Киты умирают в реке Санзу

Гори, гори, моя звезда!

Мы за тобой продолжим путь!

Нас накрывает как всегда —

Любовь твою мне не вернуть...

*** \сейчас\ ***

— Неко была дзёхацу своего рода, — сквозь слёзы молвит Санзу, буквально задыхаясь в удушающих всхлипах. — В том пожаре все имевшиеся у нас доки сгорели, новых мы не сделали. Я думал заплатить кому-нибудь за них уже на Окинаве... — речь же парнишки окончательно стала напоминать скорее поток сознания, гость мог только покачать головой, по-прежнему обхватывая его руки в тщетной попытке согреть в своих ладонях ледяные пальцы. Трясутся. Сильно, тремор пробивает буквально всё его тело. — Она семья моя, понимаешь?! — надрывным стоном вопит тот, поднимая полные отчаяния голубые глаза аккурат в подобные же светлые, кои, несмотря на их цвет, всегда для него были холоднее льда. — Семья... А я даже не знаю, в каком именно храме стоит урна с её прахом! Да и есть ли он вообще... А что если муниципалитет захоронил в братской могиле с другими кодокуси? Это если ей ещё повезёт, могут ведь и в медвуз в качестве экспоната поставить! Изучать влияние веществ на организм... Она ведь для них просто организм, просто тело, ничьё, безымянное! — Санзу, — обеспокоенно зовёт того гость, ведь парнишка явно начинает впадать в истерику. Руки трясутся, ужасно, его колотит... И гость впервые не знает, что на это сказать. — Для всех просто тело! Она для всех просто какой-то организм, никто не видел в ней ничего большего никогда! А ты знаешь? Ты знаешь, как она смеялась, знаешь? Знаешь, о чём думала, как мечтала океан увидеть? Океан, понимаешь? А я так её туда и не свозил за все те годы... А ещё она умной такой была, всё время что-то интересное говорила из истории и географии, литературы или музыки... Да она миром целым была, заключённым в этой оболочке!!! — последние слова звучали из самого нутра надрывным гортанным стоном, намертво отпечатавшимся в сознании Гостя. — Ты можешь себе представить, что от человека, который когда-то буквально составлял всю твою жизнь, осталось только 4 смазанных фотки на разъёбанном телефоне?! И ничего больше! Ни хоть какой-нибудь тряпки, ни письма, ни заколки, ни слова! Ни-че-го... Она словно тенью прошла через этот мир! Случайно в нём очутившись, бесцельно прожив и также бесследно растворившись в никуда! Надсадный вопль отразился от пустых замызганных стен и исчез в ночи, смешиваясь с раскатом грома за окном. Новая молния не преминула осветить серебряным блеском больного ссутулившегося парнишку и сидящего подле него высокого мужчину. Инфернальная картина ада — одно из полотен эпохи позднего возрождения. Исповедь искалеченной души едва ли не перед самим дьяволом. И только сам этот дьявол знал, что последняя нить, державшая Санзу от грани зла, оборвалась именно тогда со смертью этой девчонки. — Мне жаль, — это было самое искренне, на что был способен Собеседник. Столько странных эмоций, столько болезненных мыслей, всё смешивалось в ужасное тяжёлое смрадное месиво в его черепной коробке. — Мне очень жаль...

*** /тогда/ ***

— Не плачь, — и голос Майки был абсолютно спокоен, холоден и уверен. Майки всегда казался для Санзу чем-то другим. Остальные видели в его холодности исключительную жестокость и чёрствость, но только не он, только не Санзу. Майки был рождён уж если и не с нимбом, то уж точно с короной на башке. Отсюда такая расчетливость и хладнокровие — именно это ведь и нужно для сильного лидера. И всегда на таком контрасте с Санзу, эмоции которого хлещут через край. Санзу не понимал его долгое время. Даже когда ещё Хару был, просто слепо восхищался их лидером, который всегда оставался ему непостижим. Санзу ведь привык быть ведомым, пусть вести себя позволял всего двум людям в этом мире — Муто и Майки. Муто — потому что любил. Майки — потому что это, чёрт его дери, Майки. Тот ему взрослее всегда казался. Да что там — ебаным небожителем! Решения Майки ступенька за ступенькой вели их банду на самую вершину Олимпа. Это была идея, его идея, это была мечта, волшебная блять, как детская сказка. И только Манжиро Сано был в силах её воплотить, словно по спирали ДНК строя лестницу на небо, ступенями которой становились их враги, даже целыми бандами. Даже когда уже его банда изгнала его, даже тогда... Санзу злился на кого угодно: на Дракена, который эти слова ему и произнёс; на Казутору, который, друг его ещё называется, его даже и не предупредил; на Баджи, за то что смотрел так, будто убить готов; на Муто в конце концов, за то ебучее "прощай", которым он его удостоил напоследок. На кого угодно. Но не на Майки. Манжиро Сано движется вперёд и только наверх, оставляя всё, что ему мешает, ступенями на пути к пьедесталу. И если такой ступенью станет Санзу, что ж... он не будет этому противиться. — Необдуманность действий чревата последствиями, — и всегда так холодно... "— Себе на уме абсолютно", — молвил когда-то ему Ханма. — "Честно не ебу, чё в башке у Майки, но бля, он псих!!! И чертовски в этом хорош. Так что лучше бы тебе и людям наподобие тебя держаться от него подальше"... — они курили тогда сидя на подоконнике, смакуя табачный дым и стряхивая пепел за окно, на дырявый асфальт проулка. Ханма дал ему свою кофту, сам же оставаясь в длинной белой футболке, так просто, но так элегантно и, чёрт его дери, дорого подчёркивающей его сухое подтянутое тело. Совсем не как у Муто. И этим и лучше. "— Почему?" — склоняет голову Санзу, сжимая едва торчащими из-под рукава пальчиками край тёмной кофты, опуская её ниже, тщетно пытаясь прикрыть подмерзающие ноги. "— Про-па-дё-ёте..." — смотря куда-то в дождливую даль отвечает Ханма, делая после очередную долгую затяжку. Пропадёт. Санзу точно пропадёт, если окажется подле Майки. Да что там, уже пропал. Майки ведь ему и открыл глаза. Просто произнёс ебучие прописные истины, и так понятно вдруг всё стало... Будто тряпка окровавленная на месте глаз, будто простынь с лица упала! Ведь это он виноват. Он во всём виноват, с самого начала только он и никто больше. Хах, наивный... И глупый, такой глупый, что просто чёрт!!! Ханма же говорил ему взрослеть, говорил же! Говорил ответственность на себя брать, раз вмешался когда-то в её жизнь, говорил же... Так какого хрена? Это он её убил. Это был Санзу и никто больше. Хватит перекладывать. Просто хватит, ясно? Это он вытащил её из дома её семьи, это он отнял у неё будущее! Он, и только он! Подождала бы пару лет, да и уехала бы от них в университет, устроилась бы в компанию и зарабатывала бы большие деньги... Если бы он, Санзу, не появился бы в её жизни в принципе. Да лучше бы Санзу вообще ни в чьей жизни бы не появился, отребье блять общества! Лучше б сдох в раннем детстве, лучше б убил его отец в том долбанном доме, лишь бы её жизнь сам Санзу в последствии не забрал. Санзу... идиот просто.. Это он за глупой пятнадцатилетней девчонкой не уследил, это он разрешил ей попробовать котики. Он, тварь последняя, ведь знал, что такое зависимость, чувствовал на собственной шкуре, каким адом обернулся этот трамплин от простого разового увеселения до нахождения на грани смерти! Знал ведь! Так почему позволил? Почему он такой слабый, такой глупый и такой самоуверенный?! Почему такой не дальновидный, такой инфантильный?! Говорил же ему Ханма, да чёрт, да все вокруг говорили!!! Взрослеть пора, а он — идиот... Это ведь он заставил её жить в старом бараке на окраине Кавасаки. И сгорел тот барак тоже только по его вине, из-за его глупых подростковых тёрок, за развитием которых по гордости своей не следил. Следил бы — быть может знал, что за игру ведут Кисаки с Майки, а значит — предостерёгся бы, сбежал, исчез бы... И её бы с собой забрал! Но нет же! Куда ему, не уж-то думал, что раз времени столько прошло, то и концы в воду? Он преступил однажды грань, отличающую мир от тёмной стороны, не уж-то думал, что последняя его так просто отпустит? Санзу нужно было следить. И в идеале — сваливать нахуй и с ней вместе. Только вот в итоге это из-за него она раз за разом терпела унижения в том доме, где ей были не рады, от тех людей, кого и сам Санзу всем сердцем презирал... Это был Санзу виноват.             Только он.                         Всегда только он. — Ты хочешь отомстить? — склоняется к нему Майки, утыкаясь лбом к его лбу и крепко держа за затылок. Они сидят на полу у входа, ведь дальше коридора ноги Санзу не позволяют ему возвращаться, бессильно подгибаясь и утягивая их обладателя на грубые доски. — Я.. н-не.. — сумбурно мямлит в ответ тот, качая головой, пытаясь отстраниться... — Отвечай! — прикрикивает Майки, только сильнее сжимая волосы на его затылке. Все вокруг замерли в ожидании развязки, хотя таковая и была очевидна. Санзу закрывает глаза и вновь её образ всплывает в сознании. Разорванная кровоточащая грудь, последние хриплые вздохи её, его девочки, его Неко... Да как они посмели, как вообще у кого-то рука на неё может подняться... Хочет ли он отомстить? За её смерть, за её боль, за то, что закрыла его собой, отдав Санзу последнее, что у неё оставалось? Хочет ли он, блять, отомстить?

*** \сейчас\ ***

— Знаешь, в тот момент... Тогда, на полу того коридора. Да и впоследствии, спустя недели. Знаешь, я кошмары видел... Каждый раз один и тот же сон, где её убивают, где она истекает кровью на моих руках. Хах, это, чёрт его дери, было просто отвратительно! Хотел ли я блять отомстить?! Хотел ли?! Хах, да я помешался на этом!!! — и Санзу вновь кричит, вновь смеётся и плачет, всем телом сотрясаясь в руках собеседника. — Я ничего больше в этом мире не хотел как этого! Я не хотел больше быть красивым, не хотел быть богатым, плевать на всё! Я хотел быть автоматом, стреляющим в их лица! Хотел быть гильотиной, разъёбывающей им всем бошки! Вот что я хотел!

*** /тогда/ ***

Тёмный подвал отдавал сыростью и светился мутной флуоресцентной лампой. Прямо под ней сидело существо, едва ли сейчас напоминающее собой человека. Из десяти пальцев рук осталось только четыре, да и те — с вырванными ногтями. Сами же руки подрагивали, истекая кровью, частыми каплями натекающей в лужу под стулом, где это существо и сидело. Колени его были выбиты и ноги изогнуты в неестественной позе. На голом торсе пышным цветом расцветали гематомы поломанный рёбер, разрежаемые крупными свежими длинными шрамами. Голова склонена к груди, оставшиеся не выдранными редкие окровавленные клочья волос оттеняли отёк лица. Глаз остался один. Сломанный нос исходил синяками на скулы. Существо редко дышало. Но не было в отключке. — А теперь ответишь? — скалился розоволосый парень, чьи инфернально узкие радужки глаз вытеснялись огромными зрачками. Да, безумие царило не только в его взгляде и действиях, им было пропитано буквально всё его нутро, что нельзя было не прочувствовать лишь от одного взгляда в его сторону. — Всю цепочку! Или тебе нравится электричество в сосках? Такой вот любитель БДСМа! — и смеётся, заливисто хохочет, параллельно отыскивая в кармане пузырёк с таблетками. Майки когда-то всё-таки снял его с гера, чуть ли не за волосы вытаскивая из мутного и мрачного Опианариума. Вытащил и всучил весёлые таблеточки, которыми Санзу с того момента и закидывался словно аскорбинками. Так он их и назвал, "аскорбинки", понятия не имея, что это вообще, но неизменно начиная, продолжая и заканчивая свой день именно ими. Ведь так было... весело! Чего уж тут. А без них... Без них уже было страшно. — Мхм... — хрипит антропоморфное тело на стуле, и Санзу замирает, так и не закинув таблетку на язык, лишь переведя заинтересованный взгляд на живой труп. — Чего? Всё-таки не фанат БДСМа? Эхх, а жаль. Многое теряешь... — и парниша подпинывает его коленку той ногой, которой всё это время и опирался на его стул. А потом аккуратно двигает её всё дальше промеж разведённых коленей, доводя острый нос дорогих туфель прямо до чужого члена. Поднимая носок и уже намереваясь хорошенько так надавить на это место, он вдруг останавливается, слыша очередную попытку тела заговорить. — Тойота... — нечеловеческим голосом хрипит тот. — Никто не знает... как зовут его реально... но представляется он Тойотой... Он дал приказ... Кто дал приказ ему... *кхе-кха*... не ебу... У него *кха* свои начальники... Спросите его, их... Я... всего лишь исполнитель... Один из семи... Ничего *кха* больше не знаю... И Санзу склоняет голову, следом в одно движение убирая ногу на пол и потягиваясь. — Вот так бы сразу, — улыбается во все 32, всё-таки подцепляя длинным языком аскорбинку и разворачиваясь. Там, позади, в тени, стояло ещё несколько очень важных человек, которых Санзу и приказал позвать, уже предвидя, что пленник вот-вот расколется. И один из них, самый главный, как раз и кивает Санзу, первым разворачиваясь и выходя из провонявшего кровью сырого помещения. За ним следуют ещё трое: один — зам, второй и третий же — личные бешеные псины. И эти двое улыбаются Санзу ярче всех, с нескрываемым удовольствием последний раз оглядывая его творение. Парниша же скалится в улыбке им в ответ, провожая взглядом. И лишь когда шаги на лестнице стихают, вновь поворачиваясь к существу. — И к чему только такие акты самопожертвования, вот скажи мне, а? — и Санзу снимает с плеча розовую катану Ханмы, покручивая её в пальцах и вглядываясь в блики лампы на гравированном сакурой металле. — Твои начальники никогда за тебя не вступятся, никогда не отомстят. Ты будешь просто выкинут ими за борт и забыт, как только выполнишь свою работу. — А твои? — и пленник поднимает голову, единственным оставшимся глазом вглядываясь, казалось, в самую душу, если от той хоть что-то ещё осталось. А судя по всему всё-таки осталось... И Санзу в ответ лишь усмехается. Стискивает зубы, одним движением перерезая открывшуюся шею.

*** \сейчас\ ***

— Мной пользовались. Так, как того только желали. Да я и сам. Сам уже давно к тому моменту потерял любую агентность. Понимаешь, я тогда сам, добровольно отдал свою судьбу в их руки. И, как сам и желал, стал их автоматом. — Жалел? Хотя бы раз? — изгибает брови гость, вслушиваясь в этот тихий беспокойный голос, пытаясь прочитать в нём то, чего всегда находил ранее. Это самое необъяснимое, тоскливое, печальное, ассоциирующееся у него с запахом увядающей сакуры. Ищет... — Я следовал за Майки... — едва ли не одними губами шепчет Санзу. — Как я хоть раз мог пожалеть о решениях Майки? Он ведь... Он помогал мне. В моей мести. А я... Я помогал ему. В пути на вершину. "Ведь члены Тосвы только тогда могут быть в безопасности, когда никакая гнида не посмеет даже подумать о том, чтобы начать стрелять в них в безлюдном квартале. Особенно когда они с близкими: родителями или женщинами, братьями..." — Талантливый... манипулятор, — усмехается Гость, всё ещё удерживая чужие трясущиеся пальцы в хватке своих огромных рук. — Всегда знает, что сказать. Иначе никогда бы не стал лидером... — поджимает губы, на миг задумываясь о чём-то своём, как вдруг вскидывает голову и вновь устремляет пронзительный взгляд прямо в чужое лицо, которое свои бездонные голубые омуты глаз старательно прячет. — И каково это? Быть чужим ножом, который сразу же после убийства вышвырнут в реку? Но Санзу взгляд не поднимает. Хотя столь жестокие слова его очевидно задевают. Он хмыкает, чуть прикрывая глаза и едва заметно качнувшись. — Только ножом?

*** /тогда/ ***

А Хайтани давали ему другие таблеточки. Экстази, вероятно, только особый сорт. Неизвестно, чего в нём было больше, вероятно, МДМА. Один хер от этой дизайнерской химии сам Санзу никогда не отказывался. — Поражаюсь, в тебе столько всех и всего побывало, а ты так и остаёшься узким! Словно долбанный девственник! Потому что накрывала эта химия его с головой. Тело расслаблялось, подставляясь чужим движениям и жестам настолько охотно, насколько это вообще было возможно. Ран набирал темп. Ускорялся, наблюдая, как его член то вминал складки чужой кожи, то слегка выворачивал их, когда выходил обратно под скользкое хлюпанье смазки. Санзу мычал и хрипел, давясь членом Риндо и разгоняя по его длине волны вибраций. Спина была выгнута до хруста, Ран сильно давил на поясницу, не позволяя Харучиё выпрямиться. С другой стороны же его младший брат вдалбливался в горло Санзу, удерживая того за волосы и не позволяя отстраняться или брать инициативу. Впрочем, на последнее тот и не был готов, всецело одурманенный наркотическим экстазом. И он бы упал, свалился бы с колен, если бы чужие сильные руки его не удерживали насильно. Тряпичная кукла. Они всегда вертят им как хотят, пробуя абсолютно всё, что только пожелают. Они ведь давно на него глаз положили. Вероятно, ещё тогда, когда тот был с Муто, в такие далёкие времена детдома, отложившиеся в его памяти десятками безумно ярких клякс воспоминаний. По большей части красного цвета. Прямо как его кровь, обильно вытекавшая из вен, вскрываемых тогда тем самым ножом-бабочкой. Сейчас у него тоже есть розовый ножик. Только побольше. И кровь его всё такая же красная. Она смешивается со слюной, сочась из растрескавшейся губы, стекает по подбородку и шее, путается в розовых волосах, приклеивающихся к коже и противно лезущих в лицо. Риндо выходит из него, напоследок мазнув розовой головкой по таким же розовым губам, размазывая жидкости по щекам и даже кончику носа. Он встаёт с дивана, и старший понимает всё без слов. С громким и пошлым хлюпаньем выходя из Санзу, тот резво скидывает податливое тело на пол. Тот падает, раздирая исполосованную кожу о жёсткий ворс ковролина, да так и лежит, чувствуя сильное нагревание пострадавших участков кожи. И руки в моменте его поднимают, укладывая спиной сверху Рана. Они даже переговариваются о чём-то, посмеиваясь, у Санзу лишь кровь стучит в висках, слов он не разбирает. Не разбирает и когда в него снова резко входят, заставляя прогнуться в спине и гортанно прохрипеть. Они плавно переходят к излюбленной части развлечений. Ран двигается и Санзу ощущает в себе помимо его длинного тонкого члена ещё и такие же длинные пальцы его брата, грубо разрабатывающие скользкие от смазки стенки. Риндо не о нём так заботился, он лишь хотел не сделать больно этим самому себе. Но для минимизации боли хрипящего влажного тела под ним беглой растяжки всегда было недостаточно. Вскоре пальцы выходят, сменяясь головкой члена, которая, чуть испачкав смесью слюны и смазки ягодицы, с трудом втискивается внутрь. Санзу кричит. Нет, ему не впервой принимать в себя сразу два члена, однако всё ещё каждый такой раз ощущается как первый. Он дышал часто и прерывисто, всеми силами стараясь расслабиться. И тем не менее, оба Хайтани начинают набирать темп. Сначала двигался Ран, прерывистыми и глубокими рывками толкая за собой и член младшего, отчего плотные и объёмные движения ощущались волнообразно. Влажные хлюпающие звуки буквально оглушали помутнённый эйфоретиками разум, и Санзу расслаблен. Его тело не пытается вытолкнуть обоих, того вероятно Хайтани и добивались, на каждом таком сеансе щедро скармливая своему послушному пёсику целые горсти разноцветных таблеточек. От них, вероятно, всё его тело и превратилось в один сплошной оголённый нерв. И бёдра его непроизвольно двигались, пытаясь избавить их обладателя от чрезмерной стимуляции. Риндо крепко их держал, не позволяя гибкому юному телу извиваться слишком интенсивно, пока глубоко внутри два члена прижимали его внутренности — один с к спине, а другой — к животу. Своей рукой Ран с силой жался к Санзу, держа ту ниже пупка и едва ли не утробно рыча от ощущения волнообразно двигающихся внутренностей последнего. Он не мог продолжать так долго. Сами Хайтани, к слову, тоже. Один чрезмерно глубокий толчок — у Санзу на секунду потемнело в глазах, пальцы ног непривычно сжались, а всё тело пробила волна холода. Ещё толчок — тело сводят судороги. Ещё, ещё, ещё — Санзу физически не в состоянии себя контролировать. Он хрипит и давится, из глаз текут слёзы, а собственное ватное тело как никогда кажется инородным. Ещё толчки — Санзу не выдерживает, сжимаясь всем естеством и пачкая белёсой жидкостью живот и грудь. Его колотило словно в холоде, даже зубы скрипели, стираясь друг о друга. Однако влажная кожа его напротив — горела в оргазменной истоме, накрывающей его волной цунами. От непроизвольной стимуляции кончает и Ран, изливаясь в презерватив. Они оба им слишком брезговали, чтобы трахать без защиты. И Санзу ощущает его извергающуюся плоть волной вибрации внутри себя, хотя, вероятно, не ощутил бы и его жидкость до момента, пока та не стала бы вытекать из его растраханного тела. Переждав же оргазм старшего, Риндо продолжает резкие поступательные движения лишь для того, чтобы кончить самому, и настало время Рана стонать от чрезмерной стимуляции. В моменте младший практически полностью вышел, тут же вгоняя свой член до упора, заливаясь несдержанным стоном. — Как же ты хорош, — на хрипе пропевает Риндо, выходя из пульсирующего тела и не без любопытства рассматривая результат своего в том числе творения. Ран же выходит следом, тут же скидывая обмякшее чужое тело на пол. И Санзу валится. Его горло дерёт, а мышечные спазмы продолжают пробивать до позвоночника. Он тяжело дышит, сворачиваясь калачиком на жёстком ковролине, пока вокруг него то и дело снуют ноги обоих Хайтани, приводящих себя в порядок. Санзу обессилен. Тряпичная кукла. — У нас появилась новая информация, — и тон голоса Рана уже спокоен и твёрд. Будто бы и не было ничего на этом долбанном кожаном диване какие-то пару минут ранее. Хотя, пару ли? Да и минут ли? Санзу не знает, сколько прошло. Однако тело от пола всё-таки отрывает, замутнённо глядя на облачённого в униформу старшего Хайтани. Младший же в этот момент привычно возится с его волосами, бережно вычёсывая их длинным гребнем. Всё спокойно так. Ощущение дереализации парализует уставшее естество. Быть может, и не было ничего какие-то минуты назад на этом грёбаном диване? Быть может, он постепенно сходит с ума и всё такое? Однако, тело его, покрытое собственной же спермой, всё ещё голое валяется на полу, а остаточные судороги даруют зыбкую уверенность в реальности, хотя бы в её подобии. И он кивает этому, тем самым позволяя Рану продолжить. — По твоему делу. В деле?

*** \сейчас\ ***

— Но ты же всё понимаешь, да? — мерзость. Гостю нечего больше чувствовать, окромя липкого ощущения грязи уже на своём теле. — О чём ты? — и голубые сапфиры, казалось, совершенно осоловело поднимаются на собеседника. — Малыш, далеко не все, кого тебе приказывали устранять, были связаны с убийством твоей девочки, — и вот она — мерзость. Воспользоваться глупым мальчишкой в момент уязвимости и цинично направить это в выгодную для себя сторону. Ещё и трахать ослабленное и желающее забыться слабое тело, так, бонусом, в довесок. Чем больше Собеседник узнавал о внутренностях этой Тосвы, плавно эволюционировавшей в нынешний Бонтен, тем больше она напоминала ему банду Кисаки. И не сказать, чтобы это сравнение было лестным. Быть может, поэтому в своё время он и отпочковался, не желая больше мараться в чужих грязных интересах, напротив, строя на уязвлённой гордости обоих лидеров уже свою империю. Однако же, банды — это в первую очередь люди. И сидел вот один из таких сейчас прямо перед ним, живым напоминанием сидел, возвращая ему давно утраченную человечность. Потому что какая бы насквозь убитая, мёртвая гниль перед ним ни была, а души в остатках тела было больше, чем когда либо в самом Собеседнике за всю его жизнь. По крайней мере, та действительно умела любить. По-своему, на уровне инстинктов, но умела, чёрт его дери. — О да, однажды и я это понял. Особенно, когда работы стало слишком уж много, — кривится Санзу, и руки его дрожат. Ослеплённый ненавистью, он не отдавал себе отчёт в том, сколько и кого он убивает, щедро разменивая десятки чужих судеб на одну конкретную, отнятую лично у него. И плевать ему было на всё. И на то, как Тосвовцы его чурались как прокажённого. И на бесконечный беспорядочный секс в обмен на задания, связанные с убийством Неко. И на новые колёса, добивающие его организм, истощённый до предела. Ведь действительно, его тело было уже на исходе. И надо было что-то с этим делать. — И что ты сделал?

*** /тогда/ ***

Погано это признавать, но ведь он действительно был перед Тосвой в долгу. За предупреждение об охоте Кисаки, за приют для него и его Кошки, где они проживали последние хорошие дни, за терпение к его крикам и за оружие в его руках. Они позволили ему отомстить, беря все риски на себя и пряча чужие трупы, параллельно подкупая полицию и делая всю работу по поиску за него самого, словно на блюдечке преподнося ему новых виновных. Они позволили ему слезть с иглы лютого ужаса и не возражали от его новых пристрастий. А ещё... Да чёрт, сколько уже можно оправдываться? У него есть и личный интерес. Нечто некогда проглоченное, но отнюдь не забытое. Да, перед ним так и не извинились. Но этих слов ему сейчас было и не нужно — он достаточно раскаяния получил в их действиях, когда те терпели очередные его выкидоны и не перечили постепенному схождению с ума, даруя полную свободу действий. И как же прекрасно, когда личный интерес совпадает с оплатой этого долга. Этот интерес сейчас и лежит прямо перед его ногами — избитый, изрезанный и обезумевший от инфернальной боли, пронзающей всё крупное изувеченное тело. Его первая любовь, его личный демон, его мучительная боль. Его Мучо. — Ты ужасно трахался, ты в курсе? — давит на того возвышающийся над телом Санзу, опираясь о ручку катаны и надменно, со всей ненавистью глядя на окровавленное мясо перед ним. — И тем не менее ты всё равно всегда раздвигал ноги, — сквозь выбитые зубы сплёвывает Муто. — Только потому что я этого хотел. — Я любил тебя. Тогда действительно любил... — с некой печалью срывается с его губ. — Думаешь, я не любил? — поднимает взгляд Ясухиро. — Тогда почему? — встречается с этими глазами Санзу... Хару. И плещется в этих голубых сапфирах отголосок искренности, честности и жгучести того самого яркого подростка, утренней звездой сверкавшего в рядах молодой Тосвы. Муто даже замирает, узнавая знакомые черты, любуясь чем-то столь далёким и таким же прекрасным, как и много лет назад. Ему даже не жалко умереть, если это действительно будет последнее увиденное в жизни. Ведь Хару всегда делал для него всё, что тот хотел. — Так было нужно. Пройденный этап, — невесело усмехается. — Всё прошлое оставить в прошлом, тем более ты был мне действительно удобен. Но нужно было двигаться дальше, в будущее. Моё было выше с самого начала, И я не пожалел. Я выбираю выгоду. Всегда. — Понятно... — и ему действительно понятно. Ведь ему действительно всегда нравились одинаковые люди. Он готов был беспрекословно подчиниться тому, кто пойдёт по головам во имя собственной цели и мечты, даже если однажды этой головой станет его собственная. Будь то Майки, Муто или даже... Ханма? Почему он опять о нём вспомнил, и так не вовремя... — Получается, до встречи в Аду, Хару?) — улыбается напоследок Мучо, выпрямляясь на согнутых коленях и открывая названному доступ к своей груди и шее. — Хах, не дождёшься, — скалится тому в ответ парнишка, занося катану для замаха. — Гори один! — и в одно резкое, отчаянное и сильное движение та пересекает его тело окромя от сонной артерии и по диагонали до самого бедра. — Мудак... Но легче не становится. Не становится в момент щедрого поливания бензином. Не становится от запаха горящего человеческого мяса. Не становится от выметания недогоревших остатков в тканевый мешок. Не становится от ощущения трупа поверженного врага в багажнике дорогой тойоты. Не становится от возвращения на тот самый пляж по другую сторону залива, где когда-то между ними всё и началось. Не становится в лодке, в ночных сумерках отплывающей от песчаного берега. Не становится под звуки тонущего груза, утрамбованного поверх камнями. Санзу не становится легче. И Хару тоже. Не становится... Они не встретятся с Муто в Аду. Потому что Санзу суждено будет тонуть ещё в самой реке, мучительно раздираемым крокодилами. И даже если вдруг доплывёт — что на том конце он не знает. Пока лишь он сторчен и пьяный. Подводит итоги своей недолгой жизни на крыше того самого небоскрёба, куда когда-то его отвёл Казутора. Куда впоследствии он привёл Неко. И лишь память о ней единственной теплет его душу. О ней и... Ханме.