Ересь

Недовольная Уэнсдей сидела на дереве, болтала ногами и мрачно размышляла о том, когда же мирозданию, наконец, надоест испытывать её терпение на прочность. Под деревом нарезал круги поджарый и, судя по всему, очень голодный волк. Там же у корней была брошена холщовая сумка, которая соскользнула с её плеча, когда Уэнсдей карабкалась на дерево в попытке спастись от волчьих зубов. Сумка волка интересовала мало, а вот костлявая, но вполне себе съедобная человеческая девчонка зажгла интерес в жёлтых хищных глазах: на дне вытянутых зрачков затаился оскаленный голод. Волк с хриплым рычанием кидался на ствол, скрёб когтями по коре и щёлкал челюстью в попытках добраться до неё. Уэнсдей приходилось поджимать ноги, опасаясь, что ей отхватят палец-другой. Хоть она сидела довольно высоко и волк даже при всём желании не смог бы до неё допрыгнуть, Уэнсдей предпочитала не рисковать. — Убирайся отсюда! — приказным тоном гнала она хищника, но тот так и продолжал бесноваться где-то внизу. — Прочь! В мире было не так много ситуаций, которые заставили бы её повысить голос, но это была одна из них. Держать себя в руках последние минуты было уже тяжело. Уэнсдей вздохнула, пытаясь унять раздражение, и прислонилась виском к шершавой коре. Это было какое-то издевательство от мироздания. Она планировала уйти как можно дальше отсюда, оставляя далеко позади и старую жизнь, и подозрительного художника, которого она так ловко обдурила. Но не успела она даже как следует запутать следы, как дорогу ей перешёл волк. И если художник был не дураком, он найдёт её в два счёта. Скверно. Уэнсдей чертыхнулась. Волк лениво поднял на неё голову, сверкнув жёлтыми глазами. Понял уже, что добыча никуда от него не денется. — Ну же, пошёл! Глупое животное! — Уэнсдей почти злилась. Она сидела тут добрых полчаса, а упорная тварь всё не собиралась уходить. Если бы у неё был какой-нибудь полезный дар, она могла бы переломить волку хребет в два счёта. Но на деле она даже не может кинуть в него шишкой, потому что на этом демолиторовом дереве не растут шишки! Ещё через полчаса ей надоело бессмысленно торчать на ветке, словно разбуженной в полдень сове. Спина начала затекать от необходимости постоянно придерживаться одной позы, дабы не утратить равновесие. Ладони, стёсанные о кору, зудели. Ягодицы тоже недвусмысленно сигнализировали о том, что они были бы рады присесть на что-то чуть более удобное. Уэнсдей надеялась, что волку надоест караулить её раньше, чем безвольное тело даст осечку и соскользнёт вниз. — Если ты оставишь меня в покое, я не сделаю из тебя чучело, как только спущусь на землю, — пообещала Уэнсдей, но волк, что ожидаемо, не впечатлился. Он уже успел отдохнуть под деревом, не выпуская добычу из вида, и теперь с новыми силами пытался добраться до неё, рыча и погавкивая. — Я сошью из твоей шкуры плащ, — угрюмо добавила Уэнсдей. А вот на этот раз волк, казалось, устрашился. Только не её пустых угроз. Он замер и насторожил уши, повернув косматую голову куда-то в сторону. Уэнсдей взглянула туда же. Человека, нарушившего её единение с природой, она узнала сразу. Синий росчерк суконного плаща не оставил сомнений, кто стал свидетелем её бедственного положения. Конечно, художник-человеколюбец, подозрительный и настырный. Кинулся в погоню за своей сумкой, едва выплакал пепел из глаз. И нашёл её. По следам ли, по волчьему ворчанию, по её сердитым крикам, пронёсшимся над деревьями — а может, сложил всё сразу. Увы, видимо, он не был дураком. Какая досада. Надо было идти другим путём. Тогда она не столкнулась бы с волком, а этот приставала не нагнал бы её. Почему её понесло именно сюда? Она же была вольна идти куда захочет. У неё не было цели, только мысль «лишь бы подальше отсюда». Но из всех сотен дорог она, разумеется, выбрала худший вариант. Чем-чем, а излишней удачей Уэнсдей никогда не обладала. Понимая, что в таком положении ей никуда не деться, она ощутила непреодолимое желание с чувством стукнуться лбом о шершавый ствол. Художник не растерялся. Видимо, был готов к подобной встрече. Одним отточенным быстрым движением он достал меч, на этот раз всё-таки вытянув его из ножен, и приготовился к возможной схватке, испытующе изучая притихшего зверя. Волк тем временем припал к земле и изучал его в ответ, оценивая возникшую угрозу. Судя по всему, он был молод и неопытен. Или болен. К тому же одиночка. Любой из этих вариантов сильно снижал его шансы на победу, и он это понимал. Волк сделал короткий, пробный рывок и громко клацнул челюстями. Это была не атака — всего лишь попытка напугать, выяснить, как поведёт себя противник. Если бы художник струсил, отступил, вскрикнул, скорее всего, волк бы набросился, почувствовав силу. Именно так он поступил с Уэнсдей, когда она вздумала бежать, обнаружив, что её пояс пуст и кинжал, забытый впопыхах, так и остался похоронен в рыхлой золе. Однако юноша не дрогнул, хоть уголки его губ нервно дёрнулись. Он шагнул вперёд и выставил перед собой остриё, рассчитывая, что волк, кинувшийся на него, сам напорется на сталь. Волк прижал уши к голове, попятился. Он был не готов к серьёзной схватке с опасным противником. И если Уэнсдей для него никакой угрозы не представляла, то этот человек вполне был способен отправить его к волчьим предкам. Художник тоже заметил, что волк его опасается. На его лице проступила решительность. Он сделал ещё несколько шагов вперёд, взмахнул мечом, словно намереваясь разрубить зверя пополам. Волк отскочил назад, врезался в дерево, испуганно тявкнул и что было мочи припустил в кусты. Видимо, он мудро рассудил, что эта добыча ему не по зубам. Юноша какое-то время пристально смотрел в ту сторону, где скрылся незадачливый хищник. Тот не торопился возвращаться и вряд ли собирался это делать. Скорее всего, оправившись от встречи, он попробует попытать удачу в другом месте. Поняв это, художник облегчённо выдохнул и спрятал меч. Каким бы смелым и отчаянным он ни выглядел, ему явно не слишком хотелось вступать в этот бой. Он подошёл к дереву, будто не замечая Уэнсдей, умостившуюся сверху. Поднял с земли свою сумку, отряхнул от листвы и мелкого сора, заглянул внутрь. Уэнсдей всё это время упрямо молчала. Она не собиралась делать вид, что рада видеть своего недавнего знакомого, и уж точно не собиралась благодарить его. В конце концов, как и в прошлый раз, она не просила его о помощи. Кто знает, может, час-другой, и волку самому надоело бы здесь торчать. К тому же, если так подумать, вряд ли им двигало благородное желание спасти девушку в беде. Скорее всего, он просто пришёл вернуть свою вещь. Как досадно, что она так и не успела осмотреть её. Покопавшись внутри и удостоверившись, что всё содержимое его сумки на месте, художник, наконец, вскинул голову. Там на не слишком широкой ветке, словно взъерошенная чёрная ворона, сидела его недавняя обидчица. Как иронична судьба. Глаза юноши, всё ещё покрасневшие и опухшие, сверкнули чем-то, похожим на насмешку. — Наслаждаешься видами? — невинно поинтересовался он, перекидывая сумку через голову. Вероятно, чтобы на этот раз её было куда сложнее сдёрнуть. А учитывая их разницу в росте, провернуть это теперь представлялось совсем уж невозможным. Уэнсдей поджала губы. Она не была сильна в словесном парировании, а сейчас ей и подавно было нечего сказать. Нелепая дурёха, попавшая в нелепую ситуацию, из которой её спас нелепый художник, которого она только что ограбила. Комедия, достойная быть разыгранной на королевских подмостках. Ну или в каком-нибудь не самом захудалом трактире, по крайней мере. — Надеюсь, у тебя был план, как избавиться от волка на тот случай, если бы меня вдруг не оказалось рядом. Судя по его виду, он собирался сидеть здесь хоть до следующего утра, — вновь попытался вытянуть её на разговор художник. Но и на этот раз Уэнсдей промолчала, ведь плана у неё, ожидаемо, не было. — Можешь не благодарить меня так громко, — с саркастичным великодушием разрешил художник, так и не дождавшись от неё ни слова. — Я не просила меня спасать, всё было под контролем, — наконец, подала голос Уэнсдей, понимая, что художник так и не оставит попыток разговорить её. Юноша с сомнением хмыкнул и покачал головой, но спорить не стал. — Слезать собираешься? — вместо этого со вздохом поинтересовался он после недолгой паузы. Юноша попытался поймать взгляд тёмных глаз и увидеть в них хоть малую толику раскаяния за недавнее подлое нападение или хотя бы тень благодарности за спасение, но на него намеренно не смотрели. — Мне и здесь хорошо, — отрезала Уэнсдей, поведя плечами в попытке размять мышцы. Тело на самом деле уже давно начало ломить, и она была бы рада оказаться, наконец, на твёрдой земле. — Планируешь гнездиться тут до зимы? — с ноткой веселья спросил юноша, невольно представляя эту картину. Уэнсдей надменно пропустила дурацкую шутку мимо ушей. — Или боишься? — продолжал подначивать непрошеный спаситель. Она, наконец, посмотрела на него, искренне возмущённая подобным предположением. — Тебя, что ли? — Уэнсдей высокомерно вскинула бровь, взглянув на наглого юношу сверху вниз. Благо, высота дерева здорово ей в этом помогала. — Меня? Конечно, нет. Чего меня бояться? Я всего лишь скромный художник, — юноша демонстративно потупился. Уэнсдей едва сдержалась, чтобы не скрестить руки на груди в недоверчивом жесте. Если бы не угроза упасть, она бы так и сделала. Ну-ну, художник. Эта маска явно скрывала под собой не одну личину. — Я говорил не о себе. Не берусь утверждать, но эта высота довольно пугающая, правда? Будь я на твоём месте, мне бы не слишком хотелось карабкаться вниз. Особенно в таком неудобном платье. Уэнсдей не изменилась в лице, но украдкой кинула вниз оценивающий взгляд. Когда она взбиралась сюда, то ни мгновение не задумалась о крутости подъёма. По правде говоря, она даже не помнила, как оказалась на этом треклятом дереве. Просто взлетела за секунду, подгоняемая лишь паникующей дробью сердца в ушах. Теперь, если так посмотреть, до земли и впрямь было далековато. — Плевать, — коротко рубанула Уэнсдей, на деле понятия не имея, как она будет спускаться. Ствол был гладкий, без веток и выступов, только с редкими наростами коротких сучков; удержаться на них наверняка было той ещё задачей. — Не боишься высоты? — уточнил художник. Высоты-то она не боялась. А вот перспектива сорваться и сломать себе что-нибудь при падении её несколько удручала. — Я ничего не боюсь, — ложь срывалась с её губ так же легко, как дыхание. — Ой ли, — с сомнением протянул юноша, не слишком веря в такую браваду. — И помощь тебе, конечно, не нужна? Уэнсдей поморщилась. У неё скоро будет аллергия на слово «помощь». — Сама справлюсь, — ответила она. В конце концов, Уэнсдей не беспомощная простушка. Она выбиралась и из куда более безвыходных ситуаций. Художник не стал настаивать. — Как знаешь, — пожал он плечами. — Потом можем вместе пересчитать твои уцелевшие кости. Уэнсдей раздражённо сжала челюсть, вскидывая подбородок. Она вновь пожалела, что замешкалась и послала кинжал по неверной траектории. Был бы он таким же высокомерным с клинком в глазнице? — Я ухожу, — на всякий случай предупредил юноша. — Не смею задерживать, — равнодушно отозвалась Уэнсдей. Художник ещё пару секунд потоптался на месте, словно ожидая, что она одумается и начнёт упрашивать его остаться. Когда этого не случилось, юноша разочарованно покачал головой и в самом деле двинулся прочь, исчезая в густых кустах, которые росли в противоположной стороне от той, где недавно скрылся волк. На короткое мгновение Уэнсдей ощутила едва уловимую вспышку разочарования, за которую тут же разозлилась на себя. Признаться, она думала, что юноша, зарекомендовавший себя отпетым человеколюбцем, будет более настойчив в попытке причинить ей добро. Что ж, так даже лучше. Меньше мороки и сотрясания воздуха. Она кинула ещё один оценивающий взгляд вниз. В принципе, не так уж и высоко. Даже если она сорвётся, расстояния до земли будет недостаточно, чтобы разбиться. Неприятно, но не смертельно. А костям нужно не так уж много времени, чтобы срастись. Хотя, конечно, будет лучше, если она доберётся до низа в своём темпе, а не в свободном полёте. Просто надо быть осторожнее, вот и всё. Уэнсдей ещё несколько минут нерешительно поелозила по ветке, нащупывая носком выступы или сучки. Под правую стопу попалось что-то достаточно устойчивое. Для начала неплохо. Она, наконец, соскользнула с насиженного места, упираясь ногой в сучок, и со всей возможной силой обхватила ствол, прижавшись настолько крепко, что кора оцарапала шею и начала крошиться под пальцами. А дальше начались сложности. Левая стопа продолжала болтаться над пустотой. Уэнсдей шатко балансировала на одной ноге и вслепую шарила другой, пытаясь нащупать, на что можно опереться, чтобы продолжить спуск. Но ствол был абсолютно гладким, не считая то тут, то там отходящей коры, которая едва ли смогла бы её удержать. Спустя долгие, томительные секунды, которые Уэнсдей пришлось провести в подвешенном состоянии, нога на что-то наткнулась десятком дюймов ниже. Уэнсдей облегчённо перенесла вес тела на эту ногу, ослабляя хватку пальцев… и послышался треск дерева. Сучок под ней предательски надломился, и Уэнсдей, успев только вновь ободрать ладони в безуспешной попытке за что-нибудь зацепиться, безмолвно рухнула вниз. Она не упала. Юноша подхватил её, выскочив из ниоткуда. Правда, сделал он это не слишком аккуратно. Уэнсдей чувствительно стукнулась одной пяткой о землю — от подошвы до самой макушки её прошило болезненным разрядом, и девушка стиснула зубы, чтобы не издать никакого жалкого звука, — в то время как вторую ногу художник успел подхватить под коленом, заставив Уэнсдей раскорячиться в нелепой позе. Благо, она была достаточно гибкой, иначе бы подобный трюк грозил если не порванными связками, то, как минимум, растяжением. Плечо, в которое юноша излишне крепко вцепился второпях, рвануло болью. Уэнсдей поморщилась и недовольно толкнула горе-спасателя в грудь. Тот отстранился, только когда вторая нога девушки тоже коснулась земли. Уэнсдей отошла, потирая плечо, которое теперь неприятно ныло. Но, конечно, это было всяко лучше, чем сломанные кости. — Дай угадаю, ты об этом не просила, — действуя на опережение, сказал за неё юноша, вновь не увидев на её лице и тени благодарности. — И всё-таки, пожалуйста. Рад помочь, — он слегка поклонился ей отточенным жестом, галантно, но в то же время с явной издёвкой. Уэнсдей прищурилась, задействуя всю свою проницательность. Нет, всё же этот человеколюбец явно не так прост. Слишком преисполнен насмешки для простодушного дурачка, слишком витиеваты речи, слишком озорны глаза. А ещё юноша явно нёс за плечами некую тайну. Какая-то неясная таинственность дымкой окутывала его фигуру на манер его же суконного плаща, сверкала колючей искрой на тёмном ободке его радужек, трубила о том, что парнишка был с двойным дном. На секунду Уэнсдей почувствовала себя заинтригованной, но это чувство быстро сошло на нет. Она никогда не была достаточно любопытной, чтобы ковыряться в чужих тайнах без явной на то необходимости. — Что же ты не ушёл? — спросила она, параллельно шныряя взглядом по округе в поисках какого-нибудь оружия. Если она возьмёт ветку потолще, этого хватит, чтобы оглушить художника и забрать сумку? — Так грозился. — Не смог бросить девушку в беде, — заявил он таким тоном, словно это было очевидно. И, если бы Уэнсдей чуть лучше разбиралась в оттенках человеческих эмоций, то заметила бы, что в его голосе на долю секунды проскользнула лёгкая игривость. — Как благородно, — фыркнула невпечатлённая Уэнсдей. Будь она на его месте, ушла бы не оборачиваясь и была бы права. К счастью для неё, наивному человеколюбцу было далеко до таких простых истин. — Так уж я был воспитан, — без всякого бахвальства ответил юноша, пожимая плечами. — Это был не комплимент. Отвратительная черта. От него не укрылось то, как глаза Уэнсдей хаотично рыскали туда-сюда, словно она задумывала что-то очень нехорошее. Юноша устало вздохнул: — Снова на меня нападёшь? — без всякой опаски поинтересовался он. Чёрные глаза замерли и впились в его лицо. В неподвижных зрачках отразилась напряжённость. — Зачем бы мне? — равнодушно спросила она, словно вопрос собеседника не застал её врасплох. Однако художника не обманул небрежный тон. — Мы оба знаем, что у тебя есть причины. К тому же ты не такая хорошая притворщица, какой хочешь казаться. Уэнсдей раздражённо скрестила руки на груди. Её раскусили. — Отдай мне сумку, — холодно и прямо потребовала она. — И вот мы снова к этому вернулись, да? — юноша вновь обречённо вздохнул. — Ты украл мою вещь. Верни, — продолжала настаивать Уэнсдей. Она требовательно протянула руку, но художник лишь скользнул по узкой бледной ладони мимолётным взглядом. — Не думаю, что тебе это нужно, раз ты даже не знаешь, что я взял, — заметил он. Так и было. Уэнсдей хаотично рылась в памяти, но ей так и не пришло в голову, что такого ценного мародёр мог бы стянуть из разрушенной деревушки. В деревне не было схрона, у них не водилось ни денег, ни украшений. Но почему-то ей казалось, что незнакомец забрал нечто очень важное, что она просто обязана вернуть. — Достаточно того, что это принадлежит мне, — непоколебимо сказала она, уверенная в силе своего аргумента. Художник хмыкнул, кинул на неё нечитаемый взгляд с высоты своего роста, резко отвернулся и зашагал прочь. И столько было мимолётного, не свойственного обычным бродячим художникам высокомерия в этих незначительных молчаливых жестах, что Уэнсдей на мгновение опешила. Просто художник, да? Ну-ну. И всё-таки она должна была попробовать ещё раз. Дубовая ветка легла в руки увесистой дубиной. Уэнсдей замахнулась, рассчитывая попасть куда-нибудь в затылок, но на деле удар пришёлся аккурат между лопаток. Вернее, должен был. За секунду до удара, словно кожей почувствовав опасность, художник ловко увернулся. Толстая ветка оказалась выбита из рук и отброшена в сторону, а саму Уэнсдей крепко обхватили за запястье, не позволяя предпринять ещё что-то. Всё произошло настолько быстро, что Уэнсдей не успела и глазом моргнуть. — Ты ужасна, ты знаешь это? — спокойно поинтересовался будто бы совсем не удивлённый юноша. — Да, мне говорили, — с вызовом ответила Уэнсдей и дёрнула рукой, безмолвно приказывая отпустить её. Дёрнула сильно, но хватка художника нисколько не ослабла. — Если ты нападёшь на меня ещё раз, клянусь, я свяжу тебя и оставлю здесь. Не моя забота, если волку не посчастливится найти тебя, — пообещал юноша и, наконец, разжал пальцы. Уэнсдей схватилась за запястье, желая стереть горячее прикосновение с кожи, и проследила мрачным взглядом за удаляющейся высокой фигурой. Вот тебе и человеколюбец.

* * *

Она скользила следом тенью, незаметная, как полёвка в высокой траве. Красться по лесу в длинном платье было не слишком удобно — Уэнсдей то и дело наступала себе на юбку, рискуя пропахать носом палую листву, но упрямство придавало ей сил не обращать внимания на мелкие неудобства. Размышления привели её к единому логичному заключению — надо выжидать. Если не получилось одолеть противника с наскока, надо улучить удобный момент и наброситься быстро и внезапно, как ядовитая змея. Она сама не понимала, зачем увязалась за ним. В конце концов, так ли ей важно вернуть то, что мародёр подобрал на развалинах деревни? Но что-то внутри подсказывало, что да, важно, что она горько пожалеет, если не вернёт утраченное. Уэнсдей перемещалась от дерева к дереву короткими перебежками, воровато выглядывала между ветвями кустов, осторожно раздвигая их в стороны. Спасибо густоте и непроходимости леса — художник не замечал её. Просто шёл вперёд, серьёзный и задумчивый. Под ногой хрустнула ветка. Не первый раз за время её тайной вылазки, но на этот раз особенно громко. Уэнсдей замерла и вся сжалась, опасаясь, что её сейчас обнаружат. Но юноша даже не оглянулся на звук. Не заметил. Они шли ещё долго. Так долго, что на землю успели опуститься сумерки. В лесу, в тени раскидистых ветвей, было ещё темнее, и с каждой секундой было всё сложнее различать путь перед собой. К тому же становилось холоднее. Когда ноги уже начали просто вопить о помиловании, а сама Уэнсдей была готова плюнуть на скрытность и выйти на тропу, художник, наконец, остановился. Огляделся, притоптал траву и начал готовиться к привалу. Он устроился под раскидистым дубом, который был настолько стар, что уже грузно кренился на одну сторону и щерился на мир давно покинутым дуплом, словно беззубым ртом. Ещё минута — и вспыхнул костёр. Его яркие языки осветили мягким светом импровизированную стоянку, и стволы деревьев заплясали жуткими тенями. Уэнсдей прокралась чуть ближе, перебежав к очередному пышному кусту. Раздвинула ветки, пристально следя, как художник усаживается на траву, готовясь к отдыху. Да, идеальным вариантом будет наброситься на него, пока он спит. Или стащить сумку втихую, чтобы, проснувшись, он гадал, куда делись его драгоценные пожитки. Уэнсдей пока не решила, какой вариант ей ближе. — Госпожа Невидимка, хватит прятаться. Весь лес уже в курсе твоего тайного преследования, — вдруг сказал юноша. Голос его звенел от сдерживаемого смеха. Уэнсдей на секунду опешила. — Долго будешь там сидеть? Иди к костру, погрейся хоть. Поняв, что скрываться дальше нет смысла, Уэнсдей выпрямилась во весь рост. — Как ты понял, что я здесь? — требовательно спросила она, почти рассерженная, что её обнаружили. Ей казалось, она была более неприметна, чем лучшие королевские шпионы. Ну, если забыть о хрустящих веточках. — Чтобы тебя не услышать, надо быть начисто лишённым слуха, — оповестил её развеселившийся юноша. — Разбуженный медведь топает не так громко, как ты. — И как давно ты меня обнаружил? — Давно. — Почему сразу не сказал? — Мне показалось это забавным. Если бы взглядом можно было убивать, Уэнсдей с радостью прожгла бы дыру аккурат меж глаз этого весельчака. — Иди к костру, — отсмеявшись, вновь пригласил её художник. — Огня на всех хватит. Он подбросил в костёр сухие ветки и жестом предложил Уэнсдей присесть. Упрашивать её было не надо — за часы скитаний по нехоженым тропам она утомилась настолько, что готова была осесть хоть на муравьиной куче, лишь бы дать ногам небольшую передышку. Честно говоря, последние минут сорок она продолжала шагать за художником чисто на одном упрямстве, просто не желая упустить его из виду. Бодрый и быстроногий юноша за часы пути не сделал ни одной передышки, и Уэнсдей моментами искренне ненавидела его за это. Обоюдно не доверяя друг другу, они расселись по разные стороны костра. Усевшись поудобнее, Уэнсдей, наконец, вытянула ноги и задумчиво уставилась на огонь. Отблески пламени отражались в её пустых глазах. И чем дольше она смотрела, тем больше она видела. В огненных лепестках она узрела сгоревшие тела, рухнувшие кровли, удушливый дым, истлевшее пепелище вместо дома. Её дома. Огонь кричал, кричал голосами её сестёр, выл, стенал, тянул к ней обжигающие руки, хотел сжечь, хотел обнять, хотел воссоединить её с остальными. Она была готова шарахнуться прочь от огня, зажать уши руками, зажмуриться и спрятать голову в коленях. Но усилием воли заставила себя сидеть на месте, слепо глядя на танцующие языки пламени. Они танцевали так же, как когда-то танцевали её сёстры. Как они больше никогда не станцуют. Она больше не хочет смотреть. Уэнсдей оторвала от костра словно прилипший взгляд и подняла глаза к небу. Тёмное небо посмотрело на неё в ответ сквозь переплетение ветвей. Оно было почти так же черно, как глаза Уэнсдей, но тем ярче проступали на его полотне колючие звёзды. Они были похожи её сестёр — такие же бледные, далёкие и одинокие. Холодные. Мёртвые. «Интересно, Всевышний впустил вас через райские врата?» — хотелось спросить у них Уэнсдей, но она промолчала. Конечно, нет. Ведьмовской скверне путь в райские сады заказан. Так говорят. Шумел кустистыми лапами лес, с угрозой потрескивал огонь, хрипло и зловеще ухала сова, а Уэнсдей всё не могла отвести взгляд от неба, такого тёмного, спокойного и безмятежного. Такого непохожего на буйное коварное пламя. Небо обволакивало её, ласкало ей глаза, утешало своей безбрежностью. Пока есть оно — небо, — жизнь будет продолжаться, все её надежды не напрасны, небо будет бережно хранить их. Пока есть небо, есть и сама Уэнсдей. — Не хочешь извиниться? — прервал умиротворённое молчание художник. Уэнсдей моргнула, перевела взгляд на юношу, что выжидающе смотрел на неё. Очарование момента было разрушено. Она обратила взор обратно к вышине, но не смогла вновь нащупать в своей душе то, что мгновение назад так откликалось небесному зову. Ничего особенного. Небо и небо. Какие глупые, сентиментальные мысли лезут ей в голову на ночь глядя. Совсем размякла. — Ну так что? — поторопил её художник. Извиниться? За что бы это? От пепла в глаза ещё никто не умирал. А веткой она по нему даже не попала. Если уж кому и надо извиниться, так это вторженцу, который без приглашения явился в их деревню и стащил что-то, что ему не принадлежит. — За пепел в глаза? Нет, не хочу, — равнодушно ответила Уэнсдей. — Это было милосердие — я могла бы ослепить тебя по-настоящему. На самом деле не могла бы. Но что плохого в том, если спутник будет считать её опаснее, чем она есть? Юноша удивлённо вскинул брови. — Получается, это я тебя должен поблагодарить, милосердная госпожа? Уэнсдей мрачно взглянула на него, красноречивым взглядом давая понять, по какому назначению он мог бы использовать свою благодарность. Художник, видимо, взгляд расшифровал. — Что ж, я так и думал. А ты не слишком дружелюбная, да? — Мне не приносит никакого удовольствия милование с сомнительными личностями. А от блаженных простачков вроде тебя меня вообще тошнит. — Что ж ты тогда пошла за мной, раз я тебе так неприятен? — справедливо поинтересовался художник. Уэнсдей сомневалась, что юноша не догадался — к сожалению, дураком он, видимо, не был. Но всё же ответила: — Иногда я люблю себя помучать. Помогает вернуть вкус жизни. Художник широко улыбнулся, словно она сказала что-то забавное, и Уэнсдей чуть не вывернуло от этого жеста. Она резко отвернула голову, созерцая тьму леса. Она просто хочет немного перевести дух. Посидеть в благостной тишине прежде, чем заставить наивного художника пожалеть, что он позволил ей идти следом. Но юноша всё не желал замолкать. — Сейчас довольно прохладно, ты не замёрзла? Я могу одолжить тебе свой плащ, если хочешь, — предложил он таким голосом, словно они друзья, и, скинув плащ с плеч, протянул его спутнице. Та смерила его нечитаемым взглядом. — Он тёплый. Однако Уэнсдей больше не было холодно. Ей казалось, что пламени не хватает лишь малости, чтобы коснуться её огненной ладонью, и она бы вспыхнула, как факел. Из огня вылетела трескучая искра, едва-едва не долетевшая до кончика её носа. По спине пробежала капелька пота. Уэнсдей отодвинулась, не сдержавшись. Огонь её пугал. — Меня от тебя тошнит, — честно сказала Уэнсдей. Она сжала кулаки, тщательно скрывая нервозность и раздражение. Её мутило от треска огня. И от простодушных человеколюбцев. Другой на его месте не позволил бы ей и у костра присесть, а этот знай плащи раздаёт. Какая мерзкая добродушность. Лживая забота. Она чует подвох, чует многослойность этого парнишки. Что-то с ним не так. Между тем художник, явно не удивлённый таким ответом, не стал настаивать. Он безропотно накинул плащ обратно на свои плечи и принялся рыться в сумке. Уэнсдей даже не успела понять, что он держит в руках, но уже почувствовала запах. Хлеб и ароматный огурец, разломанный с сочным хрустом. Еда. У него есть еда. — Тошнит? Может, от голода? — предположил художник, осторожно протягивая ей руку, словно собираясь угостить дикую кошку. — От твоей фальши, — огрызнулась Уэнсдей, но не смогла скрыть заинтересованного взгляда. Художник перехватил его и потряс рукой, призывая скорее взять. — Еды у меня немного, но я готов разделить с тобой этот скромный ужин. — Как благородно. Ждёшь благодарности? — вскинула бровь Уэнсдей. — О нет, что ты, — художник в отрицании покачал головой. — Если ты примешь это скромное подношение, для меня это уже будет благодарность, — и снова она распознала в его голосе тщательно маскируемый смешок. Странный. Очень странный. Вопреки голосу разума, призывающему ничего не брать из рук подозрительных личностей, еду она всё-таки приняла, пусть и с деланной неохотой. Была вероятность, что художник решил её отравить (она сама бы так и сделала), но чутьё подсказывало Уэнсдей, что великодушно протянутая снедь совершенно безобидна. Она не помнила, когда ела последний раз; стоило ноздрям уловить запах еды, голод вгрызся ей под рёбра. Ей хотелось всё разом торопливо затолкать себе в рот и с упоением жевать, с трудом смыкая челюсти. Однако Уэнсдей заставила себя отщипывать по маленькому кусочку, жевать вдумчиво и неторопливо, растягивать момент принятия пищи. Она всё ещё прекрасно помнила своё голодное детство. Помнила, как вмиг проглоченная еда тяжёлым комом проваливалась в желудок и перекатывалась там неподъёмным ледяным камнем, не принося ни удовольствия, ни насыщения. Живя впроголодь, очень важно научиться правильно есть. Уэнсдей научилась. Раздался шорох. Она вскинула глаза. Художник уже давно расправился со своей частью провианта и теперь, привалившись к дереву, неторопливо водил углём по пергаменту. То и дело он вскидывал блестящие в свете огня глаза на сидящую напротив девушку, задумчиво разглядывал её несколько секунд, затем вновь опускал глаза на бумагу. Уэнсдей надеялась, что он увлечётся своим… чем бы он там ни занимался и не будет донимать её пустыми разговорами. К счастью, так и оказалось. — Я пишу твой портрет, — прервавшись лишь на мгновение, коротко сказал он и вновь зашуршал угольком. Уэнсдей равнодушно отвела взгляд. Глупости какие. Как будто ей интересно. Между ними вновь на долгое время воцарилось молчание. Каждый был занят своим делом. Один вдохновенно царапал угольком по пергаменту, вторая предавалась тяжким думам, не найдя занятия интереснее. Уэнсдей всё надеялась, что в какой-то момент художника начнёт клонить в сон и он задремлет, разморённый убаюкивающим стрёкотом сверчков и жаром костра. Но художник был возмутительно бодр. Он увлечённо шуршал своим угольком и явно намеривался не смыкать глаз до самого утра. Знал, поди, что подлая спутница не упустит момента подкрасться к нему спящему. Действительно, кто бы мог мирно уснуть, зная, что у него под боком притаилась гадюка в ожидании броска? И всё равно позволил идти за собой. Странный. Наконец, Уэнсдей надоело ждать. Раз художник не хочет мирно уснуть сам, она ему поможет. Она поднялась на ноги, отряхивая подол платья от налипших листьев и веточек. Успевшие затечь конечности протестующе заныли. — Ты куда? — отвлёкшись от своего занятия, настороженно спросил юноша. Словно боялся, что она убежит. Смешно. Она же сама за ним и увязалась. — Мне нужно справить нужду, — бесстыдно ответила она. — Если тебе так уж важны подробности. Пусть знает. Так будет меньше вероятность, что он прокрадётся за ней следом, чтобы проследить. Если только он не был каким-нибудь похабником. Но вроде не похож. Художник неловко поёрзал, явно не ожидая подобной прямолинейности от девушки. Если в мужском обществе грязные шутки приветствовались и поощрялись, а туалетные похождения обсуждались наравне с выпивкой и женскими прелестями, то дамы обычно стыдливо избегали этой темы и предпочитали либо вовсе её не поднимать, либо прикрыться расплывчатой фразой «Мне нужно прихорошиться». Его знакомая, очевидно, не была одарена природной скромностью. — Ты уверена, что хочешь пойти одна? — уточнил художник. — Там, знаешь, волки. Большие, голодные. Советую тебе в этот раз кричать «Спасай!» до того, как окажешься на дереве. Уэнсдей нахмурилась. Лицо юноши было честно-обеспокоенным, но было смутное подозрение, что художник специально припоминал недавний позорный случай, когда волк заставил её целую вечность куковать на ветке. — Предлагаешь пойти со мной? — Уэнсдей выразительно вскинула чёрную бровь. — Хитро придумал. По тебе и не скажешь, что ты любитель подглядывать, на вид так благонравен, — в её тоне проскочило что-то, отдалённо похожее на насмешку. Юноша тут же стушевался, поняв, что его только что, кажется, обвинили в развратности. Он поспешил оборвать неловкую тему: — Кричи, если что. Ну, хотя бы не стал настаивать на своей компании. Уэнсдей бы не удивилась, если бы этот блаженный человеколюбец, желая угодить, предложил прогуляться с ней до кустиков. — Обязательно. Будет очень удачно, если волки сожрут тебя первым, — холодно сказала Уэнсдей, не оценив его заботы. Юноша лишь коротко усмехнулся, но ничего не ответил. Лишь проводил задумчивым взглядом её тонкую фигурку, мгновенно растворившуюся в густой тьме, и вновь опустил глаза на рисунок. Оставшись, наконец, одна, Уэнсдей вздохнула полной грудью. Ночь ласкала её лицо тенями, холодила натруженные лодыжки влажной травой. Ветер до мурашек остужал кожу, успевшую немного отогреться в тепле костра. Уэнсдей невольно передёрнула плечами от холода и замерла, наслаждаясь кратким мигом одиночества. Чужая компания изрядно утомляла её. И неприятнее всего то, что она сама на это подписалась, увязавшись следом за художником. К счастью, терпеть его осталась недолго. Уэнсдей вгляделась под ноги. Она не зевала, пока несколько часов плелась по лесу, и смотрела по сторонам, а потому успела заметить кое-что интересное. Например, что этот лес полнился волчьей ягодой и сон-травой. А недалеко от костра она приметила овраг, поросший вороньим глазом. Уэнсдей на какое-то время серьёзно задумалась, стоит ли ей просто усыпить художника или сразу отравить, чтоб он больше не переходил ей дорогу. Однако заставить кого-то против воли прожевать и проглотить ядовитые ягоды — дело непростое. К тому же Уэнсдей почему-то была уверена, что юноша, к сожалению, недостаточно глуп для того, чтобы принять нечто неопознанное из её рук. Ещё хуже, если ягоды ему всё-таки знакомы. Тогда он сразу поймёт, что задумала Уэнсдей, и едва ли останется столь же дружелюбен. Вероятно, оскорблённый в лучших чувствах, он попробует убить её в ответ. Проверять не хотелось. Вступать в открытый бой с физически превосходящим противником было всё ещё довольно недальновидно. Уэнсдей прищурилась. Темно, хоть глаз выколи. Луна, спеша ей на помощь, выглянула из-за рваных туч, продралась через переплетение ветвей и залила пространство тусклым светом. И Уэнсдей увидела их — крупные лиловые колокольчики. Крепко спящие, они плотно сомкнули свои лепестки и мерно покачивались. Стебель и цветоножка призывно серебрились тонкими волосками, словно подначивая протянуть руки и сорвать их. Сон-трава. Растение, не раз перемолотое в порошок в ступке Уэнсдей. Основной ингредиент средства от бессонницы — из всех снадобий оно раскупалось лучше всего. Уэнсдей до мельчайших деталей знала, как выглядит цветок, как он воздействует на организм и насколько более эффективны сухоцветы против свежесорванных бутонов. Но выбирать не приходилось. Пусть художник проспит не всю ночь, но пара часов в запасе у неё есть. Когда она вернулась обратно к костру, юноша уже закончил водить угольком по пергаменту и теперь придирчиво осматривал своё творение, словно готовился его вручить какому-то высокопоставленному лицу. Заслышав шорохи в кустах, художник напрягся, но тут же успокоился при виде привычно-недовольного знакомого лица. — Ты долго. Я уже собрался было идти тебя спасать, — сказал он. — Искала уединённый уголок, — Уэнсдей вошла в свет костра, ненавязчиво отводя левую руку за спину. Стебли, сжатые в кулаке, истекали соком. Дело было за малым — незаметно подкинуть цветы в огонь. Казалось бы, проще простого. Но художник не отводил от неё взгляда ни на секунду, и это несколько осложняло процесс. — Подальше от чужих глаз. — Я бы не стал за тобой подглядывать! — оскорбился художник. — Примерно так говорят люди, которых только что поймали за подглядыванием, — заявила Уэнсдей, с мрачным удовольствием отмечая, как расцветает негодование на лице художника. Было почти забавно его дразнить. Впрочем, надолго его не хватило. Уже спустя минуту он, вновь пребывая в отвратительно благодушном настроении, протянул Уэнсдей свой пергамент со словами: — Хочешь посмотреть на свой портрет? Уэнсдей не хотела, но взгляд всё равно зацепился за угольные штрихи. На картине не было лица. Там вообще не было человека или кого-то отдалённо на него похожего. На желтоватом пергаменте расправила лепестки дикая чёрная роза. Она вся была усыпана колючками, такими преувеличенно длинными, что это было почти смешно. Такую розу невозможно было взять в руки — она бы исколола ладони до мяса. Но причём здесь Уэнсдей? — Что это? — не удержалась она от вопроса и взяла пергамент в свободную руку. Вблизи роза казалась ещё более устрашающей. — Это ты, — просто ответил художник. Это определённо не она. — Ни капли не похоже, — поспешила разочаровать его Уэнсдей. — А я думаю, один в один, — он улыбнулся. — Ты такая же колючая. К тебе не подступиться. И красивая… — добавил он намного тише, но его всё равно услышали. Уэнсдей вскинула бровь, но юноша поспешил продолжить, явно жалея о своей откровенности. — Я мог бы нарисовать лицо, но это было бы так просто и скучно. Надо смотреть глубже — не на внешность, а на суть. Когда ты заглядываешь внутрь и вытаскиваешь это на свет, картина начинает играть совсем по-другому. Уэнсдей скептически скривилась. Это звучало нелепо. И очень надуманно, как будто он только что это придумал. Не дождавшись иной реакции, кроме скривившегося лица, юноша заметно стушевался. — В общем, неважно. Я и не ждал, что тебе понравится. Уэнсдей промолчала. Она не обещала восхищаться его мазнёй. — Неважно, — угрюмо повторил художник. — В любом случае, забирай себе. Я нарисовал его для тебя, делай с ним что хочешь. Можешь оставить его на память, можешь… Юноша не успел договорить. Смяв бумагу, Уэнсдей безжалостно кинула рисунок в огонь. Цветы, ловко завёрнутые в пергамент, мгновенно вспыхнули вместе с тонкой бумагой. Художник с сожалением и тщательно маскируемой обидой следил за тем, как пламя сжирает тонкий лист. — …сжечь… Конечно, ты его сожгла. Вау. Могла бы просто сказать, что не понравилось, — сухо заметил юноша. Он опустил глаза на новый пергамент и снова принялся что-то рисовать, но уже не так вдохновлённо. Тонкий запах сон-травы пощекотал ноздри Уэнсдей. Она тут же сунула в рот листочек мяты, заранее припрятанный в складках платья, и принялась его жевать. По рту растёкся травянистый, чуть горьковатый вкус, свежий, бодрящий и прекрасно перекрывающий действие сон-травы. Спустя пару минут художник уже начал клевать носом. Глаза его слипались. Густой ароматный дым обвил фигуру юноши со всех сторон, словно уютно укутывая в своих объятьях, убаюкивая. Юноша яростно моргал и мотал головой, чтобы избавиться от сонливости, но та одолевала его с возрастающей силой. Уголок губы Уэнсдей слегка дёрнулся вверх. Она была собой довольна. Не зря упорно несколько лет денно и нощно изучала свойства растений, урывками доставая информацию из разных источников или рискованно проверяя на собственном опыте. Теперь она обладает достаточно обширными знаниями, чтобы при помощи лишь пары цветочков обставить всяких простаков. Наконец, глаза юноши окончательно сомкнулись. Уголёк чиркнул по пергаменту кривой линией и выпал из ослабевших пальцев. Художник накренился в сторону, побалансировал несколько мгновений, а затем окончательно завалился на бок, примяв под собой траву. Выждав немного для верности, Уэнсдей подкралась к уснувшему спутнику. За упавшими на лицо волосами не было видно глаз, но мерное дыхание подсказывало, что юноша спит. Возможно, не слишком сладко, но достаточно крепко, чтобы не потревожить её своей назойливостью ближайшую пару часов. Наконец-то. Выплюнув уже порядком измочаленную мяту, Уэнсдей потянулась к сумке. В свете костра сложно было различить, что кроется внутри, поэтому она бесцеремонно сунула внутрь руку. Ничего интересного: вот перья, пергамент, под пальцами раскрошился кусок уголька. И тут её ладонь пронзила вспышка боли. Уэнсдей зашипела, но вместо того, чтобы отдёрнуть руку, она схватилась за источник боли и потянула наружу. Боль вновь резанула по плоти. На траву упал перепачканный кровью кинжал. Её кинжал. Уэнсдей почувствовала лёгкий, едва уловимый прилив радости. Так художник всё-таки нашёл его среди пепла. Неплохо. Он ей ещё пригодится. Не художник, конечно. Кинжал. Жаркая пульсация крови заставила её перевести взгляд на руку. Перечеркнув ладонь наискось, на коже, словно дьявольский цветок, расцветал длинный алый порез. Кровь проследовала по линии жизни, наполнила чашу ладони и заструилась сквозь пальцы. Уэнсдей сжала руку в кулак, чувствуя, как горячие капли срываются вниз. Ладонь терзала жгучая боль — порез оказался достаточно глубоким, чтобы причинять дискомфорт. Вот растяпа — ранила себя своим же оружием. Но у неё не было времени себя жалеть. Наплевав на то, что она может перепачкать сумку своей кровью, Уэнсдей перевернула её, высыпая на землю всё содержимое. Это было не слишком удобно, учитывая, что сумка всё ещё была перекинута через плечо художника. Однако предметы с тихим шуршанием послушно посыпались наружу. Перья, угольки, пергаменты, пергаменты, краюшка хлеба, не слишком увесистый кошель. И больше ничего. Уэнсдей на всякий случай потрясла сумку ещё раз, но та была пуста. Как такое может быть? Что он взял? Когда успел перепрятать? Уэнсдей зарылась в разрисованные пергаменты, надеясь найти хоть что-то полезное. И тут же удивлённо замерла. На многих рисунках она узнала себя. Себя у края заброшенной могилы, себя в окружении сестёр, себя на торговой площади, себя за плетением венка, себя за приготовлением снадобий, себя совсем крохой за тяжёлой работой, себя один на один со старухой Марселье, себя с первым магическим выбросом, себя в окружении разгневанных деревенских, себя, себя, себя. На всех этих рисунках была она. Нынешняя и совсем маленькая, в одиночестве и в окружении знакомых ей людей. Некоторые изображённые ситуации были ей незнакомы, на некоторых она выглядела так жутко, что почти не узнавала себя. Рисунки сильно разнились по качеству. Одни были неуверенными и кривоватыми, словно рисовавший это не до конца понимал, как правильно вести линии и где оставить штрих. Словно рисовал ребёнок. Другие были чуть лучше, но всё ещё далеки от совершенства. Третьи были чёткими и довольно точными, почти живыми. Словно кто-то рисовал эти рисунки в течение жизни, параллельно шлифуя своё мастерство. Уэнсдей с бешеными глазами рассматривала пропитанные её кровью рисунки. Что это значит? Что всё это значит?! Откуда он знает? Сколько знает? Он следил за ней? Столько лет? Что ещё ему известно? Зачем он крутится рядом? Она оглянулась на спящего художника. Тот словно чувствовал, что что-то не так, нервно дёргался, пытаясь вырваться из лап неспокойного сна. Может, убить его сейчас? Легко, без нажима провести кинжалом по горлу, чтобы мутный тип захлебнулся в крови, и дело с концом. Но тогда она не узнает, как родились на свет эти рисунки. А ей очень любопытно узнать. Может, растолкать его и допросить? Очередной пергамент, попавший ей в руки, оказался не рисунком. Уэнсдей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в нём пергамент старухи Морселье. Её словно прошибло разрядом молнии. Ну конечно! Вот оно! Вот то, что он взял. За время своих злоключений она даже ни разу не вспомнила о нём, слишком была поглощена спасением сестёр, а потом упивалась жалостью к себе. Наверняка сейчас старуха Морселье на чём свет стоит костерит её из Бездны. За то, что напрочь забыла о её «великом» даре, за то, что прямо сейчас стоит и заливает её драгоценный пергамент кровью. «Ведьмина кровь!» — раздался вдруг счастливый голодный шёпот где-то в глубине её ушей. И можно было поклясться, этот потусторонний шелестящий голос не мог принадлежать человеку. Внутри Уэнсдей всё похолодело. Кровь, растёкшаяся по желтоватой бумаге, впиталась мгновенно с мерзким хлюпающим звуком, словно кто-то втянул её изнутри беззубым ртом. А в следующую секунду пергамент изогнулся в руках, как что-то живое, и плотно присосался к рассечённой ладони изголодавшейся пиявкой. Он так жадно пил, что она почти слышала звуки глотания. Уэнсдей с ужасом попыталась его отодрать, но ветхие уголки крепко оплели побледневшие пальцы, не позволяя ей этого сделать. Ладонь охватила непрекращающаяся боль. Плоть горела и пульсировала, кровь мощным потоком покидала тело Уэнсдей, насыщая кровососа. Глоток за глотком рука Уэнсдей немела, пальцы теряли чувствительность, а кожа приобретала нездоровую бесцветность. Её сейчас выпьют досуха! Она в отчаянии затрясла рукой, снова пытаясь сорвать с себя кровопийцу, но тот врос в её плоть второй кожей. И пил, пил, пил. Когда Уэнсдей почти решилась сунуть руку в огонь, наплевав на адскую боль и ожоги, пергамент отпустил её. Уэнсдей поспешила отбросить его, как ядовитого паука. Она прижала руку к груди и лихорадочно осмотрела онемевшую ладонь. Бледная, бескровная — ни единой капли не вытекало из начисто осушенного пореза. Свиток спланировал на траву и сыто развернулся, словно потягиваясь. Ей даже показалось, что она услышала довольное причмокивание. На бумаге проступили буквы — тонкие, красные, уродливые, будто шрамы на человеческой коже. Уэнсдей не успела прочитать написанное. В следующую секунду по пергаменту пробежала дрожь, и он свернулся, сжался, съёжился. Он корчился, словно что-то мяло его изнутри, рвалось наружу. Это было похоже на судороги. Затем раздался отвратительный звук ломающейся кости, и пергамент начал чудовищное перерождение. Свиток уплотнился, раздулся, словно пиявка, набухшая от крови. Из его чрева извивающимися щупальцами, словно у спрута, поползли страницы. Они появлялись с мерзким влажным хлюпаньем, словно это нечто отращивало куски мяса. С каждым новым слоем слышалось чавканье и влажное трение. К горлу Уэнсдей подкатила тошнота. Она сглотнула, чувствуя кислый привкус на языке. Прямо сейчас на её глазах происходило нечто занятное, но в то же время поистине отвратительное. А свиток всё продолжал деформироваться. По страницам побежала сетка кровянистых жил. Жилы ползли, извиваясь как змеи, жадно тянулись друг к другу, срастались, переплетались, пока не нарастили корешок. Следом по влажным страницам поползла кожа. Невооружённым взглядом видно — человеческая. Нечто пыталось натянуть её на себя, медленно, с усилиями, пока, наконец, у него не получилось. Оно облачило себя во что-то, отдалённо похоже на обложку. Затем на неё будто капнули чернилами — тёмные пятна ширились, расползались, как клякса по мокрой бумаге, пока целиком не окрасили кожу в чёрный цвет. Секунда бездействия, и на обложке появилось лицо — пустые глазницы, провал носа, кривой излом рта. Лицо глубоко втянуло воздух и пронзительно закричало. Словно новорождённый младенец, первым криком оповещающий мир о своём появлении на свет. Вот только это существо не было похоже на младенца. Это был паразит, насосавшийся крови. Порождение тьмы. Дьявольская книга проклятой Морселье. Магический выброс от крика был такой силы, что Уэнсдей сбило с ног. Она чудом не угодила в костёр, приземлившись чуть в стороне на мягкую траву. Раздался шорох, и, когда Уэнсдей вскинула взгляд из-под растрепавшейся чёлки, она увидела, как колдовской гримуар ползёт к ней, перебирая страницами по земле. Словно огромный несуразный паук. Уэнсдей попыталась отползти, совершенно не желая, чтобы мерзкая тварь её касалась. Словно почувствовав, что готовится бегство, гримуар рванул вперёд, словно живой, и буквально прыгнул Уэнсдей на колени. Та, подавившись вдохом, попыталась сбросить его, но не смогла. Книга обожгла ей руки, как раскалённая кочерга. Уэнсдей ахнула от боли. Гримуар захохотал. — Кровь зовёт! — возвестил он. Вены на руках Уэнсдей вздулись, кровь в них забурлила сильнее, словно соглашаясь с произнесёнными словами. Уэнсдей втянула воздух сквозь зубы и задержала дыхание, пытаясь успокоить бурлящий поток. — Смотри, — между тем могильным шёпотом велел гримуар, с шелестом открываясь на первой странице. Голос его был тихий и сухой, как шелест бумаги, он звучал где-то внутри её головы. Уэнсдей поспешно отвернулась, но прежде успела краем глаза заметить, что буквы на страницах были написаны кровью. Её кровью. Она попыталась встать, сбрасывая книгу с колен, но её словно придавило к земле неподъёмным грузом. — Смотри! — уже более требовательно повторил гримуар. Уэнсдей зажмурилась. Она не собиралась подчиняться этой твари. — Смотри!!! — взревела книга. — Не буду!.. — отрывисто бросила Уэнсдей, не уверенная, что разговаривать с монстром вообще хорошая идея. От книги веяло чем-то недобрым. Смертью. Разложением. — Пожалеешь, — угрожающе прошипел гримуар. И всё стихло. Однако тяжесть с колен никуда не исчезла. Спустя, казалось, целую вечность, Уэнсдей, наконец, рискнула приоткрыть глаза. Коварная книга только этого и ждала: караулила на коленях, словно паук, притаившийся в углу паутины, на манер пасти распахнув разворот, выпачканный кровью. Взгляд сам прилип к этому развороту, как к паутине. И тут же её затянуло в кровавый водоворот. Кричащие искажённые лица, обрывки чего-то живого, разорванного, изувеченного, месиво из кожи, плоти и кишок, вывернутые суставы, осколки костей и бесконечное кровавое марево. А вверху, внутри, вокруг, везде — что-то голодное, что-то злое и ненасытное, что-то опасное и вечное. Вот что она увидела на страницах книги. Хаос, мерзость, агонию и кровь. Лишь на короткий миг, но этого было достаточно, чтобы потерять рассудок. Это был взгляд в Бездну, искромсавший разум. Или Бездна смотрела в неё? А затем пространство прожевало её и выплюнуло. Она повалилась на траву у костра, объятая первобытным ужасом. Её трясло в судорогах, тяжёлый воздух застревал в горле, из глаз текли слёзы. То, что она только что узрела, не должен был видеть ни один смертный. Это было что-то за гранью, кромешный кошмар, ожидающий узников Бездны. Её перестало трясти лишь спустя добрых пять минут. Ещё некоторое время она безвольно пролежала без движения, пытаясь прийти в себя. Наконец, Уэнсдей нерешительно приподнялась на непослушных руках, стирая с глаз влагу. На пальцах осталось что-то чёрное. Она удивлённо моргнула, разглядывая тёмную жижу, и снова потёрла глаза. Черноты стало больше. То, что она ошибочно приняла за слёзы, было больше похоже на густую смолу. Уэнсдей нахмурилась и с силой вытерла руки о платье, оставляя чёрные разводы, почти незаметные на тёмной ткани. Ничего, это всё мелочи, ничего страшного. Ей больше было бы тошно от того, если бы она действительно разрыдалась. А смола — это всё вина мерзкой книги, чего здесь непонятного. Она просто пытается её запугать. Костёр внезапно выпустил в тёмное небо сноп искр и потух. Уэнсдей едва не дёрнулась, отрывая глаза от всё ещё измазанных в чёрном пальцах. Вокруг сгустились тени, обступая её со всех сторон. Тёмные и плотные, окружившие её на манер волчьей стаи. Она вскочила на ноги, отступая к костру. Но тот больше не давал света и уже не мог разогнать враждебные тени. Тени удлинялись, деформировались, извивались, пока, наконец, не приняли образ человеческих фигур. Уэнсдей узнала их сразу, даже в таком непривычном и страшном виде. Это были её сёстры. Искажённые, озлобленные, с пустыми глазами, в которых клубилась тьма. Они были одновременно так пугающе похожи и не похожи на себя, словно отражения в треснувшем зеркале. Боль и вина прошили её насквозь, стоило ей разглядеть мертвенные, столь родные и одновременно чужие лица. Сёстры надвигались на неё, протягивали к ней обугленные руки, пытались схватить искривлёнными пальцами за волосы, одежду. Уэнсдей лишь чудом удавалось уворачиваться от этих мёртвых рук. Предчувствие шептало ей, что допустить прикосновения ни в коем случае нельзя. — Кровь зовёт! — зловеще шелестели тени, всё сужая круг. — Кровь зовёт! Смотри! Смотри! Смотри! Ты должна смотреть! Эти слова были ей знакомы. Гримуар говорил их устами. Уэнсдей попятилась, упрямо сжимая зубы. Она сама будет распоряжаться своей кровью! Вдруг её нога обо что-то запнулась. Уэнсдей опрокинулась на спину, раздосадованная и растерянная от внезапного падения. Тени расхохотались, потешаясь над ней. Взгляд Уэнсдей метнулся к ним и на секунду зацепился за предмет, который помешал её спасению. Сумка. Раскрытая и разворошённая. Она отрешённо смотрела на неё несколько долгих мгновений. А потом до Уэнсдей дошло. Художник пропал. Место, где он спал ещё совсем недавно, разморённый сон-травой, опустело. Сверху на неё что-то капнуло. Что-то липкое и тёплое. А затем ещё и ещё. В нос прокрался запах железа. Тени замерли, словно позволяя ей разобраться, что происходит. Она поднесла ладонь к лицу и стёрла со щеки липкие капли. Поднесла к глазам, разглядывая. Кровь. Конечно, так может пахнуть только кровь. Очередная капля разбилась о её лоб. — Смотри! — прошипели тени, колыхаясь в воздухе. Их пальцы разом, как по команде, указали куда-то вверх. Уэнсдей вскинула голову и ошеломлённо застыла, широко раскрыв глаза. Прямо над ней на толстом суку висел человек. Его посиневшее от удушья горло плотно обхватывала пеньковая петля. Длинные каштановые волосы, тусклые и слипшиеся, свисали на бледное лицо, застывшее, как восковая маска. Безжизненная фигура, потерявшая всякие краски, обречённо застыла в вечности. Только ветер тревожил полы синего суконного плаща. — Смотри! — не оставляли её в покое тени. — Смотри! Ещё одна кровавая капля, сорвавшаяся с длинных пальцев, попала ей прямо в глаз — у трупа были пропороты вены. Она даже не дёрнулась, даже не сморгнула кровь с глаза. Просто продолжала смотреть. Шумный и жизнерадостный художник был непривычно тих и молчалив. И почему-то она была совсем не рада видеть его таким. К горлу подкатила горечь. Ей было плевать на этого человеколюбца, который оказался на её жизненном пути совершенно случайно. Но почему-то она чувствовала утрату. Не такое горе, которое свалилось на неё после гибели сестёр, но ей определённо было жаль этого надоедливого паренька. Наконец, теням надоело ждать. Они бесшумно скользнули прямо к Уэнсдей, облепили её со всех сторон. Она почувствовала, как ледяные пальцы скользят по её ногам, как кровь внутри застывает ледяными иглами, как кожа, до которой докоснулись мёртвые руки, начинает тлеть и разлагаться, слезать с костей. Боль была невыносимой. Уэнсдей закричала. — Ты виновата! Ты нас убила! Ты должна отомстить! Отомстить! Отомстить! — причитали они, продолжая уничтожать её тело. — Прекратите! — то ли велела, то ли взмолилась Уэнсдей, чувствуя, что ещё немного, и она умрёт от боли и вины. — Отомсти! Отомсти! Отомсти! Сама не зная как, она нашла в себе силы подняться и побежать на истлевших ногах, прорвавшись сквозь цепь из теней. Всё тело обдало нечеловеческой болью, но она продолжила бежать, не разбирая дороги, не зная куда, просто как можно дальше отсюда. Лес ей не помогал. Скрадывал тропинки, сгущал тени, хлестал ветвями по лицу, хватал за одежду, ставил подножки. Словно ополчился против Уэнсдей вместе со всем остальным миром. Вдруг земля под ногами Уэнсдей вздрогнула и вздыбилась. Из-под земли вырвались… Сначала ей показалось, что это огромные черви. Но нет. Это были корни. Живые, извивающиеся, хищные. Они рванули вперёд и мгновенно схватили Уэнсдей — оплелись вокруг пылающих болью ног, обернулись вокруг пояса, опутали запястья — и потащили за собой, в глубь земли, увлекая её всё дальше и дальше в рыхлую почву. Она дёргалась, брыкалась, пыталась вырваться из смертельного захвата, чувствуя, как ноги уже по бёдра увязли в земле. Уэнсдей охватила паника — её сейчас похоронят заживо! Она не может умереть сейчас! Слишком многое ещё не сделано! Она ещё не успела отомстить! Сёстры не простят ей, если она умрёт сейчас! Уэнсдей замолотила по земле руками, словно утопающий по воде. Но рыхлая почва проходила сквозь пальцы, не позволяя удержать себя на поверхности. Уэнсдей успела сделать лишь один торопливый вдох, прежде чем её голова скрылась под толщей земли. Всё вокруг поглотил кромешный мрак. Земля забилась в рот, в нос, в уши, залепила глаза. Корни, алчные, пульсирующие, разрывали её на части, ломали рёбра, вырывали сухожилия, куда-то тянули, швыряли, тащили в самую глубь, в недра пылающей Бездны. Она не могла дышать, она умирала, но всё равно рвалась прочь, боролась из последних сил. Но корни не отпускали её, сжимали, выматывали, выжимали из неё все соки. Ей было больно. Больно-больно-больно-больно… Когда сил сражаться уже не осталось, угасающее сознание чётко расслышало тихий самодовольный шёпот, легко пробивающийся сквозь гул земли: — Попроси у меня помощи. Попроси знаний. И она была готова просить. Не просто просить, умолять, хотя и знала, насколько будет опасно то, что может предложить гримуар. Но губы уже не слушались. Мысли не слушались. Она была даже не уверена, что всё ещё жива. Но вдруг на грани расщепления сознания Уэнсдей даже не увидела, а почувствовала, как рыхлая почва раздвигается и к ней протягивают руку. Эта рука была чем-то сродни чуду, была якорем и светом в царящей вокруг тьме. — Гуди! — крикнул незнакомый мужской голос. Или знакомый. Или голоса не было вовсе? — Гуди! Кто такая Гуди? Она не знает. Единственное, что она знает, эта рука — её спасение. И, сделав над собой нечеловеческое усилие, Уэнсдей протянула руку в ответ. Внезапно корни ослабли, тьма вокруг расступилась, и она смогла сделать свой первый судорожный, маленький и ещё не полноценный вдох. — Это будет твоим первым уроком, — назидательно прошипел гримуар. И всё кончилось. Мир снова обрёл краски. Уэнсдей обнаружила себя на земле, хрипящей и бьющейся в судорогах. Эти судороги были куда сильнее и страшнее, чем те, что она испытала прежде. Её трясло так, что лопатки стукались о землю, вдохи застревали в груди, тело абсолютно не слушалось. Из обеих ноздрей к подбородку текли ручейки крови, и дальше, к шее, под ворот платья. Утреннее солнце больно выжигало сетчатку глаз, но Уэнсдей упрямо распахнула их, не желая больше ни секунды пребывать во мраке. Ей не сразу удалось разглядеть хоть что-то. Наконец, зрение, пусть и оставалось ещё довольно смазанным, приобрело хоть какую-то чёткость. Над ней сидел художник. Живой и здоровый. Но он был мёртв! Мёртв! Она ведь видела его труп. Так же ясно и чётко, как видит сейчас его лицо. Определённо, быть живым ему шло куда больше. Наверное, она бы даже испытала эхо облегчения, если бы ей не было так плохо. На лице юноши были написаны отчаяние, страх и мучительная беспомощность. Он держал её голову на своих коленях и сжимал её ледяную руку большой тёплой ладонью, словно надеясь показать, что он рядом. Она цеплялась за него в ответ. Крепко. Намертво. Даже если она хотела бы разжать пальцы, у неё бы не получилось. Юноша что-то успокаивающе бормотал, но было абсолютно ясно — он растерян и не знает, что ему делать. — Мххххррр… — Уэнсдей сама не знала, что она хотела сказать. Вместо слов из её горла вырвался неразборчивый хрип. Трахея будто слиплась. Услышав звук, художник опустил глаза, и их взгляды встретились. Увидев, что она пришла в себя, встревоженный художник едва не засветился. — Ты очнулась!.. — на его лице проступило явное облегчение. Хотя после всего, что Уэнсдей натворила, он не должен был быть так рад её видеть. — Ахххрррр… — снова попыталась прокряхтеть что-то Уэнсдей. — Хрмррх… Художник растерянно посмотрел на неё. — Я не понимаю. Уэнсдей устало прикрыла глаза, хотя отчаянно этого не хотела. Но тело слушалось её плохо. Она постаралась расслабиться, собираясь переждать это состояние. Припадок постепенно сходил на нет, но её всё ещё ощутимо потряхивало. Она пролежала безвольным кулем тряпья ещё какое-то время, пытаясь прийти в себя и вернуть контроль над телом. После пережитого кошмара ей хотелось просто побыть в состоянии покоя, чтобы её никто не трогал и не пытался убить каждую секунду. Из транса её вывели успокаивающие прикосновения к вспотевшему лбу. Она медленно открыла мутные глаза. Юноша всё ещё удерживал её голову на коленях и бережно убирал со лба налипшие пряди волос. Уэнсдей слабо отпихнула его, кинув в его сторону недоверчивый взгляд. Она всё ещё не была уверена, что видит перед собой живого человека, а не иллюзию или мертвеца. Уэнсдей попыталась подняться. Получилось не сразу. Она чувствовала себя тяжёлой, неповоротливой и абсолютно бессильной. Художник послушно отступил, наблюдая за её потугами с явным желанием помочь, но словно не решался вмешиваться. — Что произошло? Тебя трясло так долго, и у тебя изо рта шла пена, и я подумал, что ты… Я же даже не лекарь, откуда мне знать… — сбивчиво затараторил он. — Чем я могу помочь? Уэнсдей бросила на него пустой взгляд. У неё не было сил отвечать. С носа сорвалась капля крови. Уэнсдей бездумно вытерла её. И вдруг, вспомнив о чём-то, принялась хаотично осматривать себя. Задрала подол, не смущаясь присутствия юноши. Ноги целы. Никаких следов разложения или гниения — чистая светлая кожа, целая и абсолютно точно прикрывающая собой кости. Она провела ладонью по глазам. Никакой чёрной жижи, всё чисто. Если не считать разводов крови. Она не сдержала облегчённого вздоха. Может ли быть такое, что ей всё это привиделось? Ну конечно, ей привиделось. Но тут вздох вдруг перерос в громкий кашель — поперёк горла встал тугой комок, не давая продохнуть. Уэнсдей прижала ладонь ко рту и практически согнулась пополам, пытаясь откашлять это нечто и вернуть убывающий воздух. Художник шагнул было к ней, чтобы помочь, но Уэнсдей не позволила приблизиться. Она вновь оттолкнула его, продолжая кашлять. Наконец, она отхаркнула то, что ей мешало дышать, и сплюнула на ладонь. На ладони остались лежать влажные комья земли.