Moonlight Sunrise

Чан обожал своего возлюбленного. Несмотря на свой милый, по мнению практически всех богов, характер, Феликс в постельных делах изводил Кристофера подобно суккубу – часто, быстро и много. Тот совершенно не жаловался, но временами ему самому не верилось сколько они уделяют этому времени, что уж говорить о других богах, парочка из которых уже пыталась намекнуть Чану на кого-то, кто мог бы, по их мнению, намного лучше удовлетворить все его желания, а слова о том, что ему возлюбленного хватает, считали ложью или игнорировали. Многие боги были изменниками, даже не пытаясь скрыть это. Кристоферу это не нравилось, хоть он старался и не лезть в чужие дела. Но также, он не любил, когда лезли к нему. Некоторые за весьма прямолинейные отказы считали его довольно грубым, в особенности на очередных застольях, с которых Чан уходил как только начиналась часть с оргией. Иногда он думал о том, чтобы привести на одну из таких Феликса и показать, что они ни в ком другом не нуждаются, но потом приходило осознание – их чувства не вещь, чтобы показывать их напрямую другим, тем более ради того, чтобы доказать этим что-то. После всех этих мыслей в нём зачастую бурлила злость, но, стоило ему оказаться дома, та мигом улетучивалась, оставляя лишь лёгкий осадок в груди, исчезающий от одного только прикосновения возлюбленного, что невероятно соскучился во всех смыслах. Хрупкие на вид руки ощущались на пылающей коже слишком правильно, а сам Феликс, словно сирена, затягивал мужа в темный омут удовольствия, из которого выбираться совсем не хотелось. Его движения каким-то невероятным образом оставались плавными, хотя он был слишком нетерпелив, чтобы подождать минутой дольше. И, пускай идея не дойти до покоев буквально несколько метров и заняться этим прямо на широкой лестнице была слишком заманчивой, Чану всё равно удавалось оставаться здравым рассудком в их паре и в такие моменты. — Здесь неудобно, ты же сам потом будешь жаловаться на боль в спине, — пить отвары богов-целителей Феликс всей душой ненавидел, отчего предпочитал одиноко терпеть неприятные ощущения, вызванные своими же необдуманными действиями. — Я могу траву постелить, — всё ещё цепляясь за чужую шею, юноша пытался уговорить своего возлюбленного никуда не идти. — Ты же понимаешь, что она совсем не помогает, да? — Чан не мог отрицать, что полюбил его как раз таки за эти упрямство и изобретательность, но даже так он хотел для своего мужа всего самого лучшего. К примеру, комфортное место для любовных утех, что было намного лучше травяной подстилки – не в обиду его неугомонному богу природы, ибо та действительно служила не самым приятным вариантом даже для простого ночлега. Светлые простыни, коими было застелено ложе, словно сотканы из лучей солнца, излучающих уютное тепло. Окрашенные в розовый облака на фоне светло-голубого неба в окне позволяли не освещать комнату самостоятельно, чтобы что-либо увидеть. Будь они в менее интимной обстановке, Чан бы обязательно сказал, что атмосфера довольно милая для тягучих нежных поцелуев и домашних объятий, дарующих заботу и любовь. Но сейчас же терпение Феликса закончилось вовсе – как только его голова коснулась мягкой перины, а возлюбленный навис над ним, он неожиданно поменял их местами, седлая чужие бёдра. Для Чана это было не в новинку, отчего он не удивился вовсе, сразу же направляя руку в сторону, где предположительно находился столик с различными склянками. И если лечебные настойки Феликс на дух не переносил, то ароматные масла и зелья, уменьшающие боль, а то и добавляющие новых ощущений в постели, обожал всем сердцем. Всё-таки заключить сделку с одним из богов-целителей на обмен подобных приблуд на любое выращенное Феликсом растение – одно из лучших принятых им решений. В подготовке не было особой нужды, ведь в последний раз они занимались этим незадолго до ухода Чана на пиршество одного из богов, которому когда-то оказал услугу, отчего и был приглашен в качестве отплаты. Феликс шумные мероприятия не любил, а потому чаще всего оставался дома, либо плёл венки с нимфами на полянах, в то время как старший не мог отказать, не желая обижать давних знакомых, кои к распитию вина относились со всей серьёзностью. Пара часов разлуки – ничто для богов, желающих провести вечность вместе, но это не мешало им компенсировать утраченное время сполна. В такие моменты Чан всерьёз задумывается насчёт того, не является ли Феликс суккубом. Юноша практически срывает с них обоих одеяния за те пару секунд, что требуются Чану для открытия пузырька с маслом и нанесением его на пальцы. Ещё несколько мгновений занимает процесс привыкания к одной фаланге, чтобы можно было без боли приступить к следующему этапу. Лицо Феликса в момент, когда он получает долгожданную заполненность, хотелось назвать произведением искусства и выставить на обозрение всем смертным. Юноша выглядел так великолепно в своем удовольствии, что Чан зачастую забывал про своё, болезненное ноющее где-то внизу живота, что не имело большого значения, когда перед ним предстает такая картина. Его возлюбленный был с этим категорически не согласен. Феликс не скрывает своего желания, насаживаясь на пальцы довольно чётко и быстро, одновременно с этим накрывая ладонью чужой член, чтобы подарить удовольствие в ответ. У Чана от этого действия бёдра подрагивают, из-за чего сидящий на них юноша позволяет задеть чувствительную точку внутри себя и почти кончает сразу, когда они даже не начали. Воспользовавшись чужим замешательством, старший вновь меняет их местами, заставляя Феликса откинуть голову на подушки и в нетерпении ёрзать, ожидая хоть чего-нибудь. Возможно, он даже проговаривает это вслух, отчего у Чана возникает одна идея. — Это не... Ох, — неожиданностью становится не бездействие или какие-либо слова. Неожиданностью становится горячий язык, мажущий между ягодиц так приятно, что всё ощущается чересчур правильным для этого мира. Феликсу хорошо. Он превращается в беспомощное месиво из громких стонов, неконтролируемой дрожи и мёртвой хватки на кудрявых волосах, в которых позже обязательно запутаются пальцы. Чан его превращает. Придерживает прекрасные бёдра возлюбленного с необычайной лёгкостью, мнёт чужое тело в руках, словно пластилин, а языком творит неописуемое волшебство, действующее на Феликса сильнее каких-либо трав и масел. От сладких стонов на ухо же Чан пьянеет быстрее, чем от любого вина на пышных пиршествах. Они изводили друг друга до предела. — Я... — младший не успевает договорить, как Кристофер, понимая его с полуслова, помогает ему достичь финала, проводя рукой по члену и не прекращая движений языком. Кончает Феликс громко. Изливается на свой живот, дрожа от переизбытка ощущений, наполнивших его разом за долю секунды. Следы спермы подобно жемчужинам блестели в полумраке комнаты, освещаемой лишь из окна. Немногим позже, Чан дополняет картину, кончая от нежной ладони на своём члене – Феликс никогда не оставит его без ответного удовольствия, несмотря на нужду в отдыхе, и, вероятно, не всегда необходимом для них сне. Через некоторое время они наверняка сделают это вновь, но всё, чем были забиты их головы сейчас – тепло тела рядом и восход солнца за окном.