бы с нашей помощью. А если бы победа оказалась в руках Тосвы, то следующей битвы между нашими бандами было бы не избежать, однако на стороне Кисаки и его свиты оказались бы те, с кем мы с Казуторой, Инуи и Мучо делили общий стол, то есть Седэевцы... — по сути Санзу произнёс прописные истины, которые понимали все непосредственные участники тех событий, коим гость так-то тоже являлся. Однако этот давно сложенный пазл словно начал преображаться, обрастая всё новыми и новыми деталями и углами обзора. — Мы ранее не планировали объединять банды, ибо ни им, ни нам это было не нужно. Тосва — моя семья. Седэй — по большей части просто чужие люди, живущие по соседству. Повторюсь, что тут ни мы, ни уж тем более баторская часть Тосвы лично не хотели воевать ни с Хайтани, ни с Изаной, ни с Какучо. Да и они свободу свою терять не хотели, как и разменной монетой быть в чьих-то там играх разума. Пусть с последними двумя я мало знаком был, Хайтани жили буквально через стенку, мы неплохо с ними ладили... они книжки интересные часто давали почитать, да и Казутора с ними в одной школе учился. — Поэтому Майки и решил опередить Кисаки, договорившись с седэевцами первым, — заключает гость, усмехаясь такой простой и такой беспроигрышной стратегии. — Какой-то спасительный накур прям... И как вам было? — Ну, мы ахуели, что уж тут, — усмехается ответно и Санзу, едва не подавившись табачным дымом. — Какучо с Изаной не было с нами тогда, они там скорее собой заняты были. Но Хайтани пришли к нам и такими приветливыми показались... ведь по большей части им по барабану на всё было, ну типо как, где и с кем, главное чтобы они оба вместе были, по крайней мере мне так казалось, казалось до той ночи. А тут прям завлекло их что-то к нам, так и прижились... — и снова взгляд его затуманивается, и абсолютно опьянённая улыбка расплывается на бледном измученном лице. — Мы ведь никогда так больше не собирались... Ни до, ни после, то был первый и последний раз. И такими интересными все казались, так много нового… друг о друге… — мечтательностью был полон его тихий голос, выражение невероятной неги сквозило на лице… — Я любил их. Правда любил, их всех… И я бы, наверное, всё что можно променял бы на ту ночь, какому угодно дьяволу продал бы душу, чтобы снова вернуться в ту комнату с неоновой подсветкой, к ним, в тот самый момент… Эти диалоги, эти откровения, эти мысли и чувства… Это был тот самый момент, когда я впервые так ярко прочувствовал, что живу, а не существую, что не один… я и был не один… И я никогда не забуду эту ночь. И то, что произошло вскоре на рассвете, тоже не забуду.

*** /тогда/ ***

Кто же знал, что после травы будет так раскалываться голова? Харучиё вот точно не знал. Хотя, может, всё дело было в приглушенной им вместе с этим бутылке пива. Инуи и Коко вот точно не пили, они-то знают в этом деле толк. А может, виновата перемена погоды, завтра ведь, точнее уже сегодня, должен быть дождь и резкое похолодание... В любом случае. Голова болела. И чертовски хотелось курить. Или проветриться. Маленький круглосуточный магазин располагался как раз за углом от их детдома — тот, кто его там открыл, оказался весьма предприимчивым человеком. Хоть в кои-то веки дурная слава воспитанников детдомов играет им же и на руку — любую вещь из ассортимента магазина можно было купить в любом количестве и без документов. Харучиё и не думал даже, словно на автомате совершая все те же действия, кои делал и всегда, не оглядывался воровато как ещё неопытные новенькие, и не пытался деловито состроить видок старшего — нет смысла, всё равно продадут. Ему уж тем более. Однако внезапно прямо перед ним на прилавок обрушивается куча бутылок пива и каких-то снеков — Хару сначала инстинктивно отпрыгнул в сторону от громкого звона, а потом злость постепенно начала брать верх. И действительно, как тут не разозлиться, когда какой-то уёбок решил пролезть перед тобой без очереди, Хару моментально вспыхивает и уже хочет высказать ему всё в лицо, как вдруг в самый последний момент моментально закрывает рот, покуда глаза шокированно округляются. — И вишнёвый чапман, две пачки — обворожительная улыбка, открывающая все 32 идеальных зуба. Высокий рост, худощавое тело, подобрепавшиеся за сутки волосы, которые из-за влажной погоды начали завиваться в плавные волны, и следа не оставили от привычного начёса... и серая куртка Вальгаллы с красным брелком на рукаве... Харучиё узнает этого придурка, наверное из миллиона. — Одна осталась, — хмуро отвечает вечно ворчливый продавец, небрежно выкидывая на прилавок тёмно-красную пачку. "Вот ведь блять" — мысленно выматерился Хару. Ну конечно, этот урод заберёт последнюю пачку так ещё и его любимых. — Ничего, давайте одну красную и одну розовую тогда. "Да он, блять, издевается" — снова негодует Хару, также наблюдая, как продавец снимает с прилавка и последнюю розовую. Сегодняшний день явно пройдёт не в пользу Хару, он уже это видит. — А тебе чего? — приняв оплату, продавец всецело разворачивается к замершему у прилавка парнишке, который словно ненадолго выпал из реальности, застряв в омуте своих странных мыслей. — Уже ничего. И Хару хмуро разворачивается к выходу из магазина, злобным взглядом окидывая курящего прямо у входа Вальгалловца, вальяжно усевшегося на ступенях. Его профиль ярко-оранжевым светом озаряли тёплые лучи восходящего солнца, в проблесках которого тот, очевидно, и грелся после сырой и тёмной ночи. Ханма выглядел спокойным, даже слишком спокойным, особенно для того, кому хватило наглости незадолго перед дракой заглянуть на чужую территорию. В его взгляде сквозила усмешка в ответ на эту неприкрытую злобу, коей был полон колючий взгляд Харучиё. — Сигарету будешь? — Что? — и Хару так и замер, разом скидывая всю маскировку и обнажая за оной лишь искреннее недоумение. Он? Сигарету? Тосвовцу? — Курить, говорю, будешь? — во взгляде Ханмы же не скользнуло и толики какой-либо враждебности или хотя бы издёвки. Абсолютно спокойный и расслабленный тон вкупе с чутка уставшим внешним видом. Угадывалось, что ночка у него прошла весьма и весьма недурно. Но эта фраза... — С каких пор мы с тобой друзьями заделались? — должен же быть подвох. Ведь этот человек не так давно довольно дерзко вызвал Тосву на бой, а сейчас вот так вот ведёт себя с тем, кто стоит в чёрной куртке с узнаваемыми золотыми иероглифами, будто они давние товарищи. Да кто, чёрт возьми, вообще так делает? — А что, враги? — ведёт бровью тот, вальяжно доставая из кармана початый красный чапман. — Бери, я ж не кусаюсь. А курить хотелось. На прилавке остался только мерзкий коричневый, от шоколадного привкуса которого Хару буквально блевать тянуло. Даром, что это были любимые сигареты Мучо, Хару даже ради него так давиться не хотел. А вот два его любимых вкуса в наглую забрал именно тот, кто их ему сейчас и предлагал. И Хару, помявшись недолго, всё-таки вытягивает табачную палочку из протянутой ему пачки. Следом, чуть помедлив, тянется уже в свой карман за зажигалкой, и, стянув и убрав в карман чёрную маску, подпаливает сигаретку, ненадолго озаряя лицо ярко-оранжевым пламенем. — Всё-таки не девчонка, — ухмыляется гость, не без интереса рассматривая испещрённое шрамами лицо. — А то с маской так прямо и не скажешь... — в ответ Хару взглядом буравит его хмуро и слегка злобно. — Так ты из-за этого? Маску носишь? — А не понятно? — ядовито шипит парнишка, выдыхая в его сторону сигаретный дым. Он совершенно не намерен скрывать своей неприязни к парню напротив, вовсе нет. — С чего такой интерес? — Да просто, — пожимает плечами тот, ненадолго переводя глаза в сторону, но следом вновь хищно впиваясь ими в его лицо. — Кто бы это ни сделал — он безусловно подонок. Но маску носить из-за этого не обязательно. — Это ты-то так говоришь, Шинигами? — едва ли не смеётся Хару. Он слышал эту фразу уже тысячи раз от тысячи разных людей, и вот, Ханма не стал исключением. — Забыл что сам с людьми творил? — Так они сами и нарывались, — парирует в ответ тот, — выёбывались, быковали, пиздели много и того, чего не стоит. И в состоянии ответить за себя были, вот и отвечали. Твои же шрамы слишком давними выглядят. Из детства, так ведь? — и Хару второй раз вводит в ступор этот странный парень, который сейчас ведёт себя вовсе не так, как о нём принято говорить. — Расслабься, куколка, не стану я к тебе в душу лезть, мне кристаллически поебать. — Я бы и не стал с кем-то об этом разговаривать, уж тем более с таким как ты, — поморщившись от слова "кукла", парнишка не прекращает откровенно хамить незваному утреннему гостю, которого это уже начинает либо едва-едва раздражать, либо веселить. — Та чё ты такой нервный? Не выспался чтоль? — смеётся тот, не спуская полного азарта взгляда теперь уже с его глаз и по-птичьи склонив голову в бок. — Я же видел, как ты дерёшься. Из-за этой тряпки на лице дыхалка умирает в 2 раза быстрее, а в драке она важна, ты же в курсе? А раз да, то к чему вообще всё это вот превозмогание под конец тогда, а? Кислородное голодание, риск потери сознания, ещё в глазах небось мутит... Из-за каких-то милых шрамиков, которые ты не хочешь никому показывать? Да брось! — И с чего бы тебе раздавать врагу советы? — огрызается Хару, однако подмечая в его словах зерно здравого смысла. — Врагу? Разве же мы враги? — Вальгалла, — указывает сигаретой на него Хару, следом плавным и грациозным жестом переводя её на себя, — Токийская Свастика. Ясен хер мы с тобой враги. — Тюю, какой ты скучный, — и Ханма будто играется с ним, намеренно выводя такими странными жестами и фразами. Может, где-то на отшибе сознания Хару и понимает это, однако отказывается внимать внутреннему голосу. — Банды, может, и враждуют пока что, но разве это делает нас врагами? Один хер по результатам битвы одна неизбежно поглотит другую, и дальше нам придётся работать вместе, малыш. Вопрос только, ваш Майки или наш Кисаки будет во главе, только и всего. Ты ведь на руководящую должность явно не претендуешь, а я вот хоть могу, но вообще не желаю. А значит, дальше позиции у нас будут примерно равные... — И к чему ты сейчас всё это? — хмурится Хару, однако яду в голосе явно убавляет. Не хочется это признавать, однако этот придурок его явно заинтересовывает... По крайней мере его мысли... Хару на миг даже... почувствовал себя неким ребёнком что-ли, делящим мир на чёрное и белое... Ничего из того, что сказал Ханма, не было каким-то новшеством, оно буквально лежало на поверхности, Хару будто бы в эту сторону раньше просто не смотрел... Оттого вмиг и так глупо себя ощутил... на фоне такого взрослого и осознанного Ханмы. — К тому, что кроме этой драки у нас с тобой возможности схлестнуться больше не будет. А я хотел бы увидеть, на что ты способен. Что-то мне подсказывает, что на многое... Гюльчатай, открой личико тогда, ладно?

*** \сейчас\ ***

— Так вот оно что! — смеётся гость, в неверии мотая головой. — Друзей, кентов своих, он, значит, не слушал, но вот то ли дело слова "врага"... — По крайней мере, сказаны они были интересно... — Да так, что ты запомнил, — не унимается собеседник, то и дело усмехаясь и мотая головой. — Я в принципе много чего помню. Нет привычки забывать, знаешь ли, — исходит на сарказм Санзу, подпаливая новую сигарету и затягиваясь. — Та же Тосва... Я помню если и не прям всё, то почти всё. Слишком часто потом рефлексировал, понимаешь ведь... — И, как я вижу, было по чему... И усмешка разрезает лицо Санзу, покуда та искренняя улыбка и тепло постепенно начинают исходить, испаряться словно и не было их какие-то пару мгновений назад. Гость понимает, отчего именно, действительно понимает, покуда в рассказе он всё отчётливее видит тот светлый фон, на котором чёрными порезами были сделаны штрихи дальнейших событий. Он ведь сам особо не задумывался никогда, что для Санзу значила Тосва. Они ведь не просто шаблонно "играли важную роль в его жизни", на тот момент, по сути, они и были ей... Собеседник понимает, зачем Санзу ему всё это поведал, видит прекрасно, в какой призме дальнейшие события озарятся по истине чернотой. И Санзу знает, видит, что гость его понял, не мог не понять. — Мы много чё вместе делали так-то. Мы и по трассам гоняли, знаешь как было весело? Я на байке с Казуторой против Майки, Мицуи, Кена… Ханемия вообще уходил в отрыв на серпантиновых загородных трассах, знаешь как охуенно дрифтовал? — его улыбка была отчего-то очень светлой, отдавая горечью битого стекла. Гость и ранее это замечал, однако сейчас она выглядела особенно болезненной, и одного взгляда на неё хватало, чтобы почувствовать приближение его слёз. — А ещё мы по крышам лазали. По всем, до которых могли добраться. И на Шибуе, и в Роппонги были, и в Гиндзе… Там знаешь, надо было либо дождаться, чтобы кто-то из подъезда вышел, либо зайти по лестнице снаружи, но последние не везде были, но не суть… А там такие виды, ты даже себе не представляешь… Небоскрёбы, окна, трассы, фейерверки… И ночной Токио принадлежал именно нам… — И ты боялся высоты, — улыбается ответно и гость, глядя в эти искрящиеся голубые глаза, такие тёплые и поистине счастливые. — Да, я боялся, — со смешком парирует Санзу. — потом, конечно, перестал, но тогда… Казутора меня в принципе часто туда притаскивал… Всё расспрашивал про Мучо… — и собеседника будто бы переклинивает в этот момент, даже не столь от самой брошенной фразы, сколь от абсолютно будничной интонации, с коей она была произнесена. — Думаешь, знал? — Догадывался скорее всего. Знаешь, сложно было не догадаться, когда вы буквально несколько лет кряду одну комнату делите… — кивает Санзу. — Но не лез и всё такое. Всё-таки, не его это дело, сам понимаешь… — и улыбка меркла, меркла с каждым следующим словом. — Знаешь, я тогда сам ко всему этому делу относился, ну… как шкиляры относятся к ежедневному походу в школу, вот… Ну, знаешь, словно это какая-то обязательная повинность, мол тяжело, больно, неприятно, но нужно… И кстати, Мучо тоже сыграл тогда свою роль…

*** /тогда/ ***

— Мучо! Муч-чо, больно! — завопил Хару, истошно пытаясь вырваться из хватки крепких рук. — Пусти-и-и!!! Чужие пальцы сжимались на тонкой, словно девчачьей талии, впиваясь едва ли не под самую кожу. Синяки с Харучиё не сходили никогда — просто не успевали. Колени и локти были разодраны всегда, о спине и ключицах и говорить страшно, не то что смотреть. Мучо никогда с ним не церемонился, не жалея маленького и хрупкого тельца, и в грош не ставя его мольбы быть хотя бы немного помягче. Каждый толчок отдавался сильной пульсацией в висках, не говоря уже о той самой боли, что раздирала его тело от столь большого члена так сильно, что терпеть это, просто молча терпеть стиснув зубы, ожидая окончания этой пытки, было невозможно. Но Хару пытался. Знал ведь, на что шёл, знал, на что соглашался. Но каждый раз… — Мут-то бл-ляяять! — вновь закричал парнишка, с силой, до побеления костяшек вцепливаясь в спинку кровати. И старший это игнорировал. Муто снова это игнорировал, в очередной раз нарушая данное им обещание. Муто снова срывался на нём, снова намеренно делал жёстко и больно, наматывая его белые локоны на кулак и дёргая на себя, заставляя пластичное тело под собой прогнуться ещё сильнее. — Давай, сука, — прорычал он сквозь зубы, продолжая ожесточённые толчки, входя по самые яйца в тугое тело.

*** \сейчас\ ***

— И никому до этого дела не было… Почти 2 года, ёбнешься просто… — гость неверяще подносил папиросу к губам, делая долгие и глубокие затяжки. Он ненавидел всю эту тему. Ненавидел в принципе, настолько ему омерзительно было от одного осознания, что кто-то большой и взрослый может кого-то маленького и беззащитного вот так вот раз за разом брать силой. Тем более кого-то такого, как Санзу… — Я молчал. Оттого и не замечали, — и младший вперивает взгляд в пол, вновь неловко поджимая под себя худые ноги. — А я повторюсь, друзья ли? Как друзья могут такое не замечать? Ведь он замечал. Да, Гость замечал последствия. По поведению парнишки, по манере общения… Хару ведь был словно дикий зверёк, когда они только познакомились близко. И Гость, пусть и не был таким уж его закадычным другом в то время, всё равно осознавал, что что-то в его прошлом в этом аспекте нечисто… Ой как нечисто…

*** /тогда/ ***

Алкоголь давно выветрился. Примечательно, обычно к нему вырабатывается обратный толер. Чем чаще ты пьёшь, тем быстрее пьянеешь — таков закон. И Хару чхать хотел на этот закон, стабильно залпом осушая половину бутылки водки, заботливо приготовленной специально для него. Хару знал, что именно алкоголь помогает ему расслабляться в эти моменты. Ведь именно это же надо? Чтобы не чувствовать боли? — Ты обещал… — ноги Хару предательски подрагивают, он едва может их сдвинуть. — Т-ты обещал, что будешь мягче… — сам Хару тоже немало трясся, обхватывая свои обнажённые плечи, сильно кровоточащие от чужих укусов. Сидеть прямо было очень больно, он слегка подогнул ноги, уводя их вбок и упираясь плечом в злосчастную спинку кровати. От перенапряжения тело сводило судорогой. А ещё холодно было, очень холодно. — Я был мягок, — как ни в чём не бывало парировал Мучо, застёгивая широкий ремень своих джинс, коим какие-то пару мгновений ранее стягивал чужие руки на спинке кровати. — А теперь, будь добр, пиздуй к себе и ложись спать. Завтра большой день.

*** \сейчас\ ***

— Это произошло буквально спустя пару дней после той ночи, понимаешь? И я... — мысли у Санзу вновь начали ужасно путаться, но гость не смел его перебить, стараясь всем видом показать это бессловесное понимание. — Понимаешь, тогда же и Хайтани открыто ко мне лез на его глазах, а об утре никто не знал, но всё-таки, я сам знал... было ощущение, будто бы я что-то предал... И... В общем, как наказание такое для себя воспринял, но... В тот день… точнее, в ту ночь… он так меня отымел, что… что я до вечера… в себя прийти не смог… А на следующий вечер… была битва… — голос Хару дрожит, с губ срывается первый сильный всхлип.

*** /тогда/ ***

— Чё-то ты сегодня не особо в форме, Харучиё, — задорно подразнивает его Дракен, с одного пинка откидывая повалившего Хару на землю соперника. Высокий он был, здоровенный, как помнил Хару, командором какого-то из отрядов первой тройки являлся, и всё отшучивался, что обязательно выебет «эту девчонку и пацанов своих за штаны держать не будет», стоит драке только закончиться их очевидной победой… И как же знатно разлетелось его ебало от одного только удара Кена, челюсть отвисла у всех его «пацанов». — Не выспался, — сквозь зубы парировал тот, снимая маску и сплёвывая на земь капли крови. Ноги трясло, поясница болела ещё после вчерашнего, а руки вот-вот готово было свести судорогой. Паршиво. Хару чувствовал себя паршиво. Таким бесполезным и беспомощным он сегодня был, подводил просто всю Тосву. И нельзя же так, не в этот момент. Но он ничего не может с собой сделать, тело его едва ли слушалось. И что самое обидное — это кое-кто видел. Наблюдал, даже во время схваток с соперниками. И этот кое-кто, наверное, явно ожидал от него большего. — Заканчивай давай уже разминку, — улыбается Кен, протягивая руку и помогая парнишке встать на ноги. — Пора бы им всем с позором проебать, не находишь? Вот только Кен всегда делал по-своему. Может, он и видел, что с Хару сегодня что-то не то, однако и слова упрёка ему не говорил, и никогда бы не сказал. Вместо того одним жестом, парой фраз и ободряющей улыбкой, скорее напоминающей оскал вкупе с общими травмами что получил сегодня, вселял боевой настрой, уверенность… Кен был огромной каменной стеной, вся Тосва была ей… — Эй вы, готовы трещать ёблами с удвоенной силой? — и собственные силы брались откуда-то… и уверенность, граничащая с маниакальностью… Хару ещё покажет им, всем им покажет, конечно же. И Ханме покажет, раз уж так хотел увидеть. И "личико" ему своё откроет, раз уж тот так хочет, пусть смотрит сколько влезет. Ведь с такой семьёй за своей спиной Хару никогда не сдастся.

*** \сейчас\ ***

— Битва и в самом деле была тяжёлой, — задумчиво молвил собеседник, поглядывая на густой табачный дым, исходящий от коричневой папиросы в его руках. Витиеватыми клубами он растворялся где-то под закопчённым пожелтевшим потолком квартиры, впитывался в и без того прокуренные стены, обои, мебель… впитывался и в него самого вместе с сегодняшним меланхоличным вечером, оседая в памяти и лёгких, гуляя по венам и проникая под кожу. — И Тосва победила. Победила, представляешь?! Конечно представляешь, ты же там был… — Санзу снова смеётся. Смеётся и хрипит, срываясь на кашель, что так несуразно и так болезненно смешивается с открытыми всхлипами. — Я был так горд! Моя семья, она… Она не просто не проиграла, не утеряла свободу, она… Она окрепла, я так… Я так любил их всех, я так счастлив был находиться тогда рядом с ними и видеть, как та самая мечта… волшебная, блять, как детская сказка… мечта быть рядом с ними и помогать им становиться сильнее, защищать друг друга и себя самих, строить свой собственный мир, свой обещанный чёрный рай… начинает сбываться… Эта… Эта, чёрт возьми, эйфория!!! Она тогда витала в воздухе как этот дым, наполняла нас… Мы все тогда будто бы смогли… долететь до самого солнца… и когда… оставалось только протянуть руку… — увлечённый, Санзу и сам решительно протягивает руку, свою тонкую истерзанную руку навстречу… пустоте… — И это была твоя последняя битва. — Точно… — рука Санзу падает, вместе с тем, как и сам парнишка снова поник, сжался будто бы внутрь себя… И отчего-то гость вновь чувствует, как где-то здесь, между ними, снова разбилась пыльная стеклянная преграда, чьи осколки словно рассыпались по всему полу, складываясь огромным калейдоскопом острых и ярких отражений давно минувших дней. — А потом случилось седьмое.

*** /тогда/ ***

«Мы же по субботам обычно собираемся.?»

«И почему ты меня не забрал?»

«Я минут 40 проторчал в метро»

«Да чё стряслось-то?»

«Ёбаный твой рот, ты когда-нибудь ответишь вообще?!»

«Казутора?!!!!!»

С момента битвы с Вальгаллой прошло полторы недели. Майки дал всем отдых, отменив прошлое собрание в субботу. И для Харучиё, после битвы загремевшего сразу в больничку с разошедшимися давишними ранами, это было как никогда на руку. «Сначала подлататься — потом разбор полётов» Вот только пара моментов его всё-таки напрягало… Во-первых, все вели себя как-то странно. Все, начиная от самого Майки и заканчивая грёбанным Мучо. Ни он, кстати, ни Казутора даже не позвонили ему, чтобы узнать о его состоянии, хотя раньше всегда так делали. И не то чтобы Хару был как-то обижен, просто… ему было тревожно… Во-вторых, сам Казутора. Казутора, который вроде как съебался жить к Баджи по словам остальных ребят из детдома, тех же Хайтани… И всё бы нормально, тот часто так делал, покуда мама Баджи, добрейшей души женщина, писала на него какие-то бумаги, разрешающие тому пожить в её доме… Только вот… Почему он сам ему ничего не сказал? Говорил же раньше, мол «отдыхай, малой, на пару недель комната в твоём полном распоряжении»… А сейчас даже записки не оставил… И Хару готов был уже на стену лезть. Что-то произошло, это было не понятно только тупице. А тупицей Харучиё никогда не был. И волнуется Хару всё больше и больше, по мере приближения к храму Мусаши. Предчувствие было ужасным. На душе скреблись кошки, волнение разгоняло адреналин по крови. Что-то было «не так». И это «не так» ещё с самого начала, с одного только столкновения интересами с Вальгаллой. Но ведь Тосва победила, всё же должно быть хорошо… Хорошо ведь..? — Лучше тебе больше тут не появляться. Ни тут, ни вообще рядом с нами.

*** \сейчас\ ***

— Понимаешь, — голос вновь ощутимо задрожал, сигаретный пепел ниспал на тонкие острые колени, покуда парнишка прервал своё повествование на долгую и глубокую никотиновую затяжку, от которой сгорает добрая треть сигареты разом, — м-меня тогда бросила не просто банда… Меня бросила, блять, моя семья.