Киты умирают в реке Санзу

Потому что я глупый,

Потому что я думал это навсегда,

Потому что я верил,

Потому что я верил в чудеса...

*** *** ***

— О ней самой, — усмехается собеседник. — Тебя же в Тосву как раз Ханемия и привёл, разве нет? — Брось, ты же сам знаешь, что случилось потом, — огрызается Санзу, вновь закрываясь от того холода, что, казалось, разрезает воздух, исходя от этого мужчины. — Потом это потом, — парирует тот, — однако, разве время, проведённое с ними "до" не было прекрасно? По-моему, тебе нравилось. Майки, Баджи, та тот же Мучо... — Заткнись, — откидывает голову назад Санзу, закрывая руками лицо, — заткнись, или я тебе втащу, ещё раз упомянешь Мучо или кого-то типа него. — А что не так с Мучо..? — хмурится гость, будучи немало сбитым с толку. — Вы же друзьями были, разве нет? Или ты всё ещё злишься на него за тот случай? — Не за тот, — вновь мотает головой Санзу, — хотя и за него тоже, ведь это по сути последней каплей было, но просто... Чёрт, да ты ведь до сих пор и понятия не имеешь, что он делал тогда! Что он творил всё то время, все те годы! — и Санзу всем телом содрогнулся словно в конвульсии, подтягивая к себе исхудавшие тонкие колени и пряча в оных лицо. — Тосва мне нравилась, я боготворил эту банду, но Мучо... То, что он сделал... сделал со мной в принципе... дошло до меня только позже. Намного позже.

*** /тогда/ ***

— Мучо уже уехал! Не тормозим, нам до 11 вернуться надо, иначе коменда просто ёбнет нахуй, на месте, — Казутора как всегда был экспрессивен и эмоционален, наскоро прощаясь с парнями (и дольше всех отчего-то с Баджи), и подпинывая Шиона, Инуи и самого Санзу как можно быстрее начинать выдвигаться в сторону их детдома. — Покеда всем! Точнее, до завтра некоторым. Всё это началось далеко не с Казуторы, хоть он и был одним из непосредственных основателей их банды. Первым делом Баджи пригласил Чифую, потом Мицуя нашёл где-то Хаккая, а Кен — братьев Кавата... И только потом уже Ханемия решил заманить в банду сразу нескольких "проверенных парней" из их детдома, в числе которых оказался и Харучиё. И не сказать, чтобы последнему это не нравилось, напротив, он ощущал себя по-детски счастливым хотя бы от того факта, что с того момента теперь он часть чего-то большего, чем является сам. — Хару, ну не тормози ты, ёкарный бабай! — кричит ему уже сидящий на байке Казутора, заставляя того просто неловко махнуть всем рукой, слыша в ответ то тут, то там раздающиеся прощальные возгласы. — Хару, ну пиздец ты, Мучо же сказал, что сегодня дежурит Белка! Она же нам вломит, если мы опоздаем, и в воскресенье мы никуда не попадём! — Чёрт, ты как старая бабка! Всё ворчишь и ворчишь! — смеётся Хару, отточенным движением плюхаясь позади на его байк. — Мучо же уже сказал, что она в хорошем настроении сегодня. Да и забей, доедем сейчас быстро. — Ага, быстро! Хочешь, чтоб я гнал и нас копы прижали? — закатывает глаза тот, заводя мотоцикл и в момент стартуя с парковки около храма Мусаши. — И вообще, для тебя это первое серьёзное дело, ты хоть понимаешь? Майки очень на нас надеется, нельзя будет его подводить. — Бла-бла-бла! — закатывает глаза тот, счастливо щурясь от порывов встречного ветра и откидывая назад голову, позволяя светлым прядям свободно развеваться от его потоков. — За-ну-у-у-да-а!!!

*** \сейчас\ ***

— Ты о битве 8/3? — слегка хмурится собеседник, пытаясь вытащить из закромов своей памяти хотя бы какие-то воспоминания о драках периода его детства. — Нет, — как-то безразлично отвечает Санзу, стряхивая сигаретный пепел на ковёр. Следом же плавно переводит абсолютно стеклянный, пугающий взгляд с потолка на лицо гостя. — Я о середине марта, о том дне, когда только-только, считай, созданная Тосва уничтожила девятое поколение Чёрных Драконов...

*** /тогда/ ***

Странно всё это было. Странно начиная с самого начала. Казалось, Харучиё даже не может себе представить, что только что, а главное как произошло. Окрестности пустующего помещения бывшего завода сейчас напоминали скорее картину массового побоища. То тут, то там раздавались стоны, слышались крики и отборный мат, покуда одни изрядно побитые парни пытались помогать другим, пострадавшим больше, подняться на ноги и покинуть это место. Рёв заводимых моторов мотоциклов резонировал с этой картиной как нельзя кстати. Все уже разъезжались. Исход известен. Тосва победила. Он, лидер 9 поколения, пал на колени перед Майки. Перед их Майки. И в голове Хару до сих пор не укладывалось как? Тосвы было меньше. А ещё они были младше. Самому Хару так вообще только 13, подумать только, как резво они на равных сразились с поколением старших подростков. Так как же так произошло? Первая их крупная драка — боевое крещение считай. И его, Хару, боевое крещение тоже. И девятое поколение драконов пало. То есть, им проиграла банда, которая существует без малого почти 10 грёбаных лет! Хару не понимал как, но отчётливо видел одно — величие. То, как их босс, их Майки господствовал, чуть наклонив голову и с непревзойдённым ореолом победителя взирая на падшего пред ним лидера грозной банды... Едва пробивающиеся сквозь дырявую крышу лучи солнца отражались от развевающихся на лёгком весеннем ветре светлых прядей Майки, стоящие грозной стеной защитники Тосвы не смели и шагу ступить на освещённую солнцем территорию, открывая весь этот простор словно пьедестал, на котором светился их босс, с позиции победителя взирая на проигравшего противника. И это и логично, ведь всё это однозначно благодаря Майки. Ведь если бы не он — всего этого бы не было: ни победы, ни драки, ни самой банды, Ни этого странного чувства в груди. И Харучиё был счастлив. Счастлив быть рука об руку с ним, счастлив являться частью всего этого. Вот и сам Майки, со спокойным видом хладнокровного победителя приняв поражение Драконов, уже развернулся к своим, заботливо оглядывая ранение Кена — кто-то умудрился подрезать его розочкой от бутылки, поплатившись за это сломанной рукой. Вот Казутора помогает Инуи встать на ноги, смеясь отчего-то с его разорванной одежды. Вон и Шион закуривает свои извечные красные мальборо, отходя куда-то в сторону, куда-то подальше от основной толпы, беря с собой на разговор и какого-то своего друга. Близнецы Кавата, Мицуя, Баджи, ещё куча знакомых и малознакомых парней — все друг другу помогают, все друг о друге заботятся. Семья. Вот что чувствовал Хару. Он ощущал себя частью этой странной, но огромной и дружной семьи. И у него тряслись коленки от одного только осознания этого. Они не бросают, они ведь действительно не бросают друг друга... Юному Хару было до боли важно это видеть... Ведь вся эта драка, всё это в принципе произошло из-за того, что эти ублюдки посмели обидеть одного из них, одного из Тосвы, одного из семьи. И все как один встали на его защиту, ни у кого даже мысли не возникло проигнорировать, или ещё хуже — откреститься от пострадавшего как от прокажённого... То, что Хару было так нужно, то, что он до смерти желал ощущать, желал быть частью, желал чувствовать... Они принимают друг друга такими, какие они есть. Нелюдимый ли ты как Мадараме, или гиперсоциальный как Казутора; агрессивный как Баджи, или миролюбивый как Мицуя; художник ли ты, механик или поэт, будущий юрист или фотомодель — всё это здесь не важно, если ты хороший. Ведь если кого-то обидят, все они как один не раздумывая придут на помощь. И это ведь было и нужно Хару — просто быть принятым. Принятым и не одиноким. Излишне сентиментальный, он готов был едва ли не вот-вот заплакать от этого. Ведь теперь у него есть семья. Семья, в которую его привёл Казутора. Семья, главой которой является Майки.

*** \сейчас\ ***

— Я всегда так и думал, что ты к Майки скорее не как к другу относился, а как к какому-то божеству. По крайней мере, тогда так выглядело, — холодный взгляд всё также не сходит с Санзу, плавно скользя по линии челюсти, спускаясь ниже по шее к открытым ключицам, торчащим из-под ворота расстёгнутой большой рубашки, всё ниже и ниже, вдоль худых бёдер к обнажённым лодыжкам и поджатым пальцам ступней. И в голове не укладывалось одно: как тот, кого гость знал, смог стать тем, кого он созерцает прямо сейчас. Ведь в его памяти Санзу отложился другим... похожим, но совсем другим. — Я всегда был предан тому, кто был ко мне благосклонен, — парирует Санзу, протягивая тонкую изрезанную руку к бутылке. И гость ему её ответно протягивает, аккуратно передавая в трясущиеся белые пальцы, стараясь лишний раз не смотреть на эти шрамы, на эти ужасные ярко-красные полосы, испещряющие его руки. И этого в таком масштабе раньше тоже не было, совсем не было. — И зря, наверное. Но об этом потом. — Да, кстати о Мучо. Так что же произошло тогда? Ты так и не дошёл до этого пока. — А ты торопишься? И собеседник немного пожалел, что сказал прошлую реплику таким тоном. Санзу на вид порезался об этот холод его голоса, привычный холод на самом деле. Но в этот раз воспринимая его скорее за некое издевательство. — Вовсе нет, — ещё более бесцветно прозвучало от собеседника в ответ. Однако, Санзу словно вновь изломался, но уже в обратную сторону. И гостя это вновь напрягло — он в таком состоянии... — Нет, говоришь... — он словно готов открыть душу кому угодно, кто хотя бы открыто его не пошлёт. Настолько нынешний Санзу был сломлен. Путь к этому явно был длинный и долгий. Однако, сам по себе скорее напоминал скоростной немецкий автобан прямиком в Преисподню, старт которого был дан ещё в раннем детстве. — Ну тогда слушай...

*** /тогда/ ***

— Почему ты... — Хару не мог нормально сформулировать мысль. Но поведение Мучо его сегодня немало напрягало. Да и не только сегодня. — Что почему? — парировал в ответ старший, всем корпусом разворачиваясь к мальчишке, который едва ли ему до плеча доставал. Не удивительно, Мучо спортсмен, да и вообще без малого выпускник их долбанного детдома. И что он, да и такие как Мадараме из его же года, вообще делают в одном ряду с ними, малолетками... Непонятное. Однако, Хару всегда льстило быть близко с теми, кто старше, а значит — авторитетнее. — Так и будешь пялится, мелкий? — Почему всё это время ошивался рядом тут, сказать хочу, — и ведь действительно, во время боя Мучо далеко от него не отходил, перехватывая летевших в сторону Хару крупных соперников и не давая им и шанса нанести удар. — Чего смеёшься? Ясухиро действительно смеялся. Пытался скрыть конечно, но Хару отчётливо это видел. И он не понимал, что смешного в его фразах, оттого так и оставался немало всем этим смущённым. — Заметил всё-таки, — наконец молвил старший, подходя к тому чуть поближе, отчего Хару ещё более заливался краской. — Знаешь, трудно не заметить, — и Хару инстинктивно отходит на шаг, отводя взгляд куда-то в сторону, в сторону Майки и Дракена, делая вид, что дела этих двоих его сейчас явно интересуют больше, а Муто он просто так спросил. — Если ты думаешь, что я какой-то слабый или что-то такое, то зря, сам же видел, как я тех двоих в столовой отделал. Сам за себя постоять могу, короче, не беспомощный. — Вовсе не считаю тебя беспомощным, — раздалось где-то чуть выше макушки, отчего по телу Хару пробежала толпа мурашек. — Т-тогда в чём дело? — чуть дрогнувшим голосом произносит тот, поднимая голову на верх, сталкиваясь со стальным взглядом Мучо. — Да жалко будет, если такую куклу кто-то ещё сильнее поцарапает. Красивый ты, только и всего.

*** \сейчас\ ***

— Он не дотронулся до меня, — осипше, на грани подступающих к горлу слёз молвит Харучиё, не замечая, как огонёк пламени сигареты дошёл почти до фильтра, вздрагивая лишь тогда, когда оный обжёг пальцы. — Тогда не дотронулся. Если бы сказал всё то же самое всё теми же словами, но хоть малость коснулся бы — я моментально бы отвращение к нему почувствовал. Но он... Он нет, он сказал это и отошёл... — И в тебе что-то... — произносит гость, вновь туша свою папиросу прямо о пол. — Д-да... он меня не коснулся... — словно Санзу сам ещё не до конца понимал, как это сложилось в его душе именно таким образом. — И в тот миг... В тот миг я, наверное и...

*** /тогда/ ***

Палящее летнее солнце делало температуру воздуха невыносимой даже в тени. Харучиё умирал от жары, молясь всем японским богам, чтобы огромный огненный шар застило хоть како-нибудь мало-мальское облачко, хотя бы ненадолго... Но как назло боги не были сегодня к нему благосклонны. Чего не скажешь о том, кого подросток с нетерпением дожидается прямо сейчас. Ещё бы, сегодня его хотят отвезти прочь из опостылевшего города на другую сторону залива, на природу. Да и повод есть, повод как никогда радостный... — Мучооо!!! — уже задорно кричит Хару, резво распахивая дверь только подъехавшей знакомой машины и плюхаясь на переднее пассажирское сиденье. — Чё так долгоооо?? — Своя машина будет — вот тогда и будешь выёбываться, — отмахивается от него старший, плавно нажимая на педаль газа и трогаясь с обочины, филигранно выворачивая обратно на автостраду. — Бардачок открывай.

*** \сейчас\ ***

— А там несколько бутылок каких-то алкогольных коктейльчиков было, — поясняет Санзу, выпуская изо рта дрожащее облако густого дыма, — все как на подбор: красные да розовые, вишнёвые да клубничные... — и гость усмехается, ведь почему-то и ему самому Санзу всегда представлялся именно таким: вишнёвым да клубничным. — Наверное, для парня, росшего тогда, в те времена, не самым лучшим признаком была любовь к розовому и вишне... Но Мучо это никогда не смущало, — и на последней фразе его голос как-то дрогнул. "Неужели..." — пронеслось в голове собеседника, стоило только этой ужасной, этой столь же отвратительной, сколь и чудовищной мысли на миг промелькнуть в голове. И от этого он заметно поёжился, хмурясь и отводя глаза в сторону. Ну да, конечно, клубнично-вишнёвый мальчик, что словно варенье или джем какой был всегда... ничего в этом удивительного быть и не должно, однозначно бы кто-то рано или поздно отведал... Однако, менее паршиво он себя от понимания, что это произошло столь рано, да ещё и таким образом, не чувствует. — Санзу, это не обязательно, — попытался сгладить он, с трудом возвращая взгляд обратно, бегло оглядывая его напряжённую позу и останавливаясь на абсолютно стеклянном взгляде, направленном совершенно в никуда. Почему Санзу был такой, всегда был? Просто почему..? Какая-то странная аура исходила от него. Отчего-то хотелось послушать, пожалеть и приласкать, одновременно с этим отталкивая, разбивая его лицо в кровь и кроша кости. "Милая агрессия"? Может... Однако, со своей гость имел счастье совладать. Да и было в этом что-то такое... Словно нечто великое, нечто абсолютно прекрасное, само себя смешивает с грязью. И от этого подобное хотелось уничтожить своими руками, лишь бы больше на это не смотреть. — Ты можешь не рассказывать, если тебе больно... — Мне не больно, — всё также спокойно, ровно и тихо срывается с его обветренных губ, которые в следующий же миг зажимают новую никотиновую палочку.

*** /тогда/ ***

Он уже пробовал сигареты со старшими. Кашлял, правда, потом как хромая лошадь, но всё равно пробовал. И с тех пор в его кармане постоянно была пачка. Она стоила ему немалых денег, поэтому Хару редко к ней тянулся, всё ещё не особо понимая, как этот едкий и горький табачный дым может на полном серьёзе кому-то нравиться. Но старшие курят как паровозы, они взрослые и крутые. Поэтому и Хару периодически светит этой пачкой в школе, якобы перекладывая её из штанов в портфель, видя все эти, мягко говоря, разнообразные взгляды в свою сторону. Ну и пусть. Ему нравится, когда на него так смотрят. Пусть все думают, что он такой же взрослый, пусть его побаиваются, как когда за ним на уроки приходят ребята в униформе Токийской Свастики, слухи о которой уже расползлись по всей окрестности, и его одноклассники знали, что и сам Хару — один из них. А ещё, раз он в Тосве, то уже раз в сто круче своего братика-отличничка и сестрёнки-танцовщицы. Ну и пускай эти долбанные предатели так и продолжают жить в своём пряничном мирке. Не больно Хару-то это и нужно, он живёт другой, ночной жизнью, полной приключений и опасностей, которые уготовила ему тёмная сторона. Сигареты — просто очередное доказательство его эдакой принадлежности к элите. А сегодня он пробует ещё и алкоголь. Он не как все те дети. И уж точно не как эти предатели из его семейки Аддамс, мысли о которой каждый раз так и норовят вернуться в его голову, сколь бы Хару их ни гнал. Он и его друзья — лучше. — А ты ведь не пил раньше, это сразу заметно, — и широкая сухая ладонь плавно проходится по шрамированной мальчишеской щеке. — Не уж-то такой невинный прям совсем... — Иди на-а-хее-ер! — тянет Хару, с пьяной улыбкой уворачиваясь от руки. — Какой я тебе, в жопу, невинный, я ж не девчонка какая-нить. Язык заплетался, а картинка перед глазами шаталась словно на палубе в шторм. Хару чувствовал себя непривычно, когда руки не слушались, а в голове будто бы огромный шар перекатывался. Однако он же не какой-то там слабак, чтобы отказываться от предложенного ему алкоголя? Старшие пьют. И раз Хару постоянно рядом с ними ошивается, то и его они не считают малолеткой. А значит — надо соответствовать. — Не девчонка, говоришь? Так ещё и в жопу не невинный, — ёрничает Мучо, глуша мотор и чутка откидывая переднее кресло. Они приехали только к закату — кто ж знал, что на дорогах сегодня такие пробки будут... Однако, играет это только на руку — все машины отсюда уже разъехались, оставляя пролесок около залива полностью пустынным. — Какой ты, однако. — Ну какой? — парирует Хару, придвигаясь заметно ближе и абсолютно стеклянным взглядом снизу вверх смотря на Мучо. — Ты — сука, — и тот неожиданно резко подаётся вперёд, жёстким и собственническим поцелуем впиваясь в эти алые губы, раскрасневшиеся от красителей из дешёвых разноцветных бутылочек ещё больше. И мальчишка не удерживает равновесия, тут же заваливаясь всем телом прямо на мужчину, который с готовностью вплетает одну из рук в длинные белые волосы, второй уже сжимая талию. — Ты просто сука, Акаши, ты думаешь, я не замечал, как ты всё это время на меня смотрел? — шипит ему на ухо тот, проскальзывая под ткань чужой футболки и жадно и грубо оглаживая чужую спину и талию. — Чё на тебя нашло? — ошарашенно произносит тот, пытаясь выпутать руку и упереться хотя бы во что-то, ощутить хотя бы какую-то опору. Но Муто его не выпускает, ещё более прогибая чужое тело, заставляя его обладателя извернуться боком, с ногами залезая на своё кресло. — На меня нашло? Ты сам этого хочешь, и не отнекивайся, Акаши. И его снова затыкают, затыкают нагло и жадно. И Хару был не в силах как-то воспротивиться, он большее вообще был не в силах говорить или что-то делать, безвольной жидкостью растекаясь в чужих руках. Хару особо ничего не понимал, да и не видел, закрывая глаза и слепо поддаваясь всему, что с ним делал этот мужчина. Его губы продолжали целовать, с силой сжимая волосы на затылке, едва ли не вырывая их с корнями. Его кусали. Испещряли болезненными отметинами все места, до которых дотягивались, прекрасно зная, что на его нездорово белой коже эти синяки будут заживать ещё очень и очень долго. Ему заламывали руку назад и посасывали тонкое мальчишеское плечо, оголившееся от съехавшего ворота футболки. И Хару ничего не понимал, ощущая только нарастающую боль внутри черепной коробки, покуда от плеча влажный язык проходился прямо к мочке уха, кусая и её, вызывая новый болезненный вскрик. — Мелкий сучонок, — хрипит ему в шею Мучо, грубо опуская свою руку на его ягодицу и больно сжимая её сквозь тонкие летние шорты. Хару вновь вскрикивает, визгливо так, вздрагивая всем телом и инстинктивно дёргая ногой. — Не бей мне дверь, — и за этим следует очередной укус, пришедшийся уже в качестве наказания. — М-муч-чо!! — болезненно взвизгивает парнишка, не по-мальчишески тонкой ладонью стуча по его плечу, инстинктивно пытаясь его остановить. — Заткнись! — едва ли не по-звериному рычит тот, с лёгкостью переворачивая хрупкое мальчишеское тело в своих руках и откидывая его обратно на пассажирское сиденье. И Хару безвольной тряпкой влетает головой прямо по двери, тут же чувствуя накативший вслед за болью приступ тошноты. — Что я тебе сказал про дверь? — Прости, — на автомате вбрасывает Хару даже не открывая глаз, пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха, лишь бы его не вырвало прямо на месте. Как вдруг до слуха доносится лязг расстёгиваемой бляшки ремня. — Что ты... Но договорить ему не дали. В одно движение перевернув его словно набитую ватой тряпичную куклу, Мучо сам дал ему в руки ту ручку под потолком над дверью, колени же он подопнул к середине седушки, следом на пробу надавливая на чужую поясницу, заставляя прогибаться едва ли не до хруста. И поза была неудобной. — Мучо... — невинным, но немало напуганным стоном срывается это имя с губ. И сам того не ведая, маленький Хару нажал на курок. — Говорил же, что сука, — и по его обнажённым ягодицам раздаётся довольно болезненный удар, заставляющий вновь взвизгнуть, вздрагивая уже всем телом. Хару не понимает, когда с него успели стянуть шорты. Очухивается он только от этого шлепка, шокировано разевая глаза. В следующий миг само сердце словно забывает как стучать, когда его самого начинает буквально раздирать изнутри. — Мучоооооо!!! — кричит тот, исходя в конце едва ли не на вопль. Ведь старший особо с ним не церемонился, резко и без подготовки входя на всю немалую длину. И не сразу, но Хару отрывает одну из рук от ручки, изгибаясь и начиная было слепо отталкивать мужчину... Однако последний в ответ на это лишь грубее сжимает его талию, наматывая чужие белые волосы себе на кулак и резко дёргая, заставляя гибкого парнишку упереть эту же руку в дверь, возвращая себе равновесие. — Не-ет, Му-чо, не-е-еттт... Слёзы катятся из зажмуренных голубых глаз, крупными градинами капая с подбородка. Голова кружится, кружится ужасно, отдаваясь болью в районе висков. Хару не слышит собственных то ли криков, то ли всхлипов, покуда само его тельце попросту рвётся словно на части. И он чувствует, как этот огромный, слишком толстый и длинный член грубо вдалбливается в него; чувствует, как что-то тёплое стекает по внутренней стороне бёдер прямо оттуда, прямо вниз по ослепительно белой коже, создавая с каждым его толчком хлюпающие звуки; а ещё чувствует, что вновь стало слишком жарко, словно в салоне машины кто-то включил печку. И от этого его только сильнее тошнит, а ещё становится страшно. Хару больно и страшно. Хару задыхается, покуда горло дерёт от каждого его хриплого вздоха. И перед глазами окончательно темнеет.

*** \сейчас\ ***

— Ты потерял сознание... — осипшим от напряжения голосом гость скорее утверждает, нежели спрашивает. И он бы хотел сейчас выпить. Хотел бы просто напиться, лишь бы перед глазами не стояла эта картинка, вызывающая лишь омерзение и совершенно искреннюю внутреннюю ярость. — Может и потерял... — бесцветно отвечает Санзу, словно не замечая, как долго не стряхиваемый пепел сам опадает на его острые коленки. И таким маленьким этот Санзу сейчас кажется, словно как в то время, в то самое время, в их детство. — А может и просто забыл, просто даже не воспринимал...

*** /тогда/ ***

Находит себя парнишка уже в полулежачем состоянии всё на том же кресле. Шевелиться больно, словно после судорог болит каждая мышца. Хару знал — от перенапряжения. Только вот чего Хару не знал — так это откуда на полу такое количество окровавленных бумажных салфеток, а также отчего именно они все в крови... Головой вроде бы понимал, но вот до конца осознать будто бы не мог. А ещё руки затекли. Холодные-холодные и раскрасневшиеся немало трясутся. И в голове гудит... — Не напрягался б так — приятнее б было, — расслабленно раздаётся со стороны водительского кресла. И парнишка испуганно шарахается, вновь ударяясь о дверь. — Всё норм? — старший в его сторону даже не смотрит, спокойно потягивая сигарету. А посмотрел бы — увидел бы всё: и отголосок страха вперемежку с абсолютной измотанностью и отчётливым тёмным отблеском совершенно искреннего непонимания... — Норм, — хрипло и тихо отдаётся ответом, пока рука инстинктивно начинает искать дверную ручку. — Проветрюсь, — Хару был не в состоянии говорить даже этими однословными предложениями. Он предпочёл бы вообще не говорить, даже не шевелиться. Но мозг сам раздавал команды, парнишка просто им повиновался, даже не отдавая отчёт в своей измотанной больной голове. — До дома больше сорока километров, так что херню не твори, — словно читает между строк Мучо, предугадывая инстинктивный позыв парнишки. И тот в ответ на это слабо угукает, дёргая ручку и буквально вываливаясь на остывший песок пляжа. На полунегнущихся ватных ногах, Харучиё доходит до пролеска. Пройдя по нему ещё несколько метров, покуда не находит границу темноты, куда не попадают последние редкие лучи заходящего над заливом солнца, он падает на колени подле первой же попавшейся коряги. Его рвёт водой и желчью. И как бы Хару не засовывал пальцы в рот, но коль уж не кушал ничего почти сутки, то и еде в желудке взяться неоткуда. Тошнота тем временем никуда не уходит. Однако пульсация головной боли начинает плавно стихать, а глаза также плавно привыкают к темноте. Очень спать хочется... Сигареты скуриваются машинально, одна за другой, только зажигалка успевает подавать огонёк перед кончиком. Затяжки больше не отдаются кашлем, а плотный серый дым перестаёт казаться шероховатым, проходя через горло прямиком в некогда содрогавшиеся от хрипов лёгкие, что наполнялись жарким и знойным душным воздухом машины... Туманными флешбеками всплывало в памяти то, что было между ним и Мучо, отчего-то выглядя словно события столетней давности. Харучиё прикончил пачку. Почти полную пачку, что пролежала у него два с лишним месяца. И Харучиё даже этого не замечает... Восприятие хромало, картинка перед глазами скакала словно на старой вхс-кассете. Ведь... Он ведь снова сам и виноват, так ведь? Как когда-то, в далёком детстве, когда разозлил отца и поплатился за это шрамами на всю свою оставшуюся жизнь. Сам ведь виноват и сейчас. Ему было больно потому что он не расслабился, верно ведь..? Если бы расслабился — было бы хорошо, всё как Мучо и сказал, всё верно. Взрослые ведь как-то это делают? Как-то так, что им не больно. А всё потому что расслабляются. Но Хару не расслабился, и всё прошло плохо. Это Хару виноват, так облажаться перед Мучо... Такой большой и сильный, Мучо ему нравился, так по-детски глупо нравился... Как всяким девочкам нравятся мальчики, так Хару нравился Мучо. И чёрт его дери, ничего он не мог с этим поделать. И Хару бы хотелось с ним ходить за руку, печатать ему милые смски и получать цветы... Хару ведь очень любил цветы... Вот только никто их никогда ему не дарил... И не должен, он же мальчик, мальчикам не дарят, дарят только сами мальчики... В его возрасте мальчики провожают девочек до дома, помогая им доносить тяжёлые портфели, дарят глупые валентинки на день влюблённых и робко делают первые поцелуи в школьных туалетах, такие быстрые и неловкие, после которых оба моментально заливаются краской. Но Мучо был уже большим, совсем взрослым, он уже выпустился из их детдома. И всем взрослым нужно это. Им нужен секс, все взрослые этим занимаются, Хару знает. Хару же смотрел порно, да и рассказы старшеклассников о том, как они с какими-то красотками ночами напролёт, покуда дома не было родителей... И Мучо тоже нужен секс, а значит, если Хару хочет быть с Мучо, Хару тоже должен это делать. Просто в следующий раз будет расслабляться. Ведь так? Хару ведь хочет быть с Мучо, очень хочет. И у всего есть своя цена. За всё в этом мире приходится платить, Хару ведь не наивный, Хару уже давно уяснил этот урок. И Хару впредь будет стараться. Ведь... Ведь если Хару будет стараться, Мучо его тоже полюбит? — Рот только не открывай, сам знаешь, — стоило Хару обратно приземлиться на кресло подле водителя, Мучо завёл мотор и дал заднюю, выезжая с совсем потемневшего пляжа на автостраду. И Харучиё кивает, прекрасно понимая, что именно тот имеет в виду. Их отношения нужно держать в тайне, как самый большой секрет в этом мире, такое ведь не одобряется, чтобы мальчик с мальчиком. И Хару докажет Мучо, что умеет хранить подобное, что ему можно доверять. — Точно всё в порядке? — и в голосе сквозят явные нотки беспокойства, покуда внимательный взгляд то и дело скользит от дороги к словно бесцветному лицу младшего. — В полном, — с какой-то странной улыбкой раздаётся в ответ.

*** \сейчас\ ***

— Ну, раз мы тут недавно про словари говорили, то твоё ебало можно клеить на фразе "стокгольмский синдром", — нервно срывается с губ собеседника, покуда заметно смягчившийся взгляд направлен прямиком в голубые океаны напротив, которые в этот же миг, словно не выдерживая, нервно отводятся в сторону. Наступает тишина. Тяжёлая, ударяет словно обухом по голове. Сквозь окно не проносятся даже звуки улицы. Ни один двигатель машины или байка не нарушает эту ватную стену, ни одна птица даже не взмахивает крыльями. Непривычно. Непривычно от такой давящей тишины ни для живущего в роскошной квартире со звукоизоляцией собеседника, ни для тощего бледного и испещрённого шрамами тела напротив. Страшная тишина. — А я ведь когда-то этому уроду ещё руку жал... — чиркает зажигалкой гость, вновь подпаливая затушенную ранее папиросу и делая новую глубокую затяжку. — Блять, — и агрессия постепенно берёт верх. Злость, уже давно подзабытая ярость, от которой дрожат руки и чешутся кулаки. — И сколько он это делал? — голос же тем временем грубеет ещё сильнее. — Сколько он вот так вот спаивал и трахал тебя? — собеседник, кажется, даже не замечает, как ещё заметнее задрожало тело напротив, и отнюдь не от тех же эмоций. Казалось, мимо его настойчивого взгляда прошло и то, как нервно Санзу сделал несколько глотков этого дешёвого виски, таких глубоких и отчаянных глотков и с таким остервенением, с каким астматики вдыхают ингалятор в момент приступа. Санзу было больно, безумно больно и страшно. Но он сам это решил, сам решил раскрыться сегодня перед кем-то в первый и последний раз, а значит, выдерживать надо до конца. — Мне тогда пару дней как 14 исполнилось, — словно приговор звучит в ответ. И на его глазах это измученное тело вновь плавно расслабляется, покуда алкоголь вновь завладевает разумом, отчего собеседник одними губами тихо выругивается, проводя ладонью по лицу. — Он не смог тогда на день рождения мой прийти, но пообещал покатать когда приедет. Приехал и... вот тогда всё и началось, с того пляжа. — Санзу... — хрипло, сквозь прикрытые ладонью губы, голос собеседника прозвучал непривычно надломлено. — Не спрашивай, как я вообще вбил себе всё это говно в голову и почему молчал — я не знаю, я не знаю как ответить, — но парнишка словно этого не заметил. И самое страшное — он не врал. Он ни в чём ему сегодня не соврал, даже не собирался. — Возможно, поэтому и спаивал — мы ведь действительно ни разу не делали этого трезвыми... Если так даже анализировать... я ведь сам давал поводы, сам к нему лез и... — Санзу, — уже более требовательно произнёс собеседник. — Ты не подумай, я его не оправдываю... — в миг тушуется тот, стыдливо пряча взгляд в пол. — Хоть в этом полубредовом потоке сознания может так и показаться. — Хару, — и Санзу вздрогнул от этого имени. Давно его никто так не называл, но из этих уст слышать своё настоящее имя было ещё паршивее. И парнишка опасливо, боязливо понемногу поднимает взгляд на собеседника. Ведь он чувствует, слышит по этой устоявшейся тишине, что пока он этого не сделает, тот не продолжит. — Ублюдок здесь только он. Собеседник хотел сказать большее. В голове роились мысли, переплетаясь с хроникой их давнего прошлого, кадрами из кинолент доставая последующие события. Ведь гость знал, всегда знал, что с Санзу в этом аспекте что-то было не так, видел по его жестам и странным фразам, по поведению и испуганно-напряжённому взгляду отголоски старой и такой глубокой травмы... Он догадывался. Не глупый, никогда глупым и не был, но и подумать не мог, что подобную мог нанести ему такой близкий человек... да что там... первая любовь... У Санзу же в те времена всего 2 авторитета в жизни было: Майки и Мучо... Гость и подумать не мог, что именно Мучо будет тем, кто надругается, кто возьмёт нож и по личной прихоти, без раздумий вонзит его в столь маленькое хрупкое тельце... Да и потом... Если бы не Мучо, если бы этот урод не сломал бы этого ребёнка, так ещё и в столь раннем возрасте, возможно и половины последующих событий его жизни бы не произошло. — Знаю, что только он, но просто... — Никаких "просто". И "сложно" тоже никаких. И Санзу вновь тупит взгляд в пол, прекрасно понимая, что собеседник снова как никогда прав. В этой железной интонации, и в этом ледяном взгляде некогда тёплых глаз и в этой стальной выкладке. Собеседник всегда прав, безапелляционен, не допуская никаких "но". Хотел бы и сам Санзу быть таким же как он сейчас, хотел бы перестать страдать и мучаться, ища в любом и каждом происшествии в жизни свою вину. — До седьмого. Ты спросил, сколько. До 7. Апреля. Без малого 2 года, мне тогда уже 16 сталось. — Вплоть до того самого, получается...