Измерять веществами

"Злоупотребление"

***

– Откуда у тебя..?

– Какой именно?

– Тот что на ключице.. я не помню, чтобы оставлял его.

«Сара сделала первый шаг самостоятельно.»

      Наверное, чертовски странно слышать, что поистине чистое и хрупкое существо может находиться в грязных, дрожащих руках человека, что осознанно выбрал себе "славу" в роли опустившегося на дно социальной жизни подростка. Что девушка, всю свою юность проведшую в правилах и молитвах, нежности к себе, к окружающим и родным людям, добровольно пересекла порог дома, где больше не горел свет и не возилась прежняя жизнь. Где всё опустело и постепенно преображалось в низменное, дешевое подобие какого-нибудь притона. Только этот притон был возведен одним человеком исключительно для себя одного, ведь в мире больше не осталось такого места, где тревога разъедала его не так сильно, как это было здесь.       Конечно, в сердце и душе её, по обыкновению для детей, воспитанных в "правильности" и любви теплилась сострадание. Нет, даже жалость к тому, кого прежде со смущением провожала взглядом, ведь боялась лишний раз сказать ему и слова, что также естественно для юных влюбленных девочек. Ей было жаль его. Жаль даже не потому, что она любила или знала его довольно длительное для себя время, а просто потому что произошедшее с ним и то состояние в котором он находился казалось ей самой ужасной судьбой для человека, даже куда более страшнее смерти.       Видеть его – купающегося прежде в софитах и лоске собственной утонченной внешности – таким, каким он стал сейчас было тошно. Слом ожиданий и приятных воспоминаний был поистине разрушительным, потому в первый момент, когда девушка увидела это отвратительное существо, что лежала на полу и дрожало, ведь конечности сводило от тех ощущений, производимые наркотиком. Ей хотелось убежать, захлопнуть эту чёртову входную дверь и больше никогда не возвращаться к тому, что некогда носило имя “Сезар Торрес“. ”Сара.. хах.. это правда ты..?”       Лишь этот болезненный стон заставил остаться её на месте. Стон, больше напоминавший собой скулеж дворовой и побитой псины, какие обычно плетутся следом за прохожими в надежде хотя бы на малую дозу нежности и любви. Так же и он в тот день. Лежал перед ней с перекошенным лицом, приподнимаясь на дрожащих локтях и безустанно смотря своими пустыми, остекленевшими глазами, где больше нельзя было разглядеть хотя бы какой-нибудь несчастный намек на чистоту сознания. Парень будто с огромным усилием пытался разглядеть этими пыльными линзами в некогда милые черты, но терпел крах, так как обе из них находились в "расфокусе". – Я бы оставил ещё. Мне так нравится..

– Сезар, пожалуйста.

– Да ладно тебе, я слышал как тебе нравится это.

– ...

– Я сделал.. слишком больно в этот раз?

«Сара позволила ему сделать это с собой.»

      Никогда бы и ни за что Сара бы не позволила себе сделать чего-нибудь подобного, но судьба распорядилась иначе. Добровольно пересеча границы этого дома, вступая в этот грязный мир, возведённый на чужих костях и неутешимом горе, девушка буквально подписала себе приговор, негласное соглашение на то, что отныне она становится неотъемлемой частью этого самого притона, в котором безустанно ищет утешения его хозяин. И тело, и разум - всё, что составляло и составляет личность "Сары Хитклифф", автоматически отошло к нему в руки. Казалось бы, что может произойти, когда ты находишься под контролем человека, что не в состоянии удержаться в собственной голове? И это произошло.       В меру жестоко по отношению к ней, как к существу тонкому и нежному, хрупкому на моральном уровне. Без лишних слов согласия или отказа, просто по его глупому нахождению, которое было посажено в больную голову зерном размером с косточку персика, путём употребления очередной дозы, чей след по-прежнему был на кончике его носа. Грубо, тесно, неприятно. В меру беспощадно.       И так весь вечер, вплоть до поздней ночи, когда наконец силы, хоть и синтетические, покинули его и заставили повалиться на постель от бессилия. Это насилие закончилось. Но это ни в коем случае не отменяет того, как сильно трясло более не девственную фигуру девушки. Болезненное чувство заполненности хоть и покинуло её, всё же ощущение того, как все внутренности её стонали от той сдавленности в ходе этой.. встряски. Она плакала. Очень много за всё это время. А вместе со слезами выходило всё любопытство, весь страх. И вся любовь.       Он разбил в ней всё нежное и прекрасное. Затоптал чистое, хрупкое, доброе. Девственное. Она ненавидит его. Ненавидит за эту зависимость. Ненавидит за то, что он позволил сделать с ней. Ненавидит.. но чертовски сильно любит. И любит жертвенно. Потому и винит себя за то, что дала себе опуститься до такого, что теперь не может воспринимать себя исключительно как тело и ее более того. Но в тоже время и оправдывает себя, ведь это было с ним. С тем человеком, которого она смогла полюбить до безумия лишь потому, что любит жертвенно. И готова отдать в жертву саму себя, для его же собственного блага. Безрассудно. Наивно. По-детски.

– Ты вообще способен на хоть какие-нибудь чувства?

– Я..? Хах, я тела своего не чувствую..

– Сезар, я прошу тебя.. скажи это, хотя бы для меня..

«Сара повязана с ним.»

      Она не может уйти отсюда даже если бы очень сильно хотела. Её уничтожит совесть, вина за то, что такого несчастного и разбитого его она оставляет на растерзание беспощадной судьбе, что уже успела ударить его достаточно сильно, чтобы оставить этот неизгладимый след на всем его теле. Сердце не будет на месте, если Хитклифф будет знать, что когда она, например, вновь вернётся домой, в чистое и светлое помещение, где такие ужасы её посмеют даже присниться, парень будет где-то в темных углах этого холодного места или на улице, шатается бледным призраком в поисках своей очередной "посылки". Всё-таки она слишком сильно привязана к нему. И, похоже, всегда была.        Ей не нравится то, во что он безвозвратно превратился. Ей не нравится то, как теперь выглядит некогда приветливый коттедж. Ей не нравится то, как Сезар периодически становится просто невыносимым из-за того, что не способен управлять своими эмоциями. То он нежный и расслабленный, будто призрак, ощущает всю лёгкость своего тела, то он излишне громкий, саркастичный, вновь возомнив себя величественным и властным (что, впрочем, бывало и прежде, только тогда на это поведение смотрели не иначе, как на обычный нарциссизм, который никому в принципе и не мешал), то агрессивным и грубым, таким, каким прежде его не мог видеть никто. Потерялись и границы дозволенного, как и моральной этики, потому помимо многочисленных пятен, что распылились по всей её шее, голым плечам и груди, как болезненная сыпь, картину к ним дополняли рубцы - следы от ногтей - на хрупких запястьях после каждого раза, когда старший хватался за них и тянул на себя. Это ей абсолютно не нравилось.       Но она любила это. Она любила этого несчастного и одинокого ребенка, что засыпал в объятиях с ней, что лил слёзы, когда бредил под воздействием очередной марки, что с нежностью покрывал поцелуями те места, которые ранил прежде, болезненно пережив очередные "отхода". Сара любила его. Любила его ласкового. Любила его грустного. Любила любым, хоть и до дрожи боялась, когда стеклянные глаза вновь смотрели сквозь неё, будто её перед ним никогда не было, а сама она давным давно превратилась в призрака, в то время, как бездыханное тело её лежит ещё где-то в закаулках этого дома.       Она связана с ним чем-то сильнее, чем сострадание или забота, и благодаря этому не может покинуть его, жертвуя своей "нормальной" жизнью во имя его благополучия. Сара любит жертвенно. И главной жертвой является она сама. – Что сказать..?

– Пожалуйста, не издевайся надо мной.. ты знаешь о чём я. – Скажи это хотя бы из жалости ко мне.

Капля скатывается по бледной, точно фарфоровой щеке. – Я тоже люблю тебя, Сара.