Киты умирают в реке Санзу

Ты снова закрываешь дверь Позови своих друзей, я им так спою, они не проснутся. Я, я питаюсь волей в дождь И таких, как ты, не слушаю, брожу по улицам гетто. Мне больше нечего ловить Я бы мог скорее убиться, но что будет дальше? Не знаю, Боюсь, что на том конце реки Меня спросят: «В чём вина?» — Я не знаю, я сторчен и пьяный

Но знай! Я с тобою навсегда

*** *** ***

Ханма слишком давно его не видел. Нет, именно не видел. Это какой-то долбанный абсурд, но это правда его жизни. Почему-то судьба их сводит. Или, что скорее всего, Ханма просто сам на этом излишне циклится. А с другой стороны, а как можно не циклиться? Как это можно игнорировать. Это же Харучиё. Ну, Санзу. Розоволосый псих, о судьбе которого в их мире слагали легенды. Приближённый Непобедимого Майки, подчинённый того самого Ясухиро Муто. Часть руководящего состава Тосвы, и один из её сильнейших бойцов. Ну, или щуплый парнишка, которого бы Ханма и не узнал тем утром без маски. Сонный и колючий, мыслящий радикальными категориями, утопающий в пучинах чистых идеалов. Маленький. Он и взаправду младше Ханмы, но в то время последнему казалось, что это временно. Казалось. Он и сам был сонным в то давнее солнечное утро. Ещё бы, после настолько весёлой ночки с девочками быть трезвым и бодрым означало бы впустую потратить время. Но мыслил шестнадцатилетний Ханма к тому моменту довольно ясно. И он помнит, ему нравилось. Довольно весело Хару реагировал на самые безобидные, на его взгляд, шуточки, а как он боялся протянутой ему сигаретки... "Вальгалла-Тосва". Ханма ведь специально всё что было скупил в том магазинчике, хотелось просто... подразнить? Раз уж случай выпал. И тогда, Ханма помнит, он его видел. Видел громкого и агрессивного щенка, но видел. А ещё Хару редкостный псих и наркот, продолбивший и проторчавший всё, что было в нём от человека. Завсегдатай каждого блядушника, испорченная малолетка с садо-мазо наклонностями. Некоторые члены Вальгаллы периодически видели его — отъёбанного в туалете клуба, или купающегося в фонтане, в окружении таких же шумных малолеток в парке, или в окружении бутылок воды около метро в полной отключке. Они иногда фоткали его, "глядите кто! вот что становится с теми кто предаёт Майки", периодически эти фото доходили и до Ханмы. И гадал он, бывало, что по этому поводу думает сам Майки, не каждый ведь раз с изгнанниками такие сцены на глазах разворачиваются. Да и знал ли он об этом вообще? Скорее всего, хотя бы частично должен был, пусть Санзу и ошивался тогда на территории Вальгаллы. Настолько обозлился на него? Вероятно... Но, кажется, хоть сколь-нибудь предметно этот вопрос и интересовал тогда только Ханму, тяготеющего ко всему яркому и необычному. Печально, быть может. Но он, надо признать, тогда тоже его видел. Видел отголосками довольно громкий распад ещё даже несформированной личности, но видел. По крайней мере, он так думал. И думал до тех пор, пока это чудо в перьях само не свалилось на его байк в тот дождливый день. Отключив сигнализацию, Ханма вышел к нему буквально на автопилоте. Не каждый день всякие Харучиё, ну, те самые, сами падают в его руки. Оттого и занёс к себе. Это так забавно вышло, они ведь оба к тому моменту немало времени как отошли от дел своих банд. И если Харучиё был предателем, то Ханма ушёл сам, вусмерть разосравшись с Кисаки за закрытыми дверями, но сам. Добровольно. Громко хлопнув дверью Тетты. Дурак. Санзу в своём инфантилизме хотя бы честен был, Ханма же хотел "показать кого вы потеряли", с методичностью обиженного на полмира засранца строя "свой бар со своим блэкджеком и шлюхами" через серую торговлю с белыми, но лишь бы доказать Кисаки, что лучше каких-то там престарелых якудз. И именно в этот момент, когда многое очень скоро поменяется, судьба снова их свела. "Сальтуху ебануть можешь?" — он помнит, как Санзу бесился с поддразниваний. Такой ребёнок, ей богу... Только в тот раз ребёнок этот не выдал ожидаемой реакции. И Ханма, признаться, был сбит с толку. Потому что этот зашуганный зверёк мало чем напоминал ту разбойную малолетку из чужих рассказов. И Ханма захотел его увидеть. Сам не мог себе объяснить зачем, но именно увидеть. А парнишка и не скрывался особо. Напрямую, с вызовом, как тогда, за несколько лет до этого, тем утром. Открыто и с посылом "и что ты мне за это сделаешь?". А потом отползая. Обратно, в нору, господи, насколько же он к тому моменту уже был запуган. И Ханме это не нравилось. Потому что. Аии.. Если быть честным, хотя бы перед самим собой, потому что вот он — альтернативный сценарий. Они оба оказались на улице в 15. От обоих отказалась семья: от Ханмы как от оторвы, из которого человека не выйдет, а от Санзу... от него как от чужекровного и финансово обременительного, как от свидетельства своего позора и как от развеявшегося фантома, не оправдавшего представлений, и из всех них Ханме было хотя бы немного жаль только Сенжу... И тем не мнее. Для обоих кровь и семейные узы — ебаный пустой звук. Семью они себе выбирали сами. А впоследствии оба оказались вдалеке от дел этих самых семей. И оба были просто вусмерть поехавшими. Чёрт, они были буквально зеркалами, стоящими друг напротив друга и создающие бесконечные в своей пустоте фрактальные коридоры. Они действительно были похожи, только если судьба Ханмы к тому моменту уже была предопределена, буквально его же руками вскоре уводя его далеко за океан... То Санзу валялся на полу в его квартирке. Предлагая оттрахать себя в обмен на ужин. Омерзительно. Санзу был ему омерзителен, но вместо того, чтобы расхерачить ему лицо, чтобы выбить эту грязь хотя бы из своего же собственного сознания, он следит за этой разодетой в платье шлюхой, выцепляя момент, когда её уже разводят. Следит и зачем-то отыгрывается за эту грязь на тех ублюдках, которые и сняли её тогда на празднике. А та всё стояла. Стояла и не вдупляла абсолютно нихера. Быть может, Ханма хотел вышвырнуть его в реку или под колёса машины какой. Но вместо этого отвёз к себе домой. "Тебе нужна помощь" — он и сам не понимает, что в нём говорило те слова. Но весь этот вид перепуганного дрожащего пацанёнка вызывал в нём совершеннейше термоядерную смесь чувств. Да, именно чувств. Настолько живых и ярких, что Ханма сам в них терялся. А тому это так легко давалось... Он сам по себе был сгустком энергий, инстинктивным, рефлекторным, до предела честным. Сидел на том полу и рыдал, стараясь себя успокоить и дрожа от непомерного ужаса. Что его так пугало, Ханма? Или то, что он снова не помнил, как у него оказался. И сам Ханма тогда чем отличается от всех этих? Ну, этих. Кто сотворил с ним такое. И вроде как, Хару это всё и заслужил. Предал Майки и... Хотя как-то не клеилось. Почему если предал, то те, ради кого он это сделал, не взяли его под своё крыло, га? Ведь было бы выгодно — появились бы и другие лазутчики из других противостоящих Тосве банд с полной уверенностью, что в случае раскрытия их не бросят. А покаместь уверенность была лишь в том, что в случае предательства Тосвы закончат они... вот так. Даже если в том был план Майки для какого-нибудь условного поддержания дисциплины, делать из Харучиё вот такой вот показательный пример — бессмысленная жестокость, Ханма знал. Ведь Харучиё был маленьким. Пубертатный придурок, видящий в мире абсолютные истины: "добро" и "зло" и всё вот в этом роде. Тосва для него были "своими", весь мир же — "врагами". Это позиция грёбаного ребёнка с абсолютным нулём кругозора и жизненного опыта. Так схерали ему быть предателем, это же тупо, неужели никто не видит? Значит, кто-то где-то врал. И не его, Ханмы, это было дело, однако... И через сколько рук этот придурок прошёл? И ещё интереснее, через сколько членов. И по крайней мере, Ханма не хотел, чтобы одним из таковых стал его собственный. И такой Санзу, лежащий в то утро на его кровати и вскоре рыдающий на полу коридора был для него яркой диковинной вещицей, которую, как оказалось, никто кроме него такой не видит. Значит и сам Ханма должен стать чем-то запоминающимся для него. Он должен был стать чем-то хорошим ему. Это забавно, Ханма не был хорошим даже в своих глазах, но рядом с вот таким вот Санзу... Тот почти ничего не говорил ему о банде, но отчего-то Ханма видел, его предали. Он чувствовал это и... Хорошо, Ханма признаёт, он эгоист, ладно? Кисаки тоже его предал. Променял на бизнес интересы, на якудз и всю эту грязь. Это забавно, Тетта зарекался. И от наркоты зарекался, некогда нещадно мудохая каждого, кого подозревал в употребе, или ещё хуже — траффикинге от имени банды. И от мокрухи зарекался — бить это да, но не убивать, никогда не убивать. Потому что все — чьи-то дети, братья, парни, внуки. Какая-никакая, пусть и извращённая, но мораль у них была. А потом... Сколько же раз Ханма пытался его образумить. И как же мощно пустые амбиции и алчность, жажда мести и уязвлённое эго ослепляют, ожесточают, стирают границы здравого смысла. Куда делось то хладнокровие и самоуверенность, которые Ханму когда-то так и привлекли? Куда делось продуманство, интеллектуальные афёры — всё это... Чем больше шло времени, тем больше росло влияние Тосвы, а вот Вальгалла ощущала себя загнанной в угол крысой. Быть может, когда родители Ханмы вовсе вышвырнули его самого на улицу, он и протрезвел окончательно. А Кисаки пошёл к якудзам. Так совпало... Ханма долго смеялся, срывая красную ремувку и бросая её Кисаки на стол, отчего-то не вызывая у того совершенно никакой реакции. И если на родителей ещё похуй, то ведь получается, что Кисаки также его предал. И лежит рядом с ним вот такой вот Санзу теперь. Такой же преданный, как и Ханма. Такой же выкинутый. И Ханма тогда ещё понимал, что кроме как сам себе, ему никто не поможет. Поэтому он и выстоял. И решил двигаться самостоятельно. А дальше нужные люди сами подкинули ему Штаты. Майами, чёрт возьми, планы строились сами собой, Ханма же только с педантичностью целеустремлённого и хитрого ублюдка только и оставалось, что им следовать, этаж за этажом складывая пирамиду, вершиной которой теперь ставил самого себя. Отчего же Санзу... Чем вообще такой вот Санзу считывался тёмной стороной его подсознания, откуда вообще этот импульс ему помочь взялся... Может оттого, что самому ему никто не помог? Не хочется в это верить. Но глядя тогда на умывающегося собственной же кровью вчерашнего подростка, он понимал, что это скорее всего правда. Ханма ведь тогда выстоял, но он вот от предательства не оправился. И всё-таки, через сколько членов он прошёл, раз так настойчиво предлагает себя Ханме? Это даже интересно. Насколько тёмная сторона может ломать изначально слабых. И он пока не видит. Он хочет видеть, очень хочет видеть Санзу. Именно видеть. Но как увидеть невменяемого обдолбыша, который сам себя не видит. И Ханма заставит его прийти в себя. Потому что ему хочется узреть нового Санзу, восставшего из пепла Хару, а не долбанный героин. "Хочешь продолжить?" — невинно говорит ему этот Санзу, вытирая с губ его сперму, и Ханма понимает — это мрак. Это Санзу был таким, сам Санзу, а не героин в нём. И отчего-то... больно так. Почему ему вообще больно? Раз он даже себе в этом признаётся, то это действительно так. Всё-таки, если бы хотел — он бы выплыл. Как Ханма. Но он, блять, сам решил тонуть. И исправлять его нет смысла. Так может, глаза Ханмы его самого всё-таки обманывали? А потом он вернулся и увидел его в той комнате. Сидящего в кровище и что-то лепечущего про те ебучие простыни, умоляя его не выгонять и обещаясь сделать Ханме всё что тот попросит, будто собачонка, нашедшая нового хозяина. И тогда Ханма понял — нет, глаза ему не врали. Сознание врало, Ханма не так интерпретировал. Но вот глаза — нет — они видели. Преданную обманутую собачонку. И Ханма отпустил себя. Тугой узел, всё это время увеличивавшийся в его утробе развязался, давая ему поразительную лёгкость. Невероятную. Вскоре на очередное "хочешь продолжить" он не стал себя сдерживать. Санзу был просто до смерти красивый. И Ханма его видел. Глазами ебучего Бога Смерти, блять, видел. И этого Санзу хотелось просто сжать до хруста костей, разломать и разорвать в клочья и сжечь. Но едва стоило нависнуть над ним, как эти пронзительные в своей доверчивости светлые голубые глаза... Словно ледяной водой окатывает и Ханма вновь прозревает. Тот разрушительный импульс растворяется, словно его и не было никогда. И рукой он сжал те синюшные запястья над головой, боже, как же они контрастировали с его собственными, заметно более тёмными, налитыми жизнью... И как же Санзу плавился, совершенно искренне растекался под ним, быть может впервые настолько кому-то доверяя, настолько открываясь и... Нет, Ханма никогда. Никогда, блять, в своей жизни ему не навредит. Оттого уехать было просто необходимо. Этот Санзу... Хару переродился в нечто более страшное, пересобрался в такую сущность, перед которой Ханма теряет силу. Хах, "Бог Смерти", известный своим холодом и безжалостностью! А ведь... А ведь всё к этому и шло. С самого начала. И вот куда любопытство и завело Ханму — перед шлюхой оказаться на подкошенных ногах. Он же и был шлюхой, нет? Он сам себя отдавал по дешёвке, и Ханме предложить всё пытался. За тот ужин. И за многое другое. Так почему же сам Ханма эту шлюху в нём так и не увидел? Напротив... Совершенно напротив. Античную статую из белого камня. Господи. Кто-то из двоих точно сошёл с ума, осталось лишь определить — весь мир ёбнулся или только Ханма. Красиво время скрасил перед Штатами, ничего не скажешь. Зато там дела в гору пошли. И всё вернулось на круги своя. Никакой мороки и всех этих глупых дилемм, только знакомые Ханме дела. У него были принципы вообще-то. Уж тем более касательно секса. Никакого принуждения и никакого насилия — секс должен приносить удовольствие. Принуждение это для бизнеса, для отстаивания своих интересов, для драк когда он был юн, но вот секс — он исключительно для удовольствия всех в нём участвующих. А удовольствие не может быть недобровольным, тем более цену себе Ханма знал, ему незачем принуждать к постели при наличии за забором длинной очереди из желающих. Какие к хуям чувства! Это псиоп, их придумали чтоб не ебать себе мозг с поиском полового партнёра и оставаясь с кем-то на постоянку. Те люди, видимо, были неудачниками, всё про "половинки" какие-то говорили, а значит — сами были неполноценными. Вздор! А вот Ханма желал надкусить как можно больше фруктов. Он не обременял себя какими-то чувствами, вносящими раздрай в его праздную жизнь, не обременял себя еблей мозга, только дофамин. И он давал удовольствие Санзу, он в этом уверен, его совесть точно чиста. Но отчего он постоянно возвращается к тем глазам, синюшным запястьям и миниатюрному относительно него самого силуэту — он не знает. Нарко-шлюха свела его с ума. И он пытается за это держаться. Он тогда пригрел у себя неведомую зверушку, про которую наслышался слишком много историй. Ведь её же? Отчего же тогда так... Он связался с Тосвой. Через своих людей дошёл до Баджи и Казуторы, намекнул им провести доследование событий почти четырёхлетней давности. Боже, и нахера он только в это лезет... Санзу взрослый, ему почти 19 вот уже, он сам разберётся в своей жизни, эта жизнь в любом случае его, даже если он упадёт столь же сильно, сколь и после изгнания из банды. И Ханма предупреждал его, тот даже согласился, тот принял его неизбежный отъезд. Ханма не бросил его. Он мог вообще его не подбирать, раз уж на то пошло. Так какого же чёрта Ханма себе всё оправдания выдумывает? И как раз ебёт мозг этим придурком. Иронично — ровно то, чего он не хотел делать примерно никогда. Открытие филиала. Возвращение в Токио чтобы его возглавить. Сама судьба велит ему... Впрочем, может он просто циклится. Но как же всё-таки поживает его куколка самостоятельно? Смог ли Ханма отыграть тогда у судьбы его душу... Увидит ли он его снова? И возможность открылась слишком неожиданная. Ему вовсе было не обязательно тогда к нему ехать, достаточно было выдать охранника, который бы сопроводил тосвовцев на тот известный только ему адрес. Он подумал об этом, уже когда стоял у порога той квартирки. Должно быть странным это действо выглядело в глазах тосвовцев, но да какая теперь уже разница, Ханма всегда был себе на уме. Да и его языки выдали очень интересную информацию. Даже слишком. Ведь не может быть у его отражения всё слава богу, да? Его уже начинает шизить. Ведь они будто связанные. И чем выше поднимается один, тем ниже опускается другой. И только тут Ханма понял, что забыл самое главное. Санзу ведь умеет чувствовать. Так, как того не может, кажется, никто иной на том и этом свете. А чувствовать, значит и это пресловутое любить. До истошного, до опустошения его же бездонного источника, он умеет любить. Ему как воздух нужен кто-то рядом. И эта девчонка... В какой-то степени Ханма сам виноват. И с таким Санзу тоже надо смириться, как с тем, когда-то валявшимся на полу его прихожей. И как же отчаянно он готов её защищать. Они оба обречённые. И Ханма будет этому свидетельствовать. Он уже достаточно его видит. Достаточно, чтобы представлять, что начнётся, если эту девчонку от него отодрать. От неё ведь и не осталось ничего. Ведь Санзу, он, сука, как паразит. Просто высасывает из человека что-то, прикрепляя к себе, просто подселяется к кому-то, кто его увидит и... Она ведь была Деймосом или Фобосом — просто бесформенным астероидом, захваченным в его марсианскую гравитацию и обречённую однажды об него и разбиться. Это просто вопрос времени. Быть может, и сам Ханма в его гравитации... Однако всё-таки показать им, тосвовцам, хочет, что Санзу и его тоже. Он не знает, зачем, сам себе этого объяснить не может. Но розовая катана должна оставить Санзу ему. Они его не видят. Ни один тосвовец, Господь, да они слепые! Он и Санзу скованные одной цепью. Они два патрона с одного ружья. Они капли крови с одного ножа. И поэтому, когда ему докладывают о смерти девчонки... Ханма просто жмурит глаза и потирает переносицу. Ему кажется, он слышит его крики. И гулом в голове набатом бьётся чужое скорбящее сердце. Тогда он впервые закурил терпкую ямайскую сигару. Увидит ли он ещё когда-нибудь его? Увидит ли? И когда он, столько месяцев беспрерывной кровавой саги и потрошения рядов Вальгалловцев спустя пропал, единственное, что делал Ханма — это смеялся. — Ты меня видишь, Ханма? И Ханме снова хочется смеяться. Ведь Санзу сегодня сам себя показал. Сделал именно то, чего и хотел такой любитель ценностей как Ханма. Сам. Сам себя ему показал. Удивительный, абсолютно поразительный Санзу. Ханма не должен позволить ему страдать. Этот парниша больше не должен плакать. А они... они должны за всё будут ему заплатить. — Ханма, ты ведь умер. Я слышал, — и он разрушен. Ханма даже не знает, был ли тот когда-либо вообще цел, но сейчас определённо точно разрушен. Он ебучий пояс астероидов. Это руины человека, так и не сформированные во взрослую личность. Если каждый человек как жеода, скрывающая истинного себя глубоко в собственных недрах, то Санзу уже давно расколот, являя всему миру кварц, аметисты, кальциты, цитрины, агаты и другие внутренние минералы в открытую. И никто не видит! Ногами топчут и не видят. И да, Ханма умер. Это показывали в новостях. Об этом говорили и на тёмной стороне в том числе. Хах, в том числе, да в первую очередь вообще-то! Санзу слышал. Лёжа на заднем сидении той машины — слышал. И слушал. Переговоры тех двух ублюдков. Он слушал, отчего-то. Он слушал, до конца не осознавая и десятой доли сути сказанного. И память его, дрянная сука, напомнить об этом решила только сейчас. Ханма умер. Разбился в бизнес-джете, обломки которого скрыло Восточно-Китайское море, посмеивались они. Какая глупость... Ведь он здесь. Буквально здесь, в этой квартирке, где Санзу коротал свои последние дни после ухода из Бонтена. Сидит на этом грязнющем полу, держит его не менее грязную голову на своих коленях. Такой тёплый... Не бывают ведь покойники такими тёплыми, да? Неко вот точно холодная. Санзу не говорит о ней, но она вообще-то тоже пришла. Хоть он её и не звал. Неко невозможно было позвать, она же мёртвая. Совершенно точно мёртвая. А вот Ханма... Он ответил на тот звонок. Он же даже не боялся, уезжая в тогда в Майами, давая ему этот номер и прося назвать тот любым именем кроме настоящего. Санзу понимал, что это что-то специальное. Что-то для него. Только так и не осмелился. Ни разу не осмелился ему набрать, даже когда было слишком тошно, даже когда Неко, его милая, любимая Неко... истекала кровью на его руках. Хах, Муто ему не помог, даже когда вопрос касался его собственной жизни. С чего бы Ханме было бы делать что-то для них с Неко? Санзу не дурак. Санзу правда умеет учиться на ошибках. Поэтому сегодня он и попросил Ханму не о помощи. Ханма и не должен ему помогать, и не станет. Наверное, поэтому он и приехал. И Санзу слишком долго его ждал, но... — Я тебя вижу, Санзу. Стоит ли ему говорить, что Неко сейчас буквально за его спиной? Он ведь не поверит. Вряд ли он поверил хотя бы во что-то, сказанное за этот вечер, какая ирония. Санзу уже даже и не нужно, чтобы ему верили. Не так уж и дорого стоит его слово. Не так уж и дорога его память, его разум, раз так рьяно галлюцинирует. Это последние минуты его жизни, да? А жизни ли? Ханма его видит, сам только что сказал, что видит, ему нет причин врать. Но Неко его видит тоже. Стоящая за спиной Ханмы безучастная свидетельница, квинтэссенция его больного расколотого фрагментированного сознания. Стоит и мотает головой, мол "нет". Наверное, и не стоит, однако... — Спасибо за это, Ханма, — и тот улыбается, закрывая сверкающие и самые красивые в мире сапфировые глаза и обмякая в его руках.

*** *** ***

Малиновый рассвет с верхнего этажа офиса в этот раз ощущался иначе. Он был будто инородным, растекаясь кровью над прекрасной Атлантикой. "Будут дожди" — мыслил Ханма, задумчиво докуривая дорогую сигару, облокачиваясь о решётчатый балкон и стряхивая пепел прямо по ветру. — Так вы хотите сделать заявление, Господин Шуджи? — моргает длинными ресницами знойная американская блондинка, аккуратными наманикюренными пальчиками укладывая свежую папку на его рабочее место. Ханма взял её не просто чтобы периодически трахать прямо на этом столе, на самом деле она довольно неслабый аналитик данных, во многом и являвшаяся автором части этой авантюры. По крайней мере идейным вдохновителем. — Учтите, вы дополнили наши задачи. Наша комиссия проделала полномасштабную работу и после вашего заявления процесс будет запущен. — О последнем я в курсе, — задумчиво молвит Ханма, не удосуживаясь затушить папиросу, однако заходя с ней обратно в кабинет. — Я выпишу вам премию. В зависимости от результата можете рассчитывать ещё и на полноценный дополнительный отпуск. — Господин Шуджи, я конечно приношу благодарность от лица всех причастных, однако не стоит давать преждевременных обещаний, — уклончиво молвит она, пряча довольно нервный взгляд в сторону горизонта. — Вы выходили на балкон, господин Шуджи. Снова. Вы же знаете правила. — Сейчас настолько раннее утро, что никто и не смотрит в сторону наших офисов, — едва ли улыбается он, разворачиваясь на крутящемся кресле обратно в сторону неба. Затенённое светоотражающими окнами, оно не кажется столь же ярким. И Ханма становится ещё мрачнее. — Ты боишься? — Вы планировали заняться масштабной чисткой, Господин Шуджи, а не объявлять войну половине Токио... — нервно выдыхает она, сжимая пальчики на полах короткой офисной юбки. — Всё из-за того мальчишки, я же права? — Он старше тебя, дорогуша, так что соблюдай субординацию, — усмехается Ханма, вновь затягиваясь и стряхивая пепел в тёмно-красную пепельницу, украшающую дорогой но полупустой стол. — Ты выполнила поручение? — Да, господин Шуджи, — поджимает губы она, — его в числе двух десятков перевели в нашу клинику, его лечением занимаются наши врачи. В рамках партнёрства между нашими отделениями в США и Японии, его определяли к нам по заказанному вами паспорту, так что вряд ли... они... его здесь найдут, если, конечно, будут искать. К тому же, это позволит не учитывать налогообложением всю прибыль, что я обозначила в смете. В общей сумме это позволит нам сэкономить 1%... — Не надо об этом, — потирает переносицу Ханма, — ты была в больнице? — Подробно финансовую информацию я обозначила в этих документах. Те страницы, которые выделены стикерами, будут даны в официальных отчётах. Остальная информация существует только в этой папке, после вашего одобрения я удалю её с рабочего компьютера, — кивает девушка, переводя нерешительный взгляд на своего босса. — Я отправила главу отдела иностранных партнёрств в больницу для проверки. Он собрал информацию о состоянии всех 20 пациентов, в том числе и о... нём. Она запнулась. Отдел здравоохранения их дилерской компании был исключительно частной больницей для работников и членов их семей. Они никогда даже не думали о том, чтобы переделывать их Майамское отделение, до главы которого Ханму повысили буквально пару лет назад, в то, что будет охватывать всю корпорацию на двух континентах. Это был амбициозный проект, в сути своей делающий здравоохранение даже последнего продавца на точке делом корпоративной важности, открывая ему доступ в каждую их клинику в каждом штате где они представлены и... в Японии. И если всеамериканское объединение изначально было скорее вопросом времени для оптимизации бухгалтерии, то для японских работников двери американских больниц открывать не планировалось. Только Господин Шуджи Ханма после возвращения отчего-то решил... впрочем, очевидно для чего. Он знал, что этот проект, как и часть других его инициатив, касающихся закупок лицензий, экспансией в другие штаты и Латамерику, и прочее — не нравятся ряду представителей руководства. "Нужна чистка" — говорила тогда эта девчуля. И Ханма понимал, весь этот филиал, набранный лично им, лоялен ему также, как некогда его же отряд в Вальгалле. И пора бы уже было показать Западному побережью, где лежит их головной офис, что времена меняются. "Солнце встаёт на востоке" — ценой одного самолёта разом выловить всех крыс, а заодно продавить реализацию проектов, Ханма хорошо осознавал пример Санзу, хоть вовсе о нём и не думал в тот момент. Вплоть до того злополучного звонка. — Есть новости? — девчуля видела, Ханма сильно изменился после Японии. Он должен был "выполнять практики глубокой медитации" на Окинаве "в зоне без интернета" и "даже не знать, что джет разбился", они слишком тщательно продумывали эту авантюру, месяцами строя образ "не от мира сего" и "познающего духовные практики" чудаковатого бизнесмена. Это было даже забавно, в публичном поле на Ханму натягивали такую пёструю шкуру, что ей самой было скорее смешно. Только Окинава внезапно сменилась Токио. Потом их корпоративной машиной, а потом попаданием какого-то пациента в корпоративную клинику под личную ответственность их офиса. Спасло только прикрытие дипмиссии, занимающейся там делами аккурат в момент пребывания босса... И заставил же он её понервничать. И всё из-за какого-то мальчишки. — Ты знаешь, о ком я спрашиваю. — Он... — препинается она, пряча взгляд куда-то в сторону рассвета. Этот мальчишка встрепал нервы всей их комиссии, ответственной за "исчезновение" Ханмы. Точнее, встрепал нервы он конкретно их Боссу, покуда заставил его придумывать планы по выдавливанию самого Бонтена из авторынка Токио. Подумать только! Выгонять хозяев из их же дома! И тем не менее. — Господин Джонсон теперь руководит его лечением лично. Это его персональный интерес — ни одного несчастного случая за всю двадцатилетнюю карьеру, он тоже не хочет портить себе имидж. И поначалу его состояние стабилизировалось, но... Он уходит, господин Шуджи. — Вот как, — довольно спокойно парирует в ответ тот, окончательно туша папиросу и откидываясь на стуле. Балкон офиса как никогда манит на него выйти. — Тогда самое время сделать объявление, дорогая, — день сегодня точно окрасится алым. — Господин Шуджи, вы уверены? — однако голос её не дрожит, по крайней мере в себе она была уверена. Да и усложнённое дело, признаться честно, для неё было скорее вызовом. Распространить пул претензий на конкурирующую японскую фирму и расчистить себе рынок — ну чем не сказка? Ещё и то, как рьяно её Босс хотел задавить этим господствующих там братьев Хайтани, придавало сил и уверенности ещё и юристам. Они справятся. Их Босс — Господин Шуджи Ханма. — Да, — твёрдо произносит он. Пора бы уже показаться белому свету, как-никак. К тому же, его токийские ячейки нашли и те подвалы ещё вчера... На некогда его же районе, какая ирония... — Поняла вас, — кивает ему девушка, цокая каблучками в сторону выхода. — Ты заметила? — как вдруг Ханма останавливает её аккурат около двери? — Небо алое, день дождливым будет. Возможно даже, не только этот, — и Ханма надеется, что дождь этот будет кровавым. И несмотря на красоту вида с балкона его офиса, у него слишком много незавершённых дел. Он не собирается уходить, не собирается сдаваться, пока не выполнит так и не озвученное ему обещание.

*** *** ***

Экстра: когда поток смешивается с морем

Светло-розовые прядки развеваются на утреннем бризе. На белом теле одна лёгкая рубашка, такая же белая. А вода тёплая, очень тёплая, мелкой рябью плещется у его ног. "Ты не заслужил жизни. И смерти тоже не заслужил. Ты заслужил покоя". И это состояние было не передать. Покой. А ещё. Здесь они оба, наконец-то были. — Я напомню, что это всё ещё не океан, — усмехается сонный Ханма, прижимая мелкое относительно него тельце к груди. — По крайней мере, не тот, о котором ты тогда мечтал. И точно не Окинава. Как бы я ни хотел, я не смогу тебе её дать. Ханма сам себя не понимает. Кажется, он никогда себя не понимал, когда дело касалось этого синеглазого чуда. Хах! Чуда, чудовища — какая разница? Перебирал в руках оголённые минералы, даже не думая прятать их обратно в жеоду. Это не он её разбил. Но тем не менее, минералы эти были полностью его собственностью. Его сокровищем. На которое он никогда не налюбуется. И которое больше не отпустит. И не получится. Даже если бы и захотел в какой-нибудь другой реальности — умирая в той квартире в ту злополучную ночь Санзу всё же решился, он выбрал именно его. Он сам выбрал Ханму. И не то чтобы тот выбор был большим, но тем не менее, теперь дело за самим Ханмой. И он позволил Санзу привязать себя к нему. Позволил это задолго до того, как приехал, задолго до первой поездки в Штаты, задолго... — Да плевать! — Санзу смеётся своей незаживляемой улыбкой Челси, разбрызгивая ногами тёплую воду и пугая стайку местных мелких рыбёшек, подплывшую слишком близко к берегу. — Это место слишком хорошо, чтобы быть правдой. И Ханма слишком хорош, чтобы быть для Санзу правдой. Но он ведь был? Прямо сейчас со спины его обнимал. Буквально пару часов назад доводил его до дрожи и стонов оглушительного удовольствия. Ведь был. И есть. Пора бы уже поверить. Только вот не верит в это Санзу. Каждое утро выходит увидеть, что Солнце точно взойдёт, прямо там, на востоке. Солнце точно это сделает, точно окрасит бескрайнюю водную гладь ярчайшими бликами, точно нагреет воздух и песок, точно... Он ведь умер. Умер, да? Наверное, умер. Ведь не может всё это быть правдой. Не может Ханма рядом с ним быть правдой. — Это правда, Санзу. Всё ещё правда, — и Ханма вдыхает пропитанный морской солью запах его волос. Он сам увёз его ЗА океан. Он перевёл его на другой берег его же собственной реки и показал, куда она впадает. Он привёл его сюда. Как и планировал. Схоронил и спрятал от живых и мёртвых. В покой. — Ты ведь знаешь, что я этого не просил, да? — мурлычет что-то там парниша, слегка покачиваясь в его руках. — А ты забыл? — усмехается он, затягиваясь зажатой меж пальцев вечной папиросой и передавая её Санзу. — Меня никогда не надо просить. Я сделаю только если захочу. — А если расхочешь? Если однажды ты меня расхочешь и... — Нет. Расхочет? Серьёзно? Слишком много лет он за ним наблюдал. Слишком много узнал в тот роковой день. День их обоих смерти. И перерождения, чего уж тут. И слишком много сил приложил, чтобы погасить кипящую внутри ярость о ломающиеся кости тех, кто... Впрочем, это уже не важно. Это всё было в прошлом. Он многое в себе обнаружил по части изменений после той ночи. Чтож, он сам позволил тогда им произойти, так что оставалось только пожинать плоды. Он стал раздражительнее. Заметно раздражительнее и резче. А спокойным делался только когда рядом был виновник всей это внутренней неукладывающейся бури. Бог, чёрт возьми, Смерти, Его Величество Шуджи Ханма стал соответствовать своему званию намного больше, с превеликим удовольствием узнавая вести о десятках линий судеб, оборвавшихся с его подачи. Блядям не стоит забывать не трогать то, что принадлежит ему. И розовая катана теперь также скрашивает стену их обоих обители как знак, как символ. Их зеркальные души окроплены чужой кровью. Ханма сделал бы это ещё раз. и ещё, и ещё, и многое бы лично. Но если Ханма нёс смерть, то Санзу... Санзу был Богом Жизни. Бурлящей кипящей и самой честной на свете Жизни. И Ханма больше никогда не сомкнёт глаз. — Ты так уверен в этом..? Ну, что я тебе не надоем и... — Санзу, — снова осаживает его Ханма, — мы под одним Солнцем. Небеса должны были бы их покарать. За всё, что они сделали, за всё, в чём виновны. Хотя быть может, всё это и есть их кара. Малиновый восход отражается в ядрёно-синих и светлых жёлтых глазах одинаково. Держа худое светлое тело в своих руках, Ханма не знает, что это, но знает, что оно навсегда.