Секспросвет.

      Снег хрустит под сапогом Мондо. Звук тонет в низком, прерывистом стоне, вырывающемся из горла Киётаки. Тот сидит на коленях посреди снежной каши, не пытаясь встать. Его пальцы, побелевшие от холода, судорожно сжимают полы расстегнутой рубашки – не чтобы застегнуть, а будто пытаясь сдержать тряску, пронизывающую всё тело. Дрожь идет не от холода – она бьёт изнутри, от адреналина, страха и ярости, которая комкается внутри словно снежный ком. На бледной коже шеи алеют свежие следы пальцев, под глазом цветет сине-багровый фонарь. Слезы текут по ледяным, покрасневшим щекам, но глаза не мутные от горя, а остекленевшие, полные холодного, нечеловеческого огня. Он смотрит сквозь Мондо.       – Нашёл… – Голос Мондо срывается, смешивая облегчение с ужасом от увиденного.       Овада нежно берёт Иши под локти, помогая ему встать. Тонкие брови растерянно приподнялись, в глазах было видно чистое непонимание, когда Киётака отпихнул его, отшатываясь, как ошпаренный. –...Ну и чё это?       Киётака медленно, с трудом переводит на него взгляд. Алые глаза, обычно яркие, сейчас кажутся черными зрачками в кровавых лужах. Слёзы не гасят этот огонь в них, а лишь подчеркивают его тихую, но в тоже время имеющую больший шум, чем крик, ярость. Он продолжает сидеть на обмёрзшей земле, не в силах встать – ноги перестали чувствоваться из-за холода.       – Ну, – попытка сохранить хоть капли достоинства оборвались с треском хрипцы его голоса, звуча жалко. – герой явился. Другого я и не ожидал. – Он пытается усмехнуться, получается лишь болезненный оскал, обнажающий окровавленную губу. – Нравится результат твоей галантности?       Мондо замирает, застыв в той же позе, держа в руках косуху, которую собирался накинуть на плечи Киётаки. Понимание, холодное и мерзко липкое, приходит быстро. Не ошеломляет, но вызывает сдавливающую горло тошноту. – Ты, – Овада делает паузы, поджав губы, – ты чё, на меня злишься?       – Нет конечно, за что на тебя злиться? – Киётака перебивает, тон чуть выше, острее, в нём слышен едва заметный сарказм, спровоцированный обидой. – Не ты же прилип ко мне как туалетная бумага к подошве. И не ты сосал занятому мужчине, а потом строчил ебучие любовные тирады в смс, когда я просил этого не делать! – Его голос не становится выше, но последние слова срываются на хрип. Он резко вдыхает носом, снова пытаясь взять себя в руки. Его монолог сочится ядом, гнилью. – Ты добился своего. Я теперь официально никто. Без дома, без имени, с лицом, которое не стыдно показывать только в морге. Надеюсь, твои фантазии стоили того.       Мондо не нашёл, что ответить. Выражение его глаз было нечитаемым. Что-то плескалось в глазах, бурлило, как кипящий кисель. Дыхание сковывает от быстро сменяющегося, целого спектра эмоций: от бурлящей ярости и непонимания, до едва ощутимого чувства вины и уязвимости. Его голос тихий, дрожащий, будто Овада сдерживается, стараясь не наорать на Киётаку.       – Ты чё блять, серьёзно? – начал он, глядя в опустощённые, но блестящие от влаги глаза Иши. – Ты считаешь, что это я тебя "никем" сделал? Не твоя позолоченная гнида, которая тебя в фарш крошила? – С губ сорвался тихий смешок, но в нём не слышится и тени юмора. – Прости, уж не знал, что настоящая любовь измеряется количеством сломанных рёбер. Если б знал – не лез бы со своими поцелуями и человеческим отношением, пока он тебя.. – Голос Киётаки прервал Оваду раньше, чем тот успел закончить свою тираду.       – Он меня что? – Холодная ярость на секунду прорывается наружу, как пар из перегретого котла. Он пытается вскочить, но ноги подкашиваются, и он рушится обратно в снег. Боль лишь подливает масла в огонь. – Он словил меня на том, что я ебусь за его спиной! С его точки зрения – абсолютно прав!       Мондо сжимает кулаки. Он видит абсурдность, видит боль, искажающую реальность в голове Ишимару. Оправдываться? Доказывать, что виноват Тогами, а не он? Сейчас это все равно, что спорить с ураганом. Бесполезно. Глупо. Больно.       – Ты думаешь, что ты что? – Киётака продолжает, голос снова опускается до шёпота, сарказм горький, как полынь. – Рыцарь на ржавом байке? Ты не спасение, Мондо. Ты лишь повод смешать меня с говном окончательно.       Он снова пытается встать, опираясь на трясущиеся руки. Мондо молча шагает вперед, протягивает руку. Киётака отшвыривает её с такой силой, что Мондо едва удерживает равновесие. – Не трогай меня! – Это не крик страха, а приказ, высеченный из льда.       Мондо опускает руку. Он смотрит на этого человека – избитого, замерзающего, с разбитым телефоном в снегу, обвиняющего его во всех бедах. И вместо ответного гнева в нём поднимается волна чего-то тяжелого, щемящего, невероятно усталого. Понимания? Жалости? Любви? Он не знает. Он знает одно: сейчас Киётаке нужен не партнёр для жаркого спора, не защитник, а молчание и тепло. Пусть даже он будет козлом отпущения. Это небольшая цена за то, чтобы он здесь был, а не там.       Не торопясь, без резких движений, он накидывает её на дрожащие плечи Киётаки. Тот замирает, не отталкивая, но и не принимая. Его взгляд, полный ненависти и боли, все еще буравит Мондо.       – Ладно, – тихо говорит Мондо. Голос глухой, без прежней бравады. – на убогих не злятся. Так что не злись. – Его ладони обхватывают озябшие плечи, крепко прижимая Киётаку в попытке согреть. Крепко, но не сковывая, чтобы Ишимару мог вырваться, оттолкнуть, если захочет.       Киётака вздрагивает всем телом, как от удара током. Замирает на секунду, напряженный до предела, дыхание частое, прерывистое. Он будто готовится отпрянуть, ударить.       А потом трескается. Не в рыдания, а в тихое, бессильное подчинение. Его лоб падает на плечо Мондо, руки безвольно повисают вдоль тела. Дрожь не прекращается, она становится глубже, пронизывающей все существо. Слезы текут молча, горячими каплями на кожаную куртку. Никаких слов. Никаких ударов. Просто ледяное тело, потерявшее последнее тепло, находит временное пристанище, как руки Киётаки находят спину Овады. Тот чувствует, как тонкие пальцы впиваются в его футболку сзади, не в порыве страсти, а в отчаянной попытке хоть за что-то уцепиться.       – Всё, – шепчет Мондо, губы касаются колючих волос. Он поднимает Киётаку – легко, как пустую скорлупу. – Пошли домой. Холодно.       Квартира Мондо пахнет пылью, старым табаком и… спокойствием. Не уютом, нет. Пространством, где воздух не режет лезвие чужого гнева, страх перед звуком шагов и удушающей тревоги. Мондо опускает Киётаку на кровать. Тот сидит, не глядя вверх, туда, где лицо Овады, дрожь всё ещё расползается по телу мелкой рябью. Киётака обеими руками берёт кружку с чаем, поданную Мондо, силясь не уронить. Он пьёт маленькими глотками, делает вид, что не чувствует пристальный взгляд Овады. Тишина висела тяжело. Не враждебная, не усталая, а отягчающая. Как после пьяного разбоя со смертельным исходом.       — Иши, — Мондо садится на корточки перед кроватью, его голос непривычно тихий в сравнении с ранним раздражением, без привычной хрипотцы или бравады. — Слушай. Я знаю, что ты сейчас меня ненавидишь. Думаешь, я всё испортил. Может, так и есть. — Он проводит ладонью по острой коленке Киётаки, тот не отстранился, лишь замер. — Но я теперь не отлипну, знаешь. Может от меня и воняет псиной, а не дорогими духами как та скотина, но я... – он замолкает, поджав губы, когда Киётака поднял на него полные усталости глаза. – меня ты целовал не из-за страха уж точно.       — Ты просто единственный, кто не бил — вот и весь секрет твоей привлекательности, — шепчет он хриплым голосом свою старую защитную мантру.       Мондо не сердится. Не смеётся. Лишь осторожно берёт его руку, ту, что сейчас спрятана в рукаве, показав лишь пальцы, и тянет наружу. Проводит большим пальцем по костяшкам, по тонким шрамам на запястье, поднося к своим губам и прижимаясь, тихо шепча:       — Ерунда, — Дыхание греет холодную кожу. — Если бы всё было так просто, ты бы на меня так не злился. — Он поднимает свои расслабленные, с плещущим в радужке напряжением, глаза, глядя в лицо Ишимару. — Ты злишься, потому что не понимаешь, что чувствовать. Потому что если бы я дал тебе в зубы... тебе бы было понятнее, что чувствовать. – Он издаёт тихий смешок.       Ишимару молчит, пытаясь проглотить ком в горле, но тот лишь перемещается в грудную клетку, усиливая давление на лёгкие, не позволяя сделать глубокий вдох. Знает, что Овада прав. Во всём прав. Когда привыкаешь жрать дерьмо ложками – нормальная еда начинает казаться дерьмом. Когда единственной понятной эмоцией был страх, непривычная ласка вызывает панику, как саботаж, сбой в хромающей системе.       — У меня нет ничего, Мондо. — Голос срывается на шёпот, в нём впервые пробилась не ярость, а что-то другое – хрупкое, как стеклянные анальные бусы из магазина Мондо. — Ни работы. У него связи везде. Он найдёт. Или сделает так, что меня никуда не возьмут. Да и если не он, то кто возьмет на работу человека, который выглядит как жертва криминальной хроники? Кому я нужен такой? Где я буду жить? — Он замолкает, сглотнув накопленную во рту слюну. Глаза широко открыты, но смотрят не на Мондо, а куда-то внутрь, в пугающую пропасть будущего. — Мне… страшно. Так страшно, что… — Он не договорил. Слова застряли.       Тишина после признания Киётаки висит свинцом. Слова "Мне страшно" всё ещё вибрируют в воздухе, цепляясь за пыльные углы комнаты. Его сиреневые глаза широко открыты, будто впервые видят всю глубину пропасти перед Киётакой. Он видит не гнев, не обвинение – видит слом. И понимает, что его попытка говорить о любви была… неуклюжей. Глупой. Он резко отставляет чашку на пол. Чай расплескивается, оставляя тёмное пятно на потертом линолеуме.       – Блядь, – вырывается у него, хрипло, больше похоже на стон. Он проводит ладонью по лицу, смазывая усталость. – Иши, я.. – Он запинается, слова путаются на языке, непривычно тяжелые. – Я не подумал. Серьёзно. Я такой ебанутый. - Он зарывается ладонью в свои пушистые волосы, слегка сжав у корней. – Я так хотел тебя.. – Он замолкает, подбирая слова, – вытащить. Показать, что есть другой мир. А оказалось, я просто.. пнул тебя в другую яму. Без лестницы. И теперь ты там сидишь, и.. – Он не находит слов, сжимает кулаки. – Прости. Я не хотел сделать тебе ещё хуже. Я просто.. – Он замолкает, роняя голову на бедро Киётаки, сидя на коленях перед кроватью, у его ног, как ебучий щенок. Искренняя, неуклюжая вина на его лице выглядит чужеродно. Неуместно.       Киётака молча наблюдает за этой пантомимой. Его страх немного отступает перед странным зрелищем: Мондо Овада, байкер с руками, привыкшими ломать, а не строить, корчится от чувства вины. Это почти смешно. Мондо вдруг поднимает голову. В его глазах вспыхивает что-то знакомое – азарт отчаянного игрока, который видит единственный шанс.       – Ладно, – он хлопает Киётаку по по ляжкам, звук громкий в тишине. – Хватит ныть. Проблемы есть? Есть. Решения? Будут. Я в идеях гений, я в шестом классе дрожжи в унитаз засыпал.       – И как оно?       – Никак, всё вытекло, штаны говном измазал ещё и отчислили. Не суть, слушай. – Овада встаёт, всё ещё стоя возле Киётаки, начав воодушевлённо. – Тебе нужна работа, а моему другу нужен человечек в мойку байков. Навыков много не надо: по фарам молотком не хуячишь – считай подходишь. Зарплата – кот наплакал, зато если туда петушара заявится – гнать будут в шею всей конторой.       Овада садится на кровать рядом, неотрывно глядя на внимательно слушающего его Киётаку, и не заметив признаков непонимания или несогласия на его лице, продолжает. – Насчёт хаты всё просто, – Мондо разводит руками, указывая на свою небольшую спальню. – Видишь дворец? Всё твоё. Трахадром имеется, на полу спать не придётся. Сортир тоже, но после моих утренних срачек лучше час не заходить. Насчёт душа всё цивильно, плесени нет, таранов я не видел. Взамен – моешь посуду и иногда готовишь, а то у меня меня моего рациона скоро язва будет.       Он кладёт руку на плечо Ишимару, и, не заметив испуга или резкости реакции, притягивает к себе, обнимая за плечи. – А насчёт петуха... – он тихо усмехается, прижавшись губами к колючему виску Иши. – У него связи с пиджаками в дорогих офисах. У меня – связи с парнями, у которых наколки на костяшках и список судимостей длиннее чем его член. – Он тихо усмехается, слегка отстранившись, всё ещё обнимая плечо Киётаки, но теперь глядя в его лицо. – А если сам явится… – Мондо усмехается, обнажая свои клычки. – Я его хуем по лбу стукну, маму родную забудет, а меня и совесть мучить не будет. Бить таких – не грех, а благое дело.       Он встаёт в полный рост, из его рта вновь начинают литься слова. Раньше, чем Ишимару успеет возразить или накрутить на свою колючую голову новые страхи или сомнения. – До этого нужно ещё дожить. Предлагаю начать исполнения нашего плана с пункта "не умереть с голода". – Он включает свой телефон, пару раз проведя по разъебанному экрану пальцем, и протягивает его Киётаке с открытым приложением доставки. – На. Выбери что жрать будем. Твоё первое самостоятельное решение. Ты может шаришь где шаурма вкуснее       – Шарят хуем в жопе. А я не разбираюсь в выборе причины для диареи.