Киты умирают в реке Санзу

А мне похуй, мне осталось немного Всем и так всё равно! Да, всем и так всё равно...

Я живу без памяти и разъебу себе голову

И тебе заодно, и тебе заодно...

*** /тогда/ ***

Часы пробили час, потом два часа ночи, он и не помнит особо, когда в последний раз спал, а силы... А силы были. И не были одновременно. Странное состояние, пограничное... Будто бы он в порядке, в порядке настолько, насколько только может быть подобный ему человек в порядке... И в то же время, грохнуться в отключку он также может просто в любой момент. Быть может, поэтому он и не двигался. Дыхание было настолько поверхностным, что грудь почти не поднималась. Забавно, он даже не помнит, сколько уже так пробыл, быть может, уже сутки, а может и не одни.

Звезда смерти...

Хах, сейчас он и сам был скорее похож на труп, который забыли убрать. Он даже лежит сейчас на полу, бесформенным взглядом сверля потресканный осыпающийся и желтоватый от табачного дыма потолок. Ну точно как труп. Эта квартирка когда-то была одним из корпоративных адресов Тосвы. То есть, Бонтена. После Санзу — Бонтена. Это даже смешно получилось. Стоило ему где-то с полгода назад заявить, что он уходит оттуда нахер, как его сразу же отпустили. А потом провели "ребрендинг", мать твою. Действительно, будто бы только того и ждали. И лишь по счастливой случайности, никак иначе, у части тех выблядков, которых Санзу замочил, оказывались какие-то мастерские, коммерческие помещения и прочие средне-доходные бизнесы. Поделили такое приданное к трупам довольно быстро, распилили сферы влияния по интересам и даже сохранили работавший там персонал. И сидят теперь, хозяева медных гор, капитализацию увеличивают, постепенно опутывая Токио гигантскими щупальцами Бонтеновского спрута, а там и всю Японию. Империя Кисаки разорена, теперь уже точно. Прикормленная токийская полиция ведёт разрешённые им расследования, всё на мази. А тот, кто всё это им на блюдечке, можно сказать, и принёс, видимо, должен радоваться, что был просто отпущен, а не пристрелен как лишний свидетель, которого даже никто бы не хватился. Ему даже откупных не отсыпали толком, а то, что он сам унёс, давно уже пропито было. Так и оказался здесь. На последнем седьмом этаже в небольшой квартирке, оставшейся от одного из тех, кто давно уже накормил собой рыб в токийском заливе. А местечко осталось без наследников, так ключи Санзу и подрезал. Бонтеновцы, наверное, в курсе были, да только вот меняло ли это хотя бы что-то..? Они его не трогали в этом трущобном районе. А он нигде и не упоминал о прошлом. Да и негде особо было. И не за чем. И он не плакал, нет... Не кричал. Просто лежал без единой мысли в словно обесточенном теле. Батарейку будто бы вытащили, он вроде бы в сознании, но и вне границ этого мира одновременно. Одно понятно точно — Смерть за ним прибежит явно с очень накачанными ногами. Ему и не о чем больше думать, кроме как о ней родимой. Иногда, ему казалось, он действительно видит её. Словно земля под его ногами разверзается и он падает, летит так далеко, что сердце заходится в припадке тахикардии. А потом падает в воду. Река безграничная, широченная, словно океан, волны захлёстывают с головой, а течение утягивает дольше по бескрайнему руслу, пытаясь затащить его всё глубже и глубже, в самые пучины, смешать с илом и проволочь по каменистым остовам всеми рёбрами. Так тяжело дышать было. Санзу ненавидел передозировки. Блять) Найди, конечно, хоть одного человека, который их любит, постарайся. Вот только Санзу не просто их не любит, он до свирепого ужаса их боится... Это, пожалуй единственное, что наполняет его отравленное сознание — страх смерти. Он боится умирать. И раз за разом продолжает уверенно наступать на те же самые грабли. Он просто чемпион в этом виде спорта — буквально ничего не умеет лучше, чем повторять ошибки, готов посоревноваться в этом с любым, с кем прикажут, и пачку долларов поставить на свою победу. Вот и сейчас, как по щелчку выключателя, он поднимается. Механически даже. Без мысли, без цели. Ноги сами понесли его к двери. Он не взял ни куртку, ни деньги. Просто вышел в промозглый ноябрьский вечер, в растянутом свитере с закатанными рукавами, под которыми исколотые вены уходили дорогами к плечу, а белая кожа старых шрамов натягивалась до опасного. Плевать. Даже если порвётся, ему действительно было плевать... Город встретил его равнодушным кислотным светом неоновых вывесок уже через пару кварталов от его подворотни. Он шёл, не видя дороги. Его тело, отравленное годами химии и инстинктов выживания, знало маршрут лучше мозга. Ноги сами принесли его к знакомой двери, за которой долбил по ушам какой-то трансовый-вичхаусный бас и мерцали стробоскопы. Он и сам там неоднократно долбил чего под руку попадалось. И его там тоже неоднократно долбили, разумеется. И даже... Плевать было как-то... Его впустили, даже не глядя в лицо. Он был своим в этом месте, ведь такую помойку ещё поискать надо. Это не Гиндза и не Роппонги, где сбрасывали пар парни из Тос...Бонтена. И даже не те блядушники, по которым он когда-то тусовался с отравленной такой же грязью Неко. Такие же места... Здесь охранники были нужны скорее, чтобы вынести труп очередного обдолбыша куда-нибудь за угол, а не для выполнения роли фейсеров или чего-то типа того. Но главное... Здесь были пустые. Такие же пустые, как и сам Санзу. Ничего из себя не представляющие торчки и малолетки, даже претенциозных художников здесь не было, что, вообще-то, нехилое такое упущение. Или нет. Плевать. Ведь только здесь, где семплируют Кристал Касслс с каким-то синтипопом местного разлива, пустота, его милая пустота, начинает заполняться. Но не чувствами. Чувств уже практически не было. Её заполняли рефлексы. Древние, животные, выжженные в подкорке за годы такого существования. Рефлекс первый — найти яд. Он пробился к барной стойке, заказал самую дешёвую и самую крепкую отраву. Первый глоток обжёг горло, но не принёс тепла. Второй, третий... Заливать разбавленным химозным кислотно-розовым пойлом зияющую дыру внутри, на месте которой, наверное, должно быть что-то типа сердца. И пугало всё так. Он очень не хотел в пьяных воплях собравшихся галлюцинировать те крики, намертво отпечатавшиеся в его выдолбленном, выпитом, высушенном и снюханном в порошок мозгу. Крики тех, чья кровь потом вытиралась с катаны. Розовой. Но они не уходили. Эти крики, эта кровь... Оно навсегда осталось вместе с ним, в его голове. Их призраки следуют за ним по пятам, и Санзу знает, Санзу прекрасно знает, что кровавый долг будет оплачен кровью. На сей раз его собственной. Но, быть может, всё же не сегодня. Он надеется. Рефлекс второй. Хах... К нему прилипла какая-то девчонка, малолетка с пустыми глазами и липкими от помады губами. Красными. Она что-то пищала ему на ухо, заводя тонкие ветки рук ему за спину. Он не слушал. Его рука сама легла ей на талию, пальцы впились в плоть сквозь тонкую ткань. Ему было всё равно, кто она. Ему было нужно ощущение другого тела, подтверждение, что он ещё жив, что он ещё может кого-то касаться. Любой ценой. Любого. Он снова пьёт, заливая больной желудок очередными цветастыми шотами. Розовыми. Цветной алкоголь — сущий ад, он помнил с детства. Именно поэтому и пил его, захлёбываясь каждым глотком, сжигая горло и прося больше. Иногда ему казалось, что он прозрачный. Что его не существует и никогда не было. И это ощущение буквально прибивало, ноющей болью визжа в голове. Это даже забавно. Он даже не понимал, его ли это тело, его ли мысли и движения. Остановился бы, задумался, но... Страшно так было. Он бы свихнулся от того, что прошло и прознало это тело, но больше — что оно сотворило. И с собой, и с окружающими. Так реально ли он существует? Или он просто коллективная галлюцинация... Может поэтому без мысли, без колебаний, его кулак со всей дури врезался в незнакомое лицо. Не из злости. Не из ненависти. Это был запрос на ответную реакцию. Он просто хочет убедиться. Ведь если его видят, если его трогают... если он чувствует эту боль. Может всё же.. он реальный... Удар, толчки, падение на липкий пол... Физическая боль была конкретной. Она была единственным, что он мог по-настоящему ощутить сквозь этот всепоглощающий наркоз пустоты. Его вышвырнули на улицу. Он лежал в грязном снегу, щека разбита, в ушах звенело. И он впервые за весь вечер улыбнулся. Криво, нездорово. Потому что боль была реальной. А всё остальное — нет. «Пора взрослеть, малыш. У тебя же ответственность». Хах. Ответственность. Ханма когда-то пытался до него достучаться с чем-то конструктивным. И даже получалось, какое-то время Санзу удавалось... быть нормальным. Только его единственная ответственность теперь — это добить себя до конца. Аккуратно, без остатка. И он приступал к исполнению.

*** \ сейчас \ ***

— Они ведь... они ведь брезговали мной, на самом деле... Мной всегда брезговали, и я думаю, местами это было хорошо. Даже... Особенно... особенно они, понимаешь? Мало кто был без резинки... Даже они... И это было хорошо, понимаешь? ЭТО было хорошо. Я настолько отлетел, что даже в этом хорошее вижу? И тем не менее... Брезговать мной это хорошо. Для меня хорошо, понимаешь? Гость понимал. Это было иррационально, сюрреалистично, но он понимал. Он действительно его понимал. — Только я сам всё ещё понять не могу, зачем? Ну то есть, мозгами будто бы понимаю, но вот... — Санзу указывает на сердце, — тут... Тут не понимаю. Тут совсем не понимаю. Иронично, да?

*** /тогда/ ***

Он слабо помнит, как они его... Да он вообще не помнит, если быть честным. — Ты самый красивый, — звенья скрипят от трения метала, запястья разодраны в кровь, на них теперь красуются до опизденения яркие и глубокие кровавые браслеты. И Санзу с силой цепляется за цепь, которой привязан этими наручами к кровати. Цепляется и тянет на себя. Потому что надо деть куда-то эти руки, эти ёбаные руки, такие бесполезные сейчас и скрещенные у него над головой. Так они затекли, так хочется согнуть давно вытянутые локти... — Самый, самый красивый... — пронзительные синие глаза широко распахнуты, зажатая в зубах ткань, завязанная аккурат на затылке, мешает дышать, Санзу пытается не проглотить собственный же язык. А он всё пыхтит. Пыхтит и пыхтит над ним, обхватывая своими потными руками его талию и пытаясь насадить едва ли подвижного Санзу на свой небольшой и тонкий хер. Сколько это уже продолжается? Не час и не два. Не день и не неделю, всё это... Господи, он просто не помнит. Он нихера не помнит и едва ли соображает сейчас. Руки болят, устали мертвецки. Спина затекла от долгого положения. От грязно-жёлтых, пропитанных потом и спермой тряпок воняет плесенью и сыростью. А он всё пыхтит. И пыхтит, и пыхтит над ним. — Какой же ты блять красивый, боже, ты просто кукла! Потный мужичок с пивным брюшком и озером в седеющем лесу. Санзу не помнит, сколько это продолжается. Санзу даже сексом это назвать не может, это просто... Это тянется бесконечно. Он помнит только, что едва тот уйдёт, наручи Санзу, эти саднячие ржавеющие от сырости железные цепи, снимут с металлической спинки кровати. И самого его поволокут. Он уже давно не может ходить, едва ли его ноги разгибаются, едва ли ослабевшие мышцы способны удержать его. Поэтому просто потянут, провезут и стешут белую альбиносовую кожу о бетонный сырой пол, закинут в такую же сырую, тёмную и покрытую чёрной плесенью комнату, где окатят ледяной водой из шланга, под которой продержат долго, слишком долго, но недостаточно для остановки так заебавшего его сердца. Если повезёт — его покормят. Это будет означать, что они на сегодняшний день закончились. Но если нет... — Какой же ты красивый, — и потная ладошка проходится по его лицу. Санзу не реагирует. Ведь этот мужичок ещё неплох. Санзу его практически не чувствует. А вот другие... Они могут быть... страшными. — Самый, самый красивый.

*** \\ сейчас \\ ***

И снова судорожный, сбивчивый рассказ прерывается, покуда Санзу делает глоток виски и слабой рукой едва ли откидывает очередную опустевшую бутылку в сторону. Гость многое хотел спросить. Слишком многое. И все эти вопросы, каждый, протяжным воем проносились в голове, сливаясь в неразборчивую мутную кашу. Он просто не знал за что зацепиться. Не знал, что сейчас будет важнее, с какой стороны начать, это... — Как давно? — едва слышно шепчет он. — Когда это всё... — и как долго, как так получилось, кем они были, как... господи... Гость просто не может. Не может, он больше просто не может. А вот Санзу... Санзу... может. Поразительный, совершенно невероятный в своей силе, стойкости и жажде жизни... господи.... — Что..? — казалось, не услышал его Санзу, снова откидываясь головой на грязную мебель позади себя. — Пожалуйста... — Гостя просить не надо было. Он делал что-то только если сам этого хотел, мольбы утомляют, они как назойливый шум, они... Но вот сам он... Сам он не просил никогда тем более, но Санзу... Санзу совсем расклеивался. Гость видел, парнишка рассыпался буквально на глазах. — Соберись, малыш. — Что? Что сказать? Я ведь... Я ведь почти ничего не помню. Всё как в бреду было. Я помню клуб. А потом хоба, — и Санзу схлопывает бледнючие дрожащие руки, — я даже не помню, в каком они были порядке. Не знаю, сколько их было. Не знаю, как долго я там пробыл, как я вообще там оказался, я просто... Он помнил машину. На ней его иногда куда-то отвозили. Возможно, на ней же его и привезли. Подобрали в той подворотне около блядушника или перехватили по пути куда-то, если вдруг оттуда он всё-таки ушёл в тот день. Блять! Он даже не помнит, что это был за день, что вообще за месяц... По идее, должен был быть ноябрь, по крайней мере он пытался это высчитать. А в Токио сейчас...

Сейчас в нём совсем нет снега.

— Всё очень плохо, да? — смеётся Санзу, закрывая лицо руками. — Расскажи всё, что помнишь. Постарайся, малыш... — и Гость снова, уже в который раз за этот вечер отнимает руки от его лица и согревает ледяные пальцы в своих ладонях. — Да какая разница... Хочешь послушать, как они меня трахали? Я ведь даже лиц их не помню, я не смотрел тогда. И те, кто тот подвал держал... Я знаю, что я там был не один. Но я не знаю, где это, кто там ещё, сколько их и кто хозяева. Я знаю, это звучит как бред. Я помню многое, очень многое, ну, за жизнь. Я помню слова, фразы конкретные, каждую дозу налоксона и каждую простреленную бошку, и всё вот это вот короче. Но не помню, кто так долго меня трахал, как часто они приходили и повторялись ли. Конечно же повторялись, это же не обычный... Не в каждом борделе тебе позволят творить со шлюхой буквально все что вздумаешь. Думаю, меня бы даже разрешили убить при должной оплате. Там так темно было, знаешь? Лампочка такая жёлтая была, она так их искажала. Мне казалось, что это не руки их, а змеи такие. Всегда мокрые, скользкие, холодные... А один ещё... О, ты представляешь, он однажды нассал мне на лицо! Причём после того как трахнул, да, точно, я ещё думал тогда, что он наконец-то ушёл. А ещё один... Да, ещё один почему-то попросил меня нассать на него. Только там... Там кровать другая была. Увозили? Да, вроде бы. Там был свет другой и кровать другая, мягкая. И не сырая совсем. — Санзу... — Что? — поворачивает голову на него парнишка. — Сейчас... апрель? Апрель же, да? Я видел в телефоне, что апрель. Это сколько? Месяцев... пять? Я просто не помню, а ничерта не помню! — и Санзу снова хочет скрыться, снова хочет руками лицо скрыть, — пусти! — пытается вырвать их у гостя, — Пусти! Пусти, Пусти, пусти!!! — и истерика накрывает с головой, изламывая тело и выгибая парнишку, выворачивая всеми чувствами наружу, душой наизнанку. Санзу роняет голову на его колени, заходясь истошным плачем. Очередные за этот вечер пролитые слёзы, только в этот раз... последние детали паззла встают на свои места. — Как давно ты выбрался? — с силой стиснув зубы, стараясь быть как можно мягче, молвит Гость, поглаживая косматую белую голову. — Я не помню! — сквозь нескончаемые слёзы молвит в ответ Санзу, сжимая в кулаке ткань его дорогого костюма. — Я правда не помню...

*** //тогда// ***

Пейзаж за окном... пейзаж. за окном. "М и л ы й.." Первый глубокий за долгое время вдох даётся слишком тяжело. Санзу будто выныривает из-под толщи воды, жадно хватая ртом воздух и силясь продрать стеклянные глаза, в глубине которых едва заметно разгорается бледный слабый голубой огонёк жизни. Он не знает, где он. Он не понимает, кто эти люди на переднем ряду, ведущие меж собой едва разборчивые диалоги. Что-то на иностранном. Или на диалекте, который Санзу, признаться, вообще едва ли слышит. Так гулко кровь в ушах стучит. А машина едет. "М и л ы й?" Скрючившись на заднем ряду сидений, Санзу старается лишний раз не шевелиться, пока рассыпающееся в песок сознание то и дело пытается пересобрать картину окружающего мира в нечто цельное. Очень болят вены. Особенно отчего-то на запястьях. Но боль такая странная, незнакомая. По сосудам вместо крови течёт жидкое электричество, бьющее статическими разрядами по каждой мышце и кости, спускаясь к пальцам и отдавая покалыванием в ногти. Все его внутренности будто бы в принципе вывернули наизнанку, да и оставили так высыхать. Всё тянет, очень ноет и болит. И глаза болят. Повышенное давление внутричерепное, или что-то в этом роде. Раньше с ним такое бывало. Но только это из всего нарастающего спектра ощущений. Куда его вообще везут? Огонёк сознания разгорается ярче. "М и л ы й," Нельзя шевелиться. Кем бы они спереди ни были, они точно его враги. Что же делать? Куда везут? Не важно. Господь, как же у него болят вены. Почему его руки вообще так... Что с ними? Когда они стали такими костлявыми? Синяки на них разрослись до невероятных размеров. В их центре были какие-то странные ямы и поры... Их никогда не было, сколько бы и чего он бы не долбил. Что же. "В с т а в а й, м и л ы й" — Смотри, очнулся, — довольно громко раздаётся с передних кресел. Дальше притворяться бессмысленно. И Санзу приподнимается, пытаясь собрать такие отчего-то длинные конечности, заставить их подчиняться приказам мозга. Ноги не разгибаются, руки гудят, вены... Боже, как же у него болят вены. И ритм сердца учащается. — Ищи лучше, я точно клал их в бардачок. Дыхание учащается. Предчувствие чего-то плохого. Большого, страшного и очень плохого накрывает с головой. Санзу приоткрывает рот, воровато озираясь по сторонам. Хотелось кричать, вопить что есть мочи, но его сил хватает только на судорожный сиплый выдох. Почему, почему он не может закричать? Что с его голосом? С его руками, ногами, телом в принципе. Почему оно, чёрт того дери, его не слушается? Хочется, очень хочется кричать. Хочется начать ломиться и кричать, вылезти на передние ряды и дёрнуть руль, но тело, его ёбаное тело совершенно не слушается! Оно не может, он будто парализован. Но он же двигается... Вот, руку дёргает, вот же... Почему же он не может. — Сам ищи блять, нету тут нихуя! И Санзу начинает суетить. Он озирается, судорожно вглядывается за окно. Вывески мелькают рябью и расходятся световыми полосами, оставляя следы на обратной стороне век. — Давай быстрее, блять! Вроде бы они говорили что-то про то, что он суетится, что надо поскорее что-то сделать, Санзу едва ли понимал. "С е й ч а с!" Его рука нащупала дверную ручку. И он дважды за неё дёргает. — КУДАААА!!! На высокой скорости Санзу падает прямо на асфальт, раздирая неприкрытые участки кожи о грубую шершавую поверхность. Машины гудели, сигналили, покуда его тело по инерции катилось прочь от полосы, врезаясь в разделительный отбойник. Мимо проносится грузовик, его колёса пролетели в считанных сантиметрах от ног. И он судорожно подтягивает их к груди, перекатывается на коленки и силится подняться. Всё тело кружит, едва ли он сейчас мог что-то осознать, или... Он воровато озирается по сторонам. 3 полосы в одну и 3 в другую сторону. Он посередине. Ту, по которой его везли, перебежать проще, чем лезть поперёк отбойника. Он и рванул. Машины снова сигналят, гудят, водители матерятся. Свист тормозов буквально оглушает, Санзу мчится вперёд практически не глядя. Всё его тело уносит вдаль, прочь. По спине мурашки. Он затылком чувствует позади себя погоню. Поэтому ноги, болящие и гудящие, несут его всё быстрее. Он перепрыгивает бордюры, сбивает мусорки, врезается в разреженные толпы у магазинчиков и торговых центров, лавирует между редкими одиночными прохожими и мчится дальше. Он сворачивает за угол, потом ещё раз и ещё, мчит по незнакомым улицам не разбирая дороги. А в голове только она — паника. — Неко, неко-неко-неко-неко-неко, пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйстапожалуйста, — сбивчивым шёпотом срывается с его губ и на вдохе, и на выдохе, а ноги всё несут. Дальше и дальше, просто прочь, как можно скорее. Ведь он чувствует, всеми своими шкурными инстинктами ощущает, как за ним мчится сама Смерть, стараясь огреть кровавой косой, распилить его аккурат от плеча по самое бедро, ровно также, как он когда-то распилил самого страшного своего... — Неко, неконеконеконеконеконеко молю, неконеко, неко прошу, неконеконеко, — он и сам не понимает, он действительно не осознает, что его язык ещё что-то лепечет, озвучивая единственную мысль, облачая в мольбу к единственному образу, который пришёл к сердцу. Ему так страшно, так, чёрт возьми, страшно, этот просто животный ужас застилает собой всё нутро, вымещает, выдавливает боль, превращая всё тело в сплошной оголённый нерв. И этот страх, он им и управляет. Он и ведёт его через какой-то парк, поперёк дорожек, заставляет перепрыгнуть мелкий ручей с карпами и буквально слететь в свободном падении с крутого холма вниз. Сквозь чужие садики и огороды к узким лестницам между домами, на новые улицы и парковки, задние дворы магазинов и тропы. Санзу напрочь не видит, куда летит, лёгкие горят огнём и шершавый воздух с хрипом прорывается сквозь раздираемое горло. И Санзу падает, выдыхаясь, сплёвывая кровь и борясь с потемнением в глазах. Он сжимает в кулаках траву и буквально медведем ревёт, борясь с вот-вот остановящимся сердцем. Он снова поднимается, тут же падая на сведённых мышцах ног и вновь вставая. И он ползёт, всё дальше и дальше, с рёвом, задыхаясь слезами и... и просто задыхаясь. Он бредёт не видя дороги. Солнце почти село над страной восходящего солнца. Горло дерёт и душит, а ноги несут всё дальше и дальше. Он вообще не знает, где он. Состояние не позволяет это даже осознать. А с губ едва ли срывается всё то же имя. И на вдохе, и на выдохе, мантрой, молитвой. С чего он вообще о ней вспомнил? Она же не богиня какая, она... "З д е с ь" И словно какая-то сила заставляет его оторвать взгляд от дороги. Он вроде бы узнаёт этот район... Узнаёт же?

*** \\сейчас\\ ***

— Я нихера не понял, как я здесь оказался. Так болели вены, и ноги, и горло, и... Я чувствовал, что вот-вот не выдержит сердце. Оно так долбило рёбра, что я думал, вот-вот лопнет, понимаешь? — и Санзву сцепил руки на груди, с благоговейным ужасом уставившись на Гостя. — И я видел, она выжидает. Ну, Смерть. Она зашла сюда вместе со мной, она повторяла каждый мой шаг в миллиметре от меня и улыбалась. Её дыхание, оно прямо тут, прямо на шее, — и он судорожно оборачивается, обхватывая плечи. — Её тут нет, — хрипит ему Гость, вновь перехватывая руки и заставляя обратить на себя внимание. — Нету, видишь? Здесь только я. Видишь? — и Санзу кивает, делая очередной судорожный вдох. — Она была. И было больно так... она не хотела меня убивать сразу, она хотела подождать. Ей нравилось, она наслаждалась, как мне плохо, я... Я хотел всё это прекратить. Тут был морфин. И гость закрывает глаза, повторяя такой же судорожный вдох Санзу. Морфин. — Это анальгетик, — указывает Санзу на валяющиеся около софы пустые блистеры. — С ним легче, он боль снимает. Я так хотел, чтобы перестало быть больно. Понимаешь? Я всегда хотел, чтобы перестало быть больно... Я... Я её увидел. Увидел Неко, понимаешь? Прям вот тут и сидела. — И что она сказала? — потирает переносицу Гость. Он просто до смерти устал, господи, как же он вымотался. — Ничего, — по-птичьи склоняет голову на бок Санзу. — Она вообще ничего не говорила. Она просто сидела и смотрела. Как я на полу корчился, вытирая собой всю многомесячную пыль. Как я дополз до унитаза и выблевал... я даже не знаю что, лёгкие или все органы в принципе... Она просто сидела и смотрела. Пока я не отключился. Понимаешь? — Санзу... — Теперь ты видишь меня? Нет, ты видишь меня? Когда я очнулся — её уже не было. Я так долго лежал, я не знаю, сколько. Просто... — и он растирает лицо, проводит руками до шеи и оставляет их там, покуда истощённое тело мерно покачивалось взад-вперёд. И Гость задержал дыхание. — Её же нет, понимаешь? Неко умерла, понимаешь? А я видел. Я видел её прям как живую, прямо тут, она сидела и смотрела, долго так смотрела... А ты? Ты видишь меня? Они ведь меня не догнали. И не нашли до сих пор, раз я здесь, понимаешь? А она нашла, с того света нашла, понимаешь? Она всем видом мне говорила что она мертва и... А потом она ушла. И я понял, что я помню о ней. Поэтому она была здесь, понимаешь? Была потому, что я о ней помню. А обо мне не вспомнит никто, понимаешь? Я просто растворюсь, они и труп мой не найдут. Меня будто не существует, понимаешь? И не было никогда, и... Телефон мой был в тряпках на диване. Как только он включился, я... Мне и звонить было некому. Никого не осталось, кроме... Я только тебе и мог набрать, потому что увидеть, нееет, увииидеть меня смог бы только ты, — и Санзу поднимает на него пронзительные синие глаза. — Так что прошу, скажи, ты видишь меня, Ханма?