Измерять веществами

"Экспериментирование"

***

– Сара?

– Да?

– А что произошло вчера?

«Вчера был сентябрь.»

      Это странный месяц, холодный. Не успевает закончится чуть тёплое лето, как на головы людей обрушиваются ливни и бесконечные туманы, превращающие обыкновенные серые улицы в лабиринты из хоррор квеста, где твоей главной целью стоит поиск выхода из этого примерзкого места. Впрочем, никто не жаловался, ведь понимали, что это бесполезно. Да и кому жаловаться? Уж точно не Богу. Он покинул это место, несмотря на то, что люди наивно продолжают ему молиться, вверять свои желания и просьбы, надеясь, что они будут услышаны. Разве не глупо?       Торрес считал абсолютно также. Потому иногда с едкой, злой насмешкой наблюдал за своими дорогими друзьями, что чуть ли не с пеной у рта приводили аргументы почему вера во Всевышнего Владыку имеет смысл и почему его сын в человеческом обличии когда-то всё-таки мог существовать. Для парня это было всего лишь приятными сказками, которые он слушал от скуки и для того, чтобы не оставлять без внимания тех, кого он звал "друзьями". Хотя, иногда ему совсем не хотелось произносить этого слова, ведь, покопавшись в собственной голове, он неоднократно приходил к выводу, что в жизни бы не назвал своим другом человека-библию и его младшую сестрёнку, читающую молитвы в моменты душевных терзаний. Наоборот, Сезар бы подобных избегал, ведь находил в подобной внеземной любви к религии что-то фанатическое, если не культистское. Однако судьба распорядилась иначе.        Его привлекало всё красивое, блестящее. Ему нравилось всё необычное и экзотическое для самого себя. Точно как сорока. Потому интерес к таким, как Хитклиффы, был для него ничем иным, как обыкновенным, даже естественным процессом при обустройстве на новом для себя месте. Эта правильность до мозга костей, смирение и чистота, сокрытая в обоих детях казались для него чем-то непостижимым для человечества, чем-то, чего не могло существовать в том обществе, в котором он прежде привык находиться. Интерес перерос в увлечение, а увлечение стало привычкой и в какой-то момент вовсе наскучило. Да, наскучило. Вечные нотации, цитаты из священных книг, всепрощение – всё это временами чертовски раздражало Торреса настолько, что глаз его невольно начинал дёргаться. Но как-либо выразить подобную неприязнь он, конечно же, не был в состоянии выразить, ведь симпатия, естественная для людей, продолжительно общающихся между собой, уже успела наложить свой след в его голове. Потому он молчал. Молчал и лицезрел.

– Тебе плохо?

– Ненавижу дождь..

– Почему же? Расскажи..

– Вода шепчет.. отвратительно.

«Вчера было ровно девять дней, как её не стало.»

      Ком стоял в горле. Холодные капли катились с глаз. Тело пробивало мелкой дрожью.       Первое время он стоял в полном ступоре, наблюдая её бездыханное тело. Он просто стоял и смотрел, даже закричать не был в состоянии, будто мозг его был полностью выключен в данный момент времени и анализировать ситуацию, произошедшую с ней было невозможно оценить адекватно. Лишь тело на автоматизме выказывало явные признаки шока и печали.       Она не дышала. Просто заснула настолько глубоко, что не была в состоянии проснуться и открыть глаза. А ведь прежде жаловалась на бессонницу и долгие летние ночи, которые она проводила в постели, бесцельно пялясь в потолок. Но теперь она спит, крепко, как и всегда этого хотела.       Также крепко она спала и в деревянном ящике, который пришлось покупать на последние деньги, которые водились в кармане юноши. Но разве он может её винить? Разве он может как-то осудить то, что её больные, дрожащие руки просто переборщили с количеством таблеток в её ладони, а глаза так халатно отнеслись к этому, попросту закрывшись? Навряд ли. Да и обвинять уже остывшего мертвого человека нецелесообразно. Он всё равно не в состоянии как-либо ответить за это.       Ровно также он не в состоянии её вернуть. Не в состоянии вернуть хоть какой-то смысл возвращаться домой. Сезара здесь никто не ждёт и, наверное, никто больше не будет. Тогда зачем вообще возвращаться? Или уходить отсюда? Результат будет единым – он совершенно один. И больше никого. – Меня тошнит..

– Ты вспомнил её лицо?

– Она.. я ненавижу её..! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

– Только из-за того, что она оставила тебя здесь?

«Вчера было ровно неделя, как он начал принимать.»

       Учиться улыбаться заново также тяжело, как маленькому ребенку научиться ходить. И ровно также, как младенец постепенно привыкает делать свои первые шаги, также и парень со временем начал приподнимать свои уголки губ, лишь бы выйти из той тени, в которую он себя загнал. И ровно, как ребенку в обучении помогают сторонние люди, также и Сезару в этом неплохо помогло то, что эти самые люди признают чем-то поистине ужасным и разрушающим сознание.        Конечно, первое время ему было страшно, очень страшно, точно он вновь смотрит в мертвенно бледное лицо своей матери. Его одолевали сомнения и мысли, несвойственные для человека, находящегося в крайней степени отчаяния. Однако интерес и чарующий голос закладчика по ту сторону телефонной трубки сделали свое дело, вынудив его снова выйти на улицу. Ровно спустя сутки, как черный катафалк увез за собой тело.       Он клялся, что это всего лишь для пробы, на один раз, ведь ему обещали освобождение от тревоги, сковавшей его так беспощадно. Он ненавидел страх. Он ненавидел то опустошенное и бездушное состояние, в которое невольно погрузился по самую макушку лишь от увиденного. Парень хотел жить. Улыбаться также широко, как это было всегда. Хоть и при помощи сторонних средств.       И ему понравилось. Опьянённые мысли полной расслабленности полностью вытеснили все жуткие картины, стоящие перед глазами. Торрес больше не представлял себе эту пустую баночку снотворного, как вовсе позабыл почему до этого в течение бессонной ночи, без перерыва, лил слезы и кого рядом с ним теперь больше никогда не будет. Только странные и сюрреалистические грёзы заполняли его голову, преображая черепную коробку в красочный калейдоскоп, сшитый из кривых кусочков различных миров, меж которых юноше посчастливилось застрять.        Но совсем скоро этот эффект прошел, оставив его на полу во всё том же убийственном одиночестве, чья тишина сдавливали голову, насильно впихивая в голову всё то, что он на короткое время позабыл. – Сколько я..?

– Три дорожки за день.

–Да-а..? Да.. три дорожки..

– Тебе нужно поесть, Сез. Ты ещё со вчерашнего вечера ничего не ел,

я боялась, что ты просто подавишься..

– Я не хочу..

– Я прошу тебя. Ради меня, больше

я ничего не прошу, пожалуйста...

– Нет, я не могу. Не хочу.. Его затуманенная голова вновь опустилась.