Ересь

Если бы в этот душный майский вечер случайный прохожий заглянул в один из пыльных переулков за торговой площадью, он стал бы свидетелем весьма неприглядной картины. Юная, высокая девушка с гибким станом и до невозможности хорошеньким, ясным лицом лисицей вилась вокруг тучного, седого старика с неаккуратной бородой и маленькими, злобными глазками. На плечи и голову девушки был накинут цветастый шерстяной платок, который она то и дело кокетливо поправляла, пряча волосы под плотной тканью. — Ну же, господин Майерс, вы так суровы, позвольте мне вас развеселить, — мурлыкала девушка, сладко улыбаясь и прижимаясь к старику всем телом. С каждым словом её очаровательное личико придвигалось всё ближе к хмурому лицу старика. — Неужели вы последовали за мной в этот мрачный переулок только для того, чтобы обжигать меня столь холодным взглядом? Вы меня обижаете, господин. Майерс выглядел подозрительно. Прежде девушке потребовалось лишь поманить его, чтобы он, поддавшись низменным желаниям, пошёл следом. Но сейчас он начал осознавать всю опасность своей беспечности. Его мутные глазки шныряли из стороны в сторону, словно он в любой момент ожидал, что из тени переулка на него выскочат вооружённые головорезы. Однако отталкивать настырную обольстительницу он не спешил. Очевидно, несмотря на врождённую мнительность, внимание хорошенькой мисс ему льстило. — Ну-ну-ну, тише мне тут, — показательно недовольно проворчал он, когда руки девушки обвились вокруг его плеч. — Как тебя хотя бы зовут? — Сатедей, господин, — жарко дыша в давно не мытое ухо, прошептала девушка. — Какое странное имя, — задумчиво заметил Майерс. — Как день недели, что ли? — Всё верно, господин, как день недели, — покладисто согласилась она и кокетливо стрельнула в старика глазами из-под длинных ресниц. — Вас это забавляет? — Признаюсь, прежде мне не приходилось встречать такого имени, — хмыкнул Майерс. — Ну и чего ты хочешь, Сатедей? — расхрабрившись, поинтересовался старик. Чем ближе к нему было юное тело, тем меньше он беспокоился о риске стать жертвой гнусного грабежа. Его рука, проскользив по бедру девушки, опустилась на узкую талию. Тело Сатедей прошила едва заметная дрожь отвращения. — Гляньте-ка, ты вся дрожишь. Хочешь, чтобы я тебя согрел? — его потная рука двинулась вверх, устремляясь к груди. Сатедей торопливо перехватила её за запястье. — Знаете, господин, что мне действительно нужно? Всего один поцелуй, — проворковала юная чаровница в губы своему собеседнику. И, зажмурив глаза, дабы не видеть лица пред собою, крепко прижалась ртом к потрескавшимся старческим губам. В месте соприкосновения их плоти на короткое мгновение причудливо сверкнули крохотные искры. Разряды молний пробежали по губам Майерса вниз, к гортани, груди, и поразили скупого смотрителя торговой площади в самое сердце. Майерс удивлённо дёрнулся, окаменел, затем обмяк, и, стоило Сатедей отстраниться, на его лице разлилось выражение безмерного счастья. Светом его щербатой улыбки, казалось, можно было озарить весь переулок. Вот только сумрак ещё не успел опуститься на город, поэтому проверить это было невозможно. Сатедей отступила на шаг. Цветастый платок соскользнул на плечи, являя взгляду простоволосую голову с длинными чёрными локонами, нежно обрамляющими бледное лицо. Чёрные волосы. Цвет смерти и тьмы. Ведьминский цвет. — А теперь, господин Майерс… Могу я обращаться к тебе по имени? — прощупывая почву, деловито спросила Сатедей. Надо быть уверенной, что старик попал во власти чар и согласится на всё, что она скажет. — Если таково твоё желание, — Майерс мгновенно разрешил ей подобную вольность. Сатедей это ни капли не удивило. — Замечательно, — удовлетворённо кивнула она. Сладкая улыбка сползла с её лица. — Как там тебя зовут? — Плум, — Майерс издал странный звук. Сатедей не сразу поняла, что старик просто представился. Она удивлённо вскинула брови. — И ты ещё смеялся над моим именем? — фыркнула Сатедей, беззвучно повторив «плум». Губы её при этом вытянулись забавной трубочкой, как у рыбы, собирающей ил на дне реки. — У самого имя звучит так, будто дерьмо упало в ночной горшок. Старик не выразил никакого возмущения. Только смотрел на неё вожделенно и немного нетерпеливо, словно ждал от Сатедей каких-то действий. Поцелуев, объятий, горячего шёпота — они все этого ждут. Но получают лишь лёгкую потерю памяти и головную боль после рассеивания любовных чар. — А, неважно. Ты меня любишь? — на всякий случай уточнила Сатедей. — Больше жизни! — закивал старик. Он, действительно, был до боли в сердце влюблён в эту девушку, которую встретил совсем недавно. Он не был влюблён в неё, когда она поманила его за собой прочь от торговой площади. Он не был влюблён в неё, когда она страстно нашёптывала ему на ухо. Он не был влюблён в неё даже тогда, когда его огромная лапа стиснула стройную талию. Но поцелуй всё расставил на свои места. Он без ума от неё. Он влюбился, как мальчишка. Он готов умереть за один взмах её ресниц. — Тогда у меня есть к тебе просьба. Ты же выполнишь её? — равнодушно наблюдая за обожанием в старческих глазах, спросила Сатедей. — Для тебя всё, что угодно, моя золотая монетка, — подобострастно залепетал очарованный старик, пытаясь сгрести свою возлюбленную в крепкие объятия. Сатедей ловко увернулась от чужих рук. — Тогда слушай мою просьбу, — велела она, заправляя один из локонов за ухо. — Когда в следующий раз ты встретишь на торговой площади девушку и она представится тебе именем Уэнсдей, ты не будешь брать с неё плату за возможность торговать. Ты просто развернёшься и уйдёшь. Ты навсегда забудешь о том, что она тебе что-то должна. Нет. Перед этим ты купишь весь её товар, а после никогда о ней не вспомнишь. Понял? Старик замер, прекратив попытки притянуть к себе любимую. Влюблённость испарилась из его глаз. Лицо его становилось всё кислее и кислее, пока, наконец, не приобрело выражение исключительного недовольства. — Что… Что ты только что сказала? — медленно, с недоверием спросил он. — Когда в следующий раз ты встретишь Уэнсдей, ты не будешь брать с неё плату… — уже не так уверенно повторила Сатедей. Старик задохнулся от гнева. — Не требовать платы?! Выкупить чей-то убогий товар?! Ни один проходимец в жизни от меня лишнего медяка не получит! Я лучше сдохну, чем позволю всякой швали запускать руки в мой карман! Поди прочь, потаскуха! Майерс с силой пихнул девушку в грудь, отталкивая от себя. Сатедей отшатнулась и со сдавленным вздохом влетела спиной в каменную стену дома, жавшегося к переулку. Старик зло скривил вялую ниточку рта. Его вечная любовь пропала столь же внезапно, как и появилась. — Если ты явишься сюда ещё раз, на входе тебя будет ждать стража. Я прямо сейчас расскажу им о подозрительной девице, которая посмела требовать у самого смотрителя столь возмутительные вещи! — напоследок пригрозил он и грузно затопал прочь, бурча себе под нос проклятия. Он не знал, что произошедшее сотрётся из его памяти раньше, чем он успеет кликнуть ближайшего стражника. Сатедей растерянно смотрела в удаляющуюся широкую спину, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Это каким же надо быть жадюгой, чтобы променять любовь на деньги! — наконец оправившись от потрясения, возмущённо запричитала она вслед злобному старику. Она привыкла получать то, что хочет. Впервые случилось такое, что её магия мгновенно рассеялась, словно утренняя дрёма, под натиском человеческих пороков. Сплюнув на землю, Сатедей начала с омерзением тереть рот ладонью, избавляясь от прикосновений губ отвратительного старика. — Жалкое зрелище, — холодно прокомментировала другая девушка, вдруг появляясь из тени. Её глаза были черны и пусты, голову её покрывал чёрный платок, скрывающий две чёрные тугие косы; потрёпанное чёрное платье придавало ей траурный вид. Она была вся словно соткана из тьмы. Лишь алый росчерк пухлых губ выделялся ярким пятном на фоне окутывающей её черноты. Она не была похожа на миловидную, улыбчивую Сатедей. В ней не было этой лёгкости и игривости. Но она была красива по-своему, особенной мрачной красотой. Словно ворон, распахнувший крылья на фоне луны, словно чёрная роза среди белоснежных ромашек. Это была та самая Уэнсдей, ради которой Сатедей и затеяла всё это мерзопакостное представление. Унизительное и, как оказалось, напрасное. — О, правда? — ядовито откликнулась Сатедей, продолжая с остервенением тереть губы. Она не выглядела удивлённой внезапным появлением свидетеля своего позора. — Может, тогда тебе стоило заняться этим самой, а не спихивать проблему на меня? Почему я вообще должна это делать? Никогда больше мои губы не коснутся ни одного мерзкого старикашки! — она снова с отвращением потёрла раскрасневшиеся губы. — Ну почему, почему это всегда я? — Благодаря мне твоё существование обрело хотя бы ничтожный смысл, — заявила Уэнсдей, намекая на бесполезность дара Сатедей. Уэнсдей была невысокого роста, намного ниже своей собеседницы, но умудрялась смотреть на Сатедей свысока. — Ну, могло бы приобрести. Если бы ты справилась. Развернувшись, Уэнсдей подхватила корзину с непроданным товаром, стоявшую у ног, и направилась вглубь переплетения серых переулков, ведущих к главным воротам города. — Гадина! — оскорблённо выплюнула ей в спину Сатедей и в сердцах пнула камушек в сторону ушедшей.

* * *

Языки пламени взвивались выше голов, снопы огненных искр уносились вверх, дым застилал звёздное небо. Отблески костра плясали на примятом ковыле, в воздухе пахло горелым деревом, травой и ночной прохладой. Вокруг костра, отбрасывая причудливые тени, кружились в танце девушки. Все они были бледны и черноволосы. Их свободные, длинные волосы взметались в воздух от каждого движения головы и блестели в свете костра. Подолы платьев то полностью скрывали ноги от чужих глаз, то, взлетая во время головокружительного танца, оголяли их до коленок. Нестройные напевы, смех и потрескивание огня наполняли застоявшуюся ночную тишину. Девушки были худы, до смешного бедны, у них не было дома, родных, друзей, зато здесь, в забытой Всевышним и покинутой деревне, они были свободны. Свободны от осуждения, одиночества и вечного страха. И эта свобода подначивала их расправлять руки, словно птичьи крылья, и плясать в глухой ночи, ощущая босыми ногами прохладу травы и подставляя бескровные лица под жар огня. Их было семеро. Семеро сестёр, чужих по крови, но сроднившихся в магии: Мандей, Тьюсдей, Уэнсдей, Сёздей, Фрайдей, Сатедей и Сандей. Они отринули свои прежние имена, отказались от прошлой жизни. Начали всё с чистого листа, с новыми именами и старыми шрамами. Больше не было тоскующей вдовы Теймлы — вместо неё появилась доброжелательная Мандей, самая старшая из них. Та, которая и собрала их маленький ведьмин круг. Исчезла запуганная девочка Арлин — её место заняла хохотушка Тьюсдей. Пропали обесчещенная служанка Керра, забитая камнями Лира, сбежавшая из дома в ночи Шейла и приговорённая к костру Кристал. Канула в небытие деревенская сиротка Гуди, нелюбимая местными за скверный характер и тяжёлый взгляд. Теперь на мир взирала мрачными, бездонными глазами ведьма-предсказательница Уэнсдей. Уэнсдей сидела в отдалении от костра на сухом бревне, когда-то поваленном молнией. Трава холодила босые ноги. Пальцы ловко бегали по стебелькам полевых цветов, сплетая их в скромный венок. Лицо Уэнсдей было равнодушным, даже скучающим. Присоединяться к шумным пляскам она не торопилась. Как глупо, они скачут у костра, словно суетливые белки, радуясь очередной смене сезона. С наступлением лета у них не убавится работы, и жизнь их никак не изменится. Просто закончатся весенние дожди, и воздух пропитается удушливым зноем. Но сёстры этого как будто не понимали. Или они нашли себе лишний повод отлынивать от работы, посвятив весь день бесполезному предвкушению весёлой ночи. В любом случае, Уэнсдей были чужды подобные развлечения, её не интересовали праздные забавы, царящее вокруг веселье не вызывало у неё ответной улыбки. На самом деле, вообще мало что было способно вызвать её улыбку. — Потанцуй с нами, Уэнсдей, — со смехом звали её в круг танцующие девушки, протягивая к сестре руки. Уэнсдей отвечала им равнодушным трепетанием ресниц. Они даже не представляли, как глупо выглядели со стороны. Ещё несколько перекрёстных движений руками, и вот цветастый венок лежит на её коленях, навязчиво благоухая разнотравьем. Уэнсдей обвела изучающим взглядом цветочный круг, втянула носом аромат полевых трав. А в следующую секунду тонкий венок был безжалостно смят и с размаху брошен в огонь. Пламя поглотило его без единой искры. Уэнсдей вытерла руки, испачканные травяным соком, о своё платье, чувствуя приятное удовлетворение. Минуты занудного и бессмысленного переплетения сочащихся влагой стебельков стоили того, чтобы теперь наблюдать, как темнеют и скукоживаются пожираемые пламенем лепестки. — Зачем ты это сделала? — расстроенно воскликнула Фрайдей. — Эти цветы были так прекрасны. Как бы не так. Эти полевые цветы, усеявшие всю поляну, были весьма невзрачны. Но для Фрайдей растения имели особое значение, связь между ними была неразрывна. Лёгкого движения её руки хватало, чтобы на безжизненной земле начали пробиваться молодые побеги, одного касания пальцем было достаточно, чтобы безжизненный бутон вновь налился силой. Когда она танцевала, под её стопами распускались маки, алые, как свежая кровь. Венок, на самом деле, вышел безвкусным и отвратительным. Уэнсдей никогда добровольно не водрузила бы его на свою голову. Куда лучше на ней смотрелась бы чёрная мальва или листья чёрной бузины. В крайнем случае цветы церберы или цикуты, ядовитые и смертоносные. — Так я поступаю с теми, кто мне надоедает, — возвестила Уэнсдей, ни на кого не глядя. В её тёмных, будто пустых глазах отражалось пламя. Тьюсдей, активнее всех зазывавшая Уэнсдей к костру, лишь захохотала. Грубость и холодность их средней сестры нисколько её не смущали. Уэнсдей никогда бы в этом не призналась, но она чувствовала нечто похожее на благодарность. Немногие были способны принимать как должное её скверный характер. На самом деле, никто, кроме Тьюсдей — другие сёстры недовольно роптали на каждое её резкое высказывание. Не считая Мандей. Та пыталась смириться, но неодобрительный вздох нет-нет да вырывался из её груди. — Опять хмуришься, — плюхнувшись рядом на поваленное бревно, шутливо возмутилась Тьюсдей. Она запыхалась, щёки её разрумянились, от её тела веяло жаром огня. — Давай, станцуй с нами хоть раз. — Предпочитаю более продуктивные способы досуга, — отрезала Уэнсдей. Сейчас она куда с большим удовольствием разделывала бы крыс для алхимических ингредиентов. Или толкла бы сушёные корни для настоек. Тьюсдей неодобрительно покосилась на неё. — Когда-нибудь ты поймёшь, что Церковь ещё не внесла веселье в список первородных грехов, и тогда небо свалится на землю, — возвестила она. — Мне плевать на мнение церковников, — отрезала Уэнсдей. Она даже не верила в существование Всевышнего, не чтила Вечный Закон, а нога её никогда не ступала на порог святых обителей. И никто не мог обвинить её в безбожии — если бы Всевышний и правда был, разве он обрёк бы на вечное гонение тех, кто непохож? Разве его сиятельный перст указал бы обвинительно на своих дочерей, которым сам же подарил жизнь? Разве в его честь жгли бы на площадях жертвенные костры? Разве мать Уэнсдей погибла бы на таком костре? Уэнсдей тряхнула головой. От безделья в голову лезли всякие непрошеные мысли. — У нас есть более важные дела, — вернулась она к насущным проблемам. — Как насчёт настойки от жара? Мне завтра нужно отправляться на рынок, а лекарств на продажу всё ещё недостаточно. — Сатедей говорила, что у тебя проблемы с тамошним смотрителем? — невпопад припомнила Тьюсдей. — Да. И она не помогла их решить, — ответила Уэнсдей. — Скряга Майерс снова будет требовать с меня ежемесячный взнос за место. — Разве Сандей ещё неделю назад не убедила его, что ты всё отдала? — удивилась Тьюсдей. Она нашарила взглядом самую младшую сестру. Та кружилась в танце со всеми девушками, но находилась куда дальше от костра, чем остальные. После того, как жители её родной деревни чуть не сожгли девочку, углядев за детским лицом лик дьявола, Сандей держалась от огня на почтительном расстоянии. — Они обе оказались бесполезны, — бросила Уэнсдей. Несмотря на колдовство, Майерс помнил свою должницу. Ему потребовалось несколько дней, чтобы сила внушения Сандей ослабла, и старик вспомнил, что мелкая девчонка, торгующая какой-то дрянью, так и не выкупила себе законное место на городской площади. В случае с Сатедей ворожба развеялась за минуты. Больше она их о помощи не попросит. Сатедей последнее время обходила её стороной, а с Сандей ей и в первый раз хватило мороки. Девочка едва ли не устроила истерику при виде скопища народа на городской площади. Этот ребёнок не любил толпу ещё больше, чем нелюдимая Уэнсдей. Они тогда привлекли много лишнего внимания. К счастью, суета города быстро смыла возникший к ним интерес. Продажа всякой всячины на рынке была их единственным доходом. Как бы они ни хотели независимости от всего прочего мира, им всё ещё нужна была еда, одежда и бытовые мелочи. Они пытались разводить скот, но прижилась лишь парочка гусей. Остальная скотина скоропостижно подыхала по неизвестным причинам. Прежде Уэнсдей пыталась торговать на входе в город, но её быстро прогоняла городская стража. Пыталась продать лекарства прямо у дороги, но люди с опасением относились к непонятным склянкам, не утверждённым для продажи гильдией торговцев. Поэтому из раза в раз приходилось возвращаться на опостылевшую торговую площадь к потирающему руки смотрителю. Полностью обособиться от людей не получалось. — Моей завтрашней выручки хватит только, чтобы покрыть треть взноса. И то, если выкупят весь товар… Я могла бы, конечно, убить Майерса, — задумалась Уэнсдей. В глазах её зажёгся кровожадный огонёк, который, впрочем, сразу же потух. — Но тогда нам придётся искать другое место. Местные поднимут шум. — Мы можем просто нарвать лекарственных трав, — задумчиво постучав пальцем по подбородку, предложила Тьюсдей, явно не углядевшая в словах сестры большой проблемы. — Выйдет, конечно, дешевле, но лучше, чем ничего. В её словах был смысл, но загвоздка заключалась в том, что травы люди покупали с большой неохотой. Сами по себе лекарственные растения в большинстве своём были бесполезны. Чтоб превратить их в лекарственные настойки, надо иметь терпение и хотя бы минимальные навыки врачевания. — Это «ничего» случилось только потому, что вы отлыниваете от работы, — тон Уэнсдей был ровным, но в нём можно было распознать явное обвинение. Недовольно фыркнув, Тьюсдей плавно шевельнула пальцами, рисуя в воздухе перевёрнутый крючок. Кончик чёрной косы Уэнсдей вдруг ожил, устремился вверх и назидательно щёлкнул свою хозяйку по носу. — Хватит ворчать! Сегодня мы развлекаемся. Точка. Не надо осуждать нас за маленькую слабость. Недобро стрельнув глазами в сторону сестры, Уэнсдей легко провела ладонью по кончику носа. — Сделаешь так ещё раз — лишишься пальцев, — спокойно предупредила она. — Ах, как я люблю твои пустые угрозы, — хмыкнула невпечатлённая Тьюсдей и поднялась с бревна, отряхивая своё красное платье. — Фрайдей водит! Врассыпную! — послышалось от костра, и девушки с визгом бросились в стороны, подобрав подолы. — Присоединяйся к нам, когда тебе надоест твоё одиночество, — бросила через плечо Тьюсдей и упорхнула прочь, вливаясь в погоню. Когда минула середина ночи и все окончательно запыхались, растрёпанные девушки повалились прямо на траву, принявшись набивать животы засахаренными ягодами и сушёными фруктами. В процессе нехитрой трапезы они принялись азартно мериться величиной своих возможностей и выяснять, чей дар приносит наибольшую пользу их маленькой общине. Это была старая песня, но они никогда не уставали от этого спора. Прежде каждая из них пыталась отринуть колдовство, вырвать из себя эту часть своей сущности, спрятать, дабы не навлечь на себя гнев Инквизиции. Теперь же, сбежав из-под чуткого надзора Церкви и уединившись в уж несколько веков как заброшенной деревне, они больше не ощущали необходимости притворяться кем-то другим. На самом деле, когда Уэнсдей пыталась упрекнуть Сатедей в бесполезности её дара, она делала это только из желания позлить самонадеянную сестру. В действительности же самый бестолковый дар достался именно Уэнсдей. Способность прорицательницы никак не помогала ей в жизни и в быту. Какой прок от умения видеть будущее отрывочными, ничего не говорящими фрагментами, которые в половине случаев ещё и не сбываются? Она не умела общаться с мёртвыми, как Мандей, хотя многое отдала бы за то, чтобы владеть таким даром. Не умела превращать воздух в продолжение своих рук, как Тьюсдей, чтобы срывать яблоки с высоких деревьев и останавливать на ходу мчащиеся повозки. Не умела заживлять несмертельные раны, как Сёздей. Не могла в мгновение ока украсить плодоносное дерево набухшими почками, как Фрайдей. Не владела способностью влюблять в себя мужчин одним лишь поцелуем, как Сатедей (да и не очень хотела, если честно). И не умела при помощи взгляда навязывать людям свою волю, как Сандей. Дар Уэнсдей был совершенно убогим, и это било по самолюбию, хоть она и скрывала это за равнодушным лицом. Взять на себя обязанности продавать всякое нужное и не очень барахло было единственной возможностью заткнуть противный голосок в голове, постоянно твердивший: «Бесполезная. Бесполезная! БЕСПОЛЕЗНАЯ!» Ощущать себя хуже других было чертовски неприятно. — Ну и когда староста снова ко мне полез, чтобы напомнить, что я никому не нужная беспризорница, я сказала ему: ты так похож на свинью, значит, должен и хрюкать, как свинья. Возвращайся в хлев, там тебя друзья уже заждались. Откуда я могла знать, что он действительно это сделает? — донёсся до слуха Уэнсдей рассказ Сандей о том, как она попалась Инквизиции. Все слышали эту историю не меньше пятнадцати раз, но никто не останавливал девочку, чтобы напомнить об этом. Они все относились к своей младшенькой с заботой и покровительством, поощряя её болтать до тех пор, пока язык от усталости не начнёт свисать до колен. Все, кроме Уэнсдей. Ей вообще забота была чужда. Но слова Сандей будто толкнули Уэнсдей в плечи, опрокинув её в собственные воспоминания. В те времена, когда она ещё была всего лишь Гуди.

* * *

Гуди плохо помнила свою мать. Воспоминания в её голове сохранились короткими урывками: прохладные руки гладят её по лбу, те же руки ставят перед ней на стол миску с горячей кашей, тонкие губы шёпотом напевают тихую мелодию, чёрные глаза сквозят строгостью. Она не помнила даже, как мать выглядела, лишь какие-то детали её внешности отпечатались в сознании, с возрастом становясь всё более расплывчатыми. Она даже не знала её имени. Мама была просто мамой. Из памяти начисто стёрся момент её смерти, хотя Гуди была в тот день на площади. Она знала, что мать обвинили в колдовстве и приговорили к сожжению на костре. Знала, что на зрелищное представление стянулись все местные жители, просто чтобы развеять скуку. Знала, что пламя сожрало тело слишком быстро, расстроив этим собравшихся ротозеев. Знала, но не помнила воочию. Им с отцом пришлось в спешке покинуть деревню, потому что, казнив мать, инквизиторы могли вспомнить и про дочь. Процесс их побега она тоже не помнила. Просто однажды один их дом сменился на другой, более пустой и необжитый. После смерти матери отец угасал с каждым днём. Он слишком любил её и не мог спокойно пережить разлуку. Он усох и согнулся, за полгода превратившись из здорового мужчины почти в старика. Он всё чаще молчал, уставившись в стену пустым взглядом. Иногда беззвучно шевелил губами, словно разговаривал с кем-то, невидимым глазу. По ночам Гуди слышала, как отец плачет, думая, что она спит. В особо тяжёлые дни он возвращался из таверны, насквозь пропитанный запахом перебродившего эля. Трепал дочь по голове дрожащей рукой, заплетающимся языком жаловался, что мир полнится свиньями и подлецами, и заваливался спать. А наутро снова был тих и печален. Гуди молча взирала на отца большими, умными глазами. От него прежнего осталась лишь тень. Он затухал, как оплывшая свеча, и в сердце дочери шевелилось неясное беспокойство. Она чувствовала, что должно случиться что-то плохое, что-то непоправимое. Предчувствия не обманули. Спустя две недели отца не стало. Его тело вынесли из дома, поскупившись даже на ласковое слово для осиротевшего ребёнка. Просто сделали вид, что не заметили бледную, заплаканную девочку, жавшуюся к дальней стене дома. Она не нашла его могилу. Когда Гуди осталась сиротой, ей не исполнилось и шести лет. Когда впервые украла с прилавка кусок хлеба, ей было шесть. В семь соседские мальчишки впервые окрестили её ведьмой и толкнули в дорожную грязь. Когда ей было восемь, она впервые нарвалась на уличную драку. В восемь же впервые зажала в кулаке кинжал и окропила руки кровью, когда любитель маленьких девочек попытался залезть ей под платье. В те же восемь она впервые попалась на воровстве и была прилюдно выпорота розгами. Толпа встречала весёлым улюлюканьем каждый её несдержанный вопль. Оставшиеся на спине отметины заживали до девяти. — Неизвестно, что большая беда для деревни: воровка или ведьма. — Знамо, ведьма, — услышала она из толпы, когда её за шиворот тащили на расправу. Она не сделала ничего, чтобы деревенские подозревали, что она якшается с Дьяволом. Ей не досталось дара матери, она не знала ни заговоров, ни проклятий. Во всём были виноваты её волосы. Вернее, их цвет. Давным-давно среди людей лесным пожаром распространилось поверье, что черноволосые женщины отмечены смертью и тьмой. Много позже Гуди узнала, что отчасти они были правы в своих заключениях. Конечно, не каждая черноволосая женщина являлась ведьмой, но каждая ведьма была черноволоса. Этого было мало, чтобы заинтересовать Церковь, но достаточно, чтобы вызвать опасение у местных и приезжих. В девять лет Гуди спрятала волосы под платком, который нагло выудила из телеги проезжавшего мимо бродячего торговца. Колёса телеги застряли в вязкой грязи, и было бы глупо не воспользоваться такой возможностью, пока торговец отвлёкся. Он всё равно не заметил пропажи. По крайней мере, до того момента, пока не разложил свои товары на городском прилавке. Ткань платка была плотная, чёрная, обшитая по краям серебряной нитью. Этот платок прошёл вместе с Гуди сквозь годы. Одним воровством выживать было трудно. Особенно если ты уже попадался на горячем. Гуди не чуралась браться за любую работу, с которой могла бы справиться маленькая девочка. Почистить сапоги, накормить скотину, проследить, чтобы пасущихся гусят не утащил ястреб, — за это платили не много, едва ли можно было рассчитывать на что-то большее, чем пара медяков. Но зажатые в ладошке монеты приятно грели кожу. Они означали ещё один день без голода. Однако заполучить работу ей удавалось нечасто. Мальчишек нанимали куда охотнее, даже если обязанности были совсем не сложными. Поэтому Гуди приходилось терпеть соперников в борьбе за каждую монетку. Однажды в их деревню приехала пожилая дама, которую Гуди готова была проклинать до конца своих дней. Дама эта представилась вдовой почившего графа Морселье, Луизой Морселье. Она потребовала у старосты, чтобы к ней приставили какую-нибудь расторопную девочку для обеспечения комфорта титулованной персоны. Труды работницы она обещала щедро оплатить. Гуди не имела представления, кто такой граф Морселье и как давно он соизволил отправиться в объятья к Всевышнему, да и не стремилась узнать. Всё, что её интересовало, — потенциальная возможность заработать. Однако вскоре выяснилось, что попасть в помощницы к старой вдове та ещё задача. Миссис Морселье отвергала всех претенденток на должность, стоило им преступить порог дома, отданного в распоряжение графини. Изначально староста не собирался допускать оборванную сиротку до услужения столь высокопоставленной гостье. Однако все деревенские девчонки оказались не у дел, и Гуди была последним шансом угодить Луизе. Гуди рассчитывала, что её ждёт та же участь, что и её предшественниц: миссис Морселье выгонит её, как только увидит на своём пороге маленькую оборванку. Но, к удивлению Гуди, старуха лишь сухо велела ей закрыть дверь, а затем поманила её пальцем. Старуха была вся бледная и бесцветная, пожухлая, словно осенний лист. Но тем ярче на её тусклом лице выделялись глубокие чёрные глаза, почти лишённые ресниц. Стоило Гуди приблизиться, Луиза крепко вцепилась пальцами в её запястье. Гуди подавила болезненный вскрик и попыталась стряхнуть чужие руки, но старуха держала цепко. — Ну-ка, не брыкайся, — строго велела она скрипучим старческим голосом и задумчиво уставилась в пространство, будто прислушиваясь к чему-то. Её седые волосы колыхались от глубокого дыхания. Испещерённое морщинами лицо выглядело сосредоточенным. Гуди неохотно затихла, морщась от боли в запястье. От сухих старческих пальцев по телу девочки разбегались всполохи вибрирующего жара. Они пробежали вверх по руке, по костям и жилам и пробрались в грудь, свернувшись под сердцем, словно маленькая саламандра. Однако через несколько мгновений странное ощущение тепла пропало. — Это ты, — заключила старуха. В её голосе мелькнула торжествующая нотка. Гуди, наконец, выдернула руку и спрятала её за спину. Уголки её губ зло подёргивались. Она терпеть не могла, когда её трогают. Особенно так бесцеремонно. Несколько долгих секунд в воздухе висело напряжённое молчание. Старуха выглядела безмятежной, даже довольной, а вот Гуди пыталась успокоить всколыхнувшуюся внутри волну гнева. Рука мучительно ныла. Гуди глубоко вздохнула, прикрывая глаза. Это просто спятившая бабка. Бабка, которая может заплатить ей как минимум несколько серебряников. — Меня прислали вам в услужение. Что мне нужно сделать? — опустив все приветствия и расшаркивания, всё же спросила Гуди, не пытаясь, впрочем, скрыть тяжёлого взгляда. Как бы то ни было, ей всё ещё нужны были деньги. — Внимательно выслушать меня, девочка, — отозвалась миссис Морселье. Она отошла от Гуди и опустилась на стул, скрещивая пальцы на животе в замок. — У тебя есть имя? Гуди промолчала. Ни слушать старуху, ни разговаривать с ней не хотелось. Она просто собиралась выполнить свою работу и уйти. — Ну молчи, Гуди Аддамс, молчи, — так и не дождавшись ответа, хмыкнула Луиза. Гуди вскинулась. Во что играет с ней эта старая графиня? Откуда она вообще знает её имя? И зачем спрашивает, если уже и так знает? — Откуда вы… — Я заглянула внутрь тебя, — совершенно серьёзно выдала Луиза. Она словно ожидала от Гуди какой-то реакции, но та бесстрастно молчала. — Магия поведала мне о тебе всё, — не дождавшись никакого ответа, туманно добавила Луиза. Магия… Ведьма! Глаза Гуди едва заметно расширились. Перед ней сейчас сидит настоящая ведьма. Главный враг Церкви и всего народа. Человек, по своей сути похожий на её мать. Что ей понадобилось в их Всевышним забытой деревне? — Поработай над своим лицом, дорогая, на нём всё написано, — хоть лицо Гуди выглядело безэмоционально, графиня каким-то образом умудрилась разглядеть на нём тщательно скрываемое замешательство. — Да, я ведьма, не удивляйся. И ты тоже ведьма. Что ты прячешь под этим платком? Чёрные волосы? — Я не ведьма, — поспешно открестилась Гуди, с опасением оглядываясь на дверь. Эта старуха сумасшедшая. Она не может так просто говорить столь опасные вещи. — Да и вы, скорее всего, тоже. Вы просто выжили из ума. — Ты как пустой сосуд, — пропустив мимо ушей её возражения, продолжила колдунья. — В тебе чадит огонёк материнского дара, но он столь ничтожен, что может потухнуть от плевка. «Пусть потухнет», — упрямо подумалось Гуди. Ей это не нужно, ей ничего этого не нужно. Эта старуха сама не понимает, что несёт. — Я могу разжечь этот огонь. Тогда магия заструится по твоим венам, и твой внутренний сосуд наполнится до краёв. Я отдам тебе свою силу, — чёрные глаза миссис Морселье, слишком ясные и зоркие для её возраста, пристально следили за лицом девочки. — Зачем это вам? — хмуро спросила Гуди, впиваясь ногтями во вспотевшие ладони. Она не ведьма, как её мать. Жить всю жизнь в страхе? Сгореть заживо на костре? Нет, спасибо. В их неспокойный век и так есть немало способов бесславно умереть. Она не хочет продолжать этот разговор. Но стоило Гуди отвернуться и попытаться открыть дверь, как старуха щёлкнула тонкими пальцами, и сильный порыв воздуха развернул девочку обратно. Гуди пошатнулась. Её глаза зло сощурились. — Ты мне не веришь, — как ни в чём не бывало, понимающе протянула миссис Морселье. — Я вам не доверяю, — поправила её Гуди. Пускай эта старуха действительно колдунья. Но это не значит, что Гуди позволит ей разжигать её огни и наполнять её сосуды. — Если вы ведьма, как вы можете быть графиней? Хотите сказать, что какой-нибудь вельможа просто взял и женился на колдунье? Или он не знал? — Думаешь, я обманула своего мужа? Или околдовала? — Луиза вздёрнула порядком поредевшую бровь. — О, это не так. Антуан ясно видел, кого берёт в жёны. В годы моей юности нравы были совсем другими. И одарённых женщин ценили куда больше, чем сейчас. Нас почитали и уважали. — Ну конечно, — фыркнула Гуди. Ей было сложновато поверить в такое откровенное враньё. — Как давно это было… — печально вздохнула миссис Морселье. — Я до сих пор скучаю по моему Антуану. А ведь прошло уже лет триста, не меньше. Или пятьсот? Нет, думаю, всё же где-то четыреста. И Луиза крепко задумалась, словно действительно пытаясь пересчитать в голове все минувшие столетия. — Вы такая старая, — удивлённо выдохнула Гуди, окидывая ведьму изучающим взглядом, словно впервые её увидев. Графиня Луиза Морселье выглядела дряхлой развалиной, но даже так Гуди было сложно поверить, что женщина перед ней куда древнее, чем их деревушка и все её жители, чем дубовая роща за рекой, чем остроконечные горы, возвышающиеся на горизонте. Или горы были раньше? В любом случае, почему-то Гуди была уверена, что колдунья сказала ей чистую правду. И как она не попалась в лапы инквизиторам за всю свою долгую жизнь? — Нынешняя молодёжь такая беспардонная, — графиня сокрушённо покачала седой головой, но в уголках её губ мелькнула снисходительная улыбка. Её глаза снова приобрели задумчивое выражение, и она с отсутствующим видом уставилась куда-то вдаль. Затем она тряхнула головой и, словно вспомнив про переминающуюся с ноги на ногу Гуди, повернулась к ней. — Знаешь, почему я здесь? Девочка пожала плечами. Староста громогласно потребовал от всех тишины и заявил, что графиня изволит отдыхать от городской суеты. Но теперь Гуди догадывалась, что истинная причина кроется совсем не в этом. — Я здесь, потому что магия привела меня сюда, — старуха понизила голос, будто сообщала ей великую тайну. — Она приоткрыла мне будущее. Я видела тебя. Видела, что ты можешь сделать. — Стащить у торговки перезревший помидор? — невинно предположила Гуди, не проникнувшись ореолом загадочности, который сгустился вокруг графини. — Ты можешь спасти всех нас, вернуть миру покой, отомстить нашим убийцам, — Луиза не стала отвлекаться на её бессмысленную вставку. — Твоё участие в этой борьбе будет ключевым. Но мне надо подтолкнуть тебя. То, что происходило между инквизиторами и ведьмами, не было похоже на борьбу. Скорее на жестокое избиение. — Я не собираюсь быть ничьим спасителем, — Гуди скривила рот, скрещивая руки на груди. Она никогда не чувствовала желания нести благо миру. С чего бы? Этот мир не дал ей ничего хорошего. Откровенно говоря, пока он только отнимал. — Конечно, — согласилась миссис Морселье, — ты и не будешь. Ты не настолько благородна. Твои помыслы будут гораздо более низменными, но оттого намного более действенными. Ты не отступишься, пока не исполнишь своё предназначение. — Это всё бред, — отчеканила Гуди. — Вы сами себя слышите? Спасение мира, великое предназначение, магия, ведьмы — мне всё это неинтересно. Я не хочу быть избранной. — Глупое дитя! — вспылила Луиза. Она сделала попытку подняться на ноги, но ослабела на середине пути и рухнула обратно на стул. — У тебя нет права выбирать. Это твоя судьба, и она решила всё за тебя. Не хочешь быть избранной? Ты не избранная. Ты не заслуживаешь того, чтобы на тебя возлагались столь большие надежды. Но череда событий сама сложится так, что ты и не поймёшь, как однажды окажешься у Древа Забвения с пылающим от гнева сердцем. Всё наступит в свой срок. Не тебе спорить с провидением. — Буду спорить с кем хочу, — упёрто возвестила Гуди и упрямо вскинула подбородок, словно действительно готовясь спорить с древней колдуньей. Луиза махнула рукой. Её запал быстро сошёл на нет. На дряблом лице отразилась усталость. — Спорь, девочка, спорь. Борись, пытайся что-то изменить, это уже неважно. Предначертанному сбыться. — Только если вы разожжёте во мне это ваше пламя, вы сами так сказали. Но я не дам вам это сделать, — Гуди свысока бросила на старуху взгляд, полный превосходства, и демонстративно отступила ближе к двери. — Это, конечно, могло бы стать проблемой, — на удивление мирно согласилась старуха, — если бы я уже не сделала этого. — Что? — растерялась Гуди. Взгляд её мгновенно утратил всякую спесь. — Взгляни на свою руку, — подсказала Луиза. Девочка замешкалась, затем всё же поднесла руку к глазам. На её запястье поджившими ожогами отпечаталась чужая пятерня. Так вот почему оно так болело. — Это было немного горячо, не так ли? И Гуди вспомнила ощущение жара, пробирающегося по телу, непривычное тепло в груди. Значит, это было не просто мимолётное ощущение? Проклятая старуха! — Что вы сделали? — зло зашипела Гуди, опасно сверкнув глазами. То ли взаправду, то ли из-за разыгравшегося воображения, она явственно почувствовала в груди чужеродное присутствие. Пальцы сами по себе согнулись, словно медвежьи когти. Она почувствовала нестерпимое желание расцарапать себе грудь и вырвать оттуда то, чего там быть не должно. — Я опасалась, что ты не согласишься, — спокойно ответила Луиза, ничуть не испугавшись злости Гуди. — Это слишком важно, чтобы что-то могло зависеть только от твоего желания. Скоро твой дар пробудится, надо лишь немного подождать. — Я убью тебя, — глухо прорычала Гуди, и её рука потянулась к кинжалу, спрятанному за поясом платья. Она никогда прежде не убивала, только ранила, оставляла шрамы и глубокие порезы. Но сейчас на неё обрушилась такая злоба, что она готова была без сомнений воткнуть лезвие прямо в глаз самонадеянной старухе, так ей подгадившей. Миссис Морселье отнеслась и к неуважительному тону девочки, и к её угрозе довольно равнодушно. — Не утруждайся, дитя, мне теперь недолго осталось. Самое большое, пару дней, — огорошила её графиня. — Магия — единственное, что поддерживало во мне жизненную силу. Я отдала тебе всё, что у меня было. Теперь мой конец близок, я это чувствую, — миссис Морселье говорила о своей скорой смерти совершенно спокойно, без трагизма и без сожаления. Словно сообщала Гуди, что к вечеру пойдёт дождь. — Туда вам и дорога, — буркнула Гуди, но пальцы на рукояти кинжала расслабила. Она не испытывала жалости к умирающей старухе (если та, конечно, не врала ей). В конце концов, она была сама виновата. Это была её идея — дать Гуди то, чего она не просила. Однако, как ни странно, новость о том, что древняя графиня добровольно обрекла себя на скорую кончину, слегка остудила пыл девочки. Ей непросто было осознать, как это возможно, принять решение покончить со своей жизнью. Даже если тебе пятьсот. Из груди старухи вырвался надсадный кашель. Её худое тело несколько десятков секунд сотрясалось в приступе. Затем она вытерла рот от слюны рукавом и обратилась к Гуди. — У меня есть к тебе последняя просьба. Возьм… — Я не выполню вашу просьбу, — тут же с преувеличенной категоричностью отреагировала девочка, перебив Луизу на полуслове. Та досадливо поморщилась. — Я делаю тебе одолжение, глупая. Возьми, — графиня лениво махнула рукой, и в руки девочке прилетела скрученная в толстенькую трубочку рукопись из пожелтевших от солнца и времени пергаментов. Пергаменты осыпались по краям, оставляя на руках бумажную пыль. Гуди инстинктивно сомкнула пальцы. — На протяжении жизни я лично записывала сюда свои наблюдения. О природе магии, о людях, о течении истории, о Древе Забвения. Такого ты больше нигде не найдёшь, — в голосе Луизы мелькнуло что-то похожее на хвастовство. — Все книги о магических знаниях были уничтожены ещё задолго до твоего рождения. — Я не умею читать, — сухо заявила Гуди и раскрыла ладонь, позволяя скрученным пергаментам упасть на пол. — Это распространённая проблема среди детишек твоего возраста, — проводив пергамент глазами, пробормотала миссис Морселье. — Может, вы меня научите? — с вызовом поинтересовалась Гуди, прекрасно зная, что ничему учить её графиня не собирается. Луиза смерила её снисходительным взглядом. — Дорогая, мне осталось жить пару дней. Правда хочешь, чтобы я потратила это время на тебя? Уже через пару часов мы взвоем от общества друг друга. Гуди требовательно протянула руку. — Тогда заплатите. — Что? — кажется, миссис Морселье не ожидала, что вся их долгая и нервная беседа в конце концов сведётся к деньгам. — Вы сказали, что заплатите той девочке, которую приставит к вам староста, — напомнила Гуди. — Не думаешь, что после всего, что я для тебя сделала, это ты должна мне заплатить? — вскинув бровь, поинтересовалась Луиза. Нет, Гуди так не думала. После того, что сделала с ней эта старая ведьма, ей хотелось только с размаху всадить в кого-нибудь кинжал. Много-много раз. — Вы всё равно скоро умрёте, зачем вам деньги? — прямолинейно спросила Гуди. Луиза поджала губы и одарила девочку недовольным взглядом. Гуди вернула ей такой же взгляд. Старуха вздохнула. Её рука нырнула в складки платья, пошарила там несколько секунд, видимо, нащупывая кошель. Затем миссис Морселье извлекла на свет и небрежно уронила в протянутую ладонь две монеты. Монеты сверкнули золотом. Глаза Гуди поражённо округлились. Это было очень щедро. Она в жизни не держала в руках таких денег. На мгновение девочка даже испытала что-то, похожее на благодарность. Но затем неприязнь к старухе вытеснила это чувство. Гуди плотно сжала ладонь, так, что рёбра монет больно впились в кожу, и почти бегом поспешила покинуть дом, пока радушная хозяйка не передумала. Ближе к вечеру Гуди вернулась в своё давно опустевшее жилище, неся в руках корзинку с мягким хлебом, свежими фруктами и куском вяленого мяса. На столе за запертой дверью её ждала потрёпанная рукопись. На следующее утро, когда Гуди вернулась к старухе, чтобы вернуть владелице непрошеный подарок, Луизы Морселье и след простыл. Гуди могла бы уничтожить эти бумаги. Бросить в огонь, зарыть глубоко в землю, разорвать на мелкие кусочки и пустить по ветру. Но не стала. В её душе так некстати зашевелился червячок любопытства, подмывающий оставить у себя опасное чтиво. Она обернула пергамент куском ткани и спрятала его внутри печи, зарыв в холодные угли. Вряд ли кому-то взбредёт в голову копаться в её золе. Если только на неё не укажут обвиняющим перстом. Надо быть осторожней. И всё же попробовать обучиться грамоте, иначе её решение утаить пергамент будет совершенно бесполезным. День спустя Гуди почувствовала нечто. Оно росло в её груди как пузырь, всё больше, больше и больше, пока в один момент не лопнуло. Гуди испуганно вскрикнула. Её голова резко откинулась назад, руки безвольными плетьми повисли вдоль тела, глаза закатились, и в её голове замелькала смутные образы. Они быстро сменяли друг друга. Перед её взором проносилась череда картин, звуков и запахов. Гуди ничего не понимала. Голова резко заболела, грозясь вот-вот лопнуть от обилия смазанных видений, точно так же, как недавно пузырь в её груди. А затем всё резко кончилось. Голова опустела. В ушах раздавался монотонный писк. Гуди пошатнулась и осела на дорогу. Дрожащие ноги не могли удержать вмиг потяжелевшее тело. Что это только что было? Обрывки ближайшего будущего. Это Гуди поняла с ясностью, когда подобные видения продолжили посещать её вновь и вновь, заставая её врасплох. Иногда всполох новой череды образов провоцировало чужое, даже случайное прикосновение. Иногда ей нужно было самой дотронуться до какого-то предмета. А порой видения били её обухом по голове ни с того ни с сего, просто заставляя её выгнуться неестественной дугой посреди улицы. К счастью, последнее происходило редко. Иначе людям не потребовалось бы много времени, чтобы выявить в ней ведьму. Ведьма. Теперь она точно ведьма. Проклятая старуха! А потом жизнь Гуди превратилась в бесконечный круг однотипных событий. Днём Гуди работала или подслушивала под окнами школы уроки мальчишек, так как девочкам запрещалось посещать занятия. Ночью она при свете лучины листала украденную у деревенского учителя книгу по основам чтения. Это была самая рискованная её кража — каждая книга ценилась на вес золота. И если бы Гуди поймали, одними розгами она бы не отделалась. Скорее всего, ей отрубили бы руку. В иной раз, когда Гуди не спалось, она пыталась совладать со своими способностями. Выходило плохо. Дар не слушался её и проявлялся спонтанно в те моменты, когда она совсем не ждёт. Характер Гуди становился всё более замкнутым и мрачным. Она и прежде не была особо общительной, с возрастом же превратилась в молчаливую статую, взирающую на всех из-под насупленных бровей. Люди вокруг были скучны, примитивны и недалёки. Их волновал только побитый градом урожай да свежие сплетни. Девочки были глупы, мальчики ещё и нахальны. Взрослые — занудные и закостенелые дети, только притворявшиеся, что чего-то добились с возрастом. Гуди не находила себе места среди них. Так прошло несколько лет, пока на четырнадцатом году жизни она не встретила Теймлу. Из глубоких воспоминаний Уэнсдей резко выдернуло яблоко, метко врезавшееся прямо ей в плечо. Уэнсдей подняла тяжёлый взгляд. Тьюсдей невинно улыбнулась, тем самым ясно давая понять, чьих это рук дело. — Ты как будто не здесь, — прозорливо заметила она. — Может, присоединишься к нам? После того, как Тьюсдей обратилась к Уэнсдей, все словно разом вспомнили про существование их тихой средней сестры. Черноволосые головы как по команде повернулись в её направлении. Уголок губ Уэнсдей нервно дёрнулся. Она не любила быть мишенью для множества взглядов. — Иди сюда, Уэнсдей, — подхватила Фрайдей, похлопав ладонью по примятой траве рядом с собой. В том месте, где её пальцы коснулись земли, тут же распустились ярко-жёлтые анютины глазки. Фрайдей умела это контролировать, просто сейчас не считала нужным. — Я погадаю тебе на любовь. Уэнсдей едва заметно усмехнулась. Как глупо предлагать гадание прорицательнице. — Мне не нужна любовь, — ледяным тоном сказала она и резко поднялась на ноги, держа спину неестественно прямо. — Доброй ночи, — хоть это пожелание и было благожелательным, прозвучало оно довольно угрюмо. Уэнсдей направилась прочь от костра, окончательно устав от всей этой суматохи и притворства. Она подозревала, что её сёстры на деле не так счастливы, как хотят казаться. И некоторым из них тоже не хотелось скакать вокруг костра и поскальзывается на мокрой траве. Но только у Уэнсдей хватало смелости откровенно демонстрировать свою неприязнь. Остальные же цепляли на лица фальшивые улыбки. Уэнсдей неторопливо шла вдоль покосившихся домишек, впитывая в себя темноту ночи. На небе тускло блестели звёзды, обрывки серых туч прикрывали луну, позволяя кривым теням казаться ещё гуще и плотнее. Уэнсдей не чувствовала сонливости, но ощущала явное желание побыть одной. Поэтому ноги сами понесли её туда, где она находила успокоение, — на старое кладбище у окраины деревни. Оно находилось в беспорядке и запустении. Голые, искорёженные деревья приобретали пугающие очертания огромных монстров, которые только и ждали момента, чтобы схватить и разорвать незадачливого путника своими лапами-ветками. Скрип качающейся на ветру древесины напоминал звук раскачивающегося на верёвке висельника. В этом мёртвом месте почти не росла трава, только неприхотливые вьюнки весело обвивались вдоль низенькой ограды. Деревянные кресты сгнили и покосились, испуская ненавязчивый запах осенней прелости, кажущийся таким чужеродным в начале лета. Часть надгробий была разрушена до основания, а большинство могил было разрыто и разворовано. Сделавшие это явно не слышали об уважении к усопшим. Уэнсдей с наслаждением втянула носом воздух. Пахло гнилью и землёй. Могилы, кресты, лоснящиеся вороны на сухих, почерневших деревьях, жутковатое уханье совы, эхом звучащее в ночном безмолвии. Уэнсдей здесь нравилось. Она уверенным шагом направилась внутрь кладбища, точно зная, куда держит путь. Мимо надгробий, крестов и большой безголовой статуи, в позе и одеяниях которой угадывался Всевышний. Судя по всему, раньше это место процветало — не каждая деревня может позволить себе подобную роскошь. В её прошлой деревне, например, никаких статуй не было, хотя мастера резьбы по камню порой забредали к ним на день-другой. Тем не менее, в той деревне продолжала кипеть жизнь, в этой же она почему-то полностью остановилась. И, судя по всему, довольно давно. Уэнсдей нравилось иногда прогуливаться по этому кладбищу. Рассматривать имена, выгравированные на уцелевших надгробиях, проводить пальцами по врезанным в камень надписям с датой смерти покойника. Ей было плевать на этих людей. Она не испытывала ни сочувствия, ни сожаления, ни даже малой толики печали. Однако ей заметно улучшало настроение осознание того, что в этой земле, прямо под её ногами покоится не абстрактный человек, а именно некий Коул Спрейг, который почил в возрасте тридцати семи лет от того, что по собственной невнимательности наступил на ядовитую змею. А вон там, ближе к ограде, была зарыта Шелли Виннер — бедняжка, не дожив лишь дня до своего девятилетия, была растерзана волками. В этой могиле лежало всё, что от неё осталось. Мысль, что смерть так близка, только руку протяни, и у каждого её проявления есть своё имя и мотив, будоражила холодную кровь Уэнсдей. Под ногами хрустели сухие комья земли и мышиные кости. Мелкие твари часто приходили сюда умирать, словно тоже понимали, что это место — их последнее пристанище. Уэнсдей остановилась рядом с раскопанной могилой, подобрала платье и уселась прямо на холодную, голую землю, свесив ноги внутрь земляной ямы. На дне располагался сломанный гроб со сдвинутой крышкой. Сейчас он пустовал, но ещё совсем недавно у него был обитатель. Не совсем мёртвый, не совсем живой. Это определённо был труп. Но труп слишком своевольный. Мародёры разрыли его могилу и, видимо, потревожили чуткий сон мертвеца. Он начал шататься по деревне и всей близлежащей округе, пугая своим видом разбойников и случайных прохожих. Однажды с ним случилось столкнуться и Уэнсдей. Когда они только ступили на главную тропу, ведущую ко входу в деревню, худой и безносый мертвец преградил им путь. Ведьмы с писками и криками отскочили подальше, подхватывая с земли камни и палки. Уэнсдей выдернула из-за пояса кинжал, но пускать его в ход ей не пришлось. Мертвец оказался на удивление мирным. Он оглядел компанию испуганных девушек своими белёсыми глазами, задумчиво пощёлкал челюстью, затем развернулся и побрёл прочь, представляя настороженным взглядам свою плешивую макушку. Ведьмы озадаченно переглянулись и двинулись следом. Мертвец на них ни разу не оглянулся, а затем и вовсе пропал из виду. В следующий раз Уэнсдей встретила его на кладбище. Живой труп как раз с ворчанием выбирался из могилы, цепляясь пальцами за сухую землю. Затем мертвец заметил свою гостью. Их взгляды скрестились. Уэнсдей, поддавшись какому-то внезапному порыву, приветственно кивнула покойнику. Тот, к её удивлению, медленно повторил это действие. И они разошлись. Мертвец направился в деревню, а Уэнсдей проводила его задумчивым взглядом, а затем принялась обследовать кладбище. Она попыталась прочитать надпись на его надгробии, но буквы были стёрты до такой степени, что даже их очертания угадывались весьма расплывчато. За все два года, что девушки провели в деревне, мертвец их ни разу не тронул. Мандей однажды попыталась его разговорить, но у неё ничего не вышло. Этот труп не был до конца мёртв, а общаться Мандей могла только с теми, кто был совсем-совсем мёртвым и уж точно не шатался по деревне, хлопоча по каким-то своим покойницким делам. Мандей предположила, что он проклят. Однажды он даже помог им, когда в деревню забрели вооружённые и явно подвыпившие бандиты. Видимо, они решили, что здесь никто не живёт, и решили обосноваться на время. Компания перепуганных девиц стала бы для них приятной неожиданностью, если бы бандиты успели их заметить. Но всё внимание на себя отвлёк их деревенский покойник. Пока они с хохотом переругивались и переговаривались, он неуклонно приближался к ним со стороны кладбища. Мертвец двигался быстрее, чем обычно, а из его горла с усилием вырывалось какое-то нечленораздельное булькающее рычание. Он никогда прежде не издавал таких звуков. Бандиты не стали дожидаться, пока покойник приблизится к ним. Они с воплями кинулись врассыпную, в перерывах между ругательствами моля Всевышнего о спасении. Только убедившись, что разбойники скрылись за горизонтом, покойник развернулся и в своей неспешной манере побрёл обратно. На улице был день, а он не очень любил прогуливаться в светлое время суток. Этот мертвец также оказался приятным собеседником. Уэнсдей нечасто ощущала необходимость выговориться, но когда эмоции начинали брать верх, она приходила сюда и вываливала все свои тяготы живому трупу. Тот слушал Уэнсдей, не моргая. Он не перебивал её, не давал ей никаких непрошеных советов, не проявлял лживого сочувствия. Просто молчал и слушал. Уэнсдей определённо нравилась его компания. Однако месяц назад мертвец ушёл. Он столкнулся с Уэнсдей на выходе из деревни. Был вечер, и она как раз возвращалась с рынка. Покойник повернул голову, бросил на неё пустой взгляд и прошёл мимо, обдав её едва ощутимым запахом разложения. Кажется, прежде от него не пахло. Уэнсдей оглянулась через плечо. Мертвец шёл медленно, но целеустремлённо, не оборачиваясь и не сворачивая с дороги. Уэнсдей так и смотрела ему в спину, пока он не исчез в сгущающихся сумерках. Больше он не вернулся. Уэнсдей порой ловила себя на мысли, что скучает по его жуткой физиономии. Теперь его могила пустовала, но Уэнсдей по привычке продолжала сюда приходить. Это было прекрасное место для того, чтобы предаваться мыслям в благостной тишине. И чтобы хранить здесь свои секреты. Именно в этом месте Уэнсдей схоронила многовековой труд старухи Морселье, прямо в расщелине между надгробием и земляной насыпью. Не у многих хватило бы смелости прийти на это кладбище, особенно когда здесь обитал оживший мертвец. С того самого дня, как она встретилась со старухой, Уэнсдей так и не решилась заглянуть внутрь пергамента, хоть и научилась худо-бедно понимать написанное на пергаментах и вывесках. Каждый раз, когда рука тянулась к свитку, что-то останавливало её, какое-то внутреннее сопротивление. Почему-то под рёбрами зудело настырное чувство, что, как только она прочтёт содержимое, дороги назад уже не будет. И Уэнсдей потакала этому чувству, пряча пергамент подальше от глаз. Она даже не показывала свиток сёстрам, хранила его, как нечто сокровенное, хотя порой на неё накатывало желание сжечь рукопись, которую ей вручили против её воли. Но дальше представления, как пламя поглощает ветхие листы, дело не доходило. Уэнсдей глубоко вздохнула и откинулась на спину. Косы разметались по пыльной земле, платье наверняка испачкалось, но ей было плевать. Она устремила взор вверх. Перед глазами простиралось бескрайнее тёмное небо, столь привлекательное в своей холодной отчуждённости.

* * *

Уэнсдей терпеть не могла шум на рыночной площади. Переругивания из-за завышенных цен сменялись преувеличенно-бодрым зазыванием продавцов и плачем избалованных детишек, которым не купили то, на что указал их грязный маленький пальчик. Но такой гвалт царил здесь постоянно, выбирать не приходилось. — Самые свежие яблоки во всей округе! Самая сладкая морковка! Самые сочные помидоры! Налетайте-налетайте! — вопили над самым ухом. К сожалению, единственное свободное место располагалось рядом с горластым продавцом овощей и фруктов. Видимо, остальные торговцы предпочли более благоприятные места. Но Уэнсдей торговала здесь незаконно, поэтому, опять-таки, выбирать не приходилось. — Здесь не хватает, — бесстрастно заметила Уэнсдей, пересчитав глазами ссыпанные ей на ладонь монеты. Тучная дама, прижимая к пышной груди настойку от бессонницы, презрительно скривила губы, словно требование доплатить её безмерно оскорбило. Выразив своё негодование, она всё же неохотно потянулась к своему поясному кошелю и небрежно уронила в ладонь Уэнсдей ещё две медные монетки. Затем с тем же заносчивым видом дама отвернулась от неё и засеменила к другому прилавку со шляпками и украшениями. Уэнсдей не трогала такая грубость. Она перевела равнодушный взгляд обратно на монеты в своей руке, собираясь ещё раз их пересчитать. — Маленькая дрянь! — вдруг басовитым голосом прорычали ей в ухо. Уэнсдей вскинула глаза. Чёрт, Майерс! В рыночной толчее было преимущество — в толпе можно было легко затеряться. Но была и отрицательная сторона — было почти невозможно заметить приближение вездесущего смотрителя. — Снова сюда явилась! — старик цепко и бесцеремонно перехватил её запястье и с силой дёрнул. Монеты сорвались с ладони и медным дождём разлетелись по площади. — Я же велел тебе держаться подальше, пока ты не заплатлтлшшш… — его слова становились всё тише и смазаннее, пока не превратились в едва различимый шум. В тот момент, когда пальцы старика сомкнулись вокруг её руки, голова Уэнсдей запрокинулась. Резко, сильно, до хруста в позвонках. Платок соскользнул с головы, обнажая волосы. Глаза широко распахнулись, но, несмотря на это, картинка перед её взором становилась всё темнее и темнее, сжималась до размера игольного ушка. А затем мир перед ней вновь расширился, и Уэнсдей разом увидела, услышала, ощутила слишком много. Сумерки. Мужчины в чёрных одеяниях. Крики. Бегущие девушки. Не просто девушки. Сёстры. Рёв пламени. Звон мечей. Звук пощёчины. Запах горелой плоти. Много крови. Лужи крови. Реки крови. «Ведьмы!» «Ересь!» «Скверна! Скверна!» «Колдуньи!» «Греховницы!» «Признайся!» «Виновны!» «Сжечь!» — неосознанно шептала Уэнсдей непослушными губами, повторяя за кем-то. Затем снова. Всё громче и громче. А после хаос пестрящих образов вытеснило нечёткое, обрюзгшее лицо Майерса. Старик согнулся в глубоком поклоне и заискивающе взирал на кого-то снизу вверх. — Ваше Преосвященство, околдовали, клянусь, околдовали, — тараторил он, с опаской поглядывая на кого-то, кого Уэнсдей не могла увидеть. — Не одна — две! Я забыл. Первую совсем забыл, вторую забыл, но потом вспомнил. Они морочили мне голову, господин, соблазняли меня, толкали на грех. Я ничего не мог поделать, я не владел собой. Я не знаю, не помню, что хотели эти ведьмы, но наверняка что-то ужасное. Эти мерзавки созданы для зла и грехопадения. Найдите их, господин, молю! Очистите город от грязи! — Мы возьмём это под свой контроль, — ответил ему пропитанный холодом голос. — Ступай. Всевышний благоволит тебе. Круглое лицо Майерса расплылось в благодарной улыбке. Дряблые щёки натянулись. — Спасибо, господин, спасибо! — залебезил он. А затем дымка перед глазами развеялась. Уэнсдей опустила голову, и перед глазами нарисовалось всё то же лицо Майерса, только куда менее счастливое, чем мгновение назад. Оно уже не выглядело разгневанным. Скорее испуганным. Ей требовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. В её голове никогда прежде не рождались образы прошлого. Лишь туманного и не очень далёкого будущего. — В-ведьма… — пролепетал побледневший старик. — Ведьма! Ты тоже ведьма! Уэнсдей уставилась на старика дикими глазами. Холодный ветер трепал пряди чёрных волос, выбившиеся из косы. Ноздри Уэнсдей гневно трепетали. Этот старик!.. — Ведьма!.. Ведьма!.. — раздались в толпе взволнованные восклицания. Этот старик донёс на них! Понял, что его околдовали, и побежал жаловаться. Не побоялся лично явиться к инквизиторам с просьбой первостепенной важности. Если бы до столицы было не так далеко, наверняка бы и до самого Великого Инквизитора дошёл. Какую же огромную ошибку они допустили! — Да поймайте же кто-нибудь ведьму! Стража! Стража! — выкрикнул тонкий женский голос из толпы. — Если они умрут, твоя голова полетит следующей! — прошипела Уэнсдей прямо в гнусное, растерянное лицо Майерса. А затем она бросила всё — деньги, корзину, лекарства, — подобрала подол и кинулась прочь из города. Обратно в деревню! Надо предупредить! Предупредить их, пока не поздно! В её видениях была ночь, было уже слишком темно. А пока солнце ещё не село, она может успеть. Её видения не всегда бывают правдивы, но нельзя рассчитывать, что и на этот раз они не сбудутся. Толпа испуганно шарахалась в стороны, расступаясь перед ней. С другого конца площади к ней уже пробивалась стража. В висках стучало от сдерживаемой паники. Она не может опоздать.