Ересь

К утру деревня догорела. Остались лишь обугленные деревянные остовы, безликий пепел да удушливый запах гари. Единственное место, которое осталось нетронутым, — заброшенное кладбище. Сюда огонь не добрался — ему было нечего пожирать, всё вокруг и так было мертво. Кроме Уэнсдей. Ноги по привычке принесли её туда, где она находила успокоение в тишине и одиночестве. Сейчас всё вокруг было пропитано одиночеством, но почему-то это не приносило удовольствия. Уэнсдей улеглась в разрытую могилу, скрестила руки на груди, словно готовый к погребению покойник, и устремила рассеянный взгляд на затянутое дымом небо. Раньше отсюда было видно звёзды. Она пролежала здесь до утра. Бледная, опустошённая, неподвижная Уэнсдей, каменной статуей застывшая на дне земляной ямы — сейчас она как никогда походила на мертвеца и легко могла бы сойти за обитателя здешних мест. Чувствовала она себя так же: пустой и мёртвой. Однако она всё ещё была возмутительно жива. Отвратительно жива. Довольно иронично, что самое безжизненное место в их деревушке осталось единственным оплотом жизни. Мыслей не было. Уэнсдей смотрела невидящим взглядом пред собой, а в голове звенела тишина. Если бы сюда в это самое мгновение заявились охотники во главе с самим Великим Инквизитором, если бы они сгрудились вокруг неё и принялись засыпать бесхозную могилу землёй — даже тогда она бы не встала. Какая разница? Её поглотила пустота. Желания двигаться не было, равно как и желания думать и чувствовать. Это был словно сон без сновидений, словно она покачивалась пустой оболочкой на волнах времени и пространства, и она была бы не против остаться в таком состоянии навечно. Потому что, когда пустоту начинали вытеснять мысли, становилось больно. А испытывать боль Уэнсдей не любила. Только причинять. Наверное, ей не стоило сегодня уходить. Наверное, ей надо было бежать быстрее. Наверное, ей следовало умереть вместе с ними. Наверное, она должна была хотя бы заплакать от горя. Но слёз тоже не было. Она ни разу не плакала с тех пор, как умер её отец много лет назад. Видимо, тогда и иссохли все слёзы. В душе её царило смятение, но лицо оставалось каменным, безразличным. Словно ей плевать. Словно ей неважно. И хотелось бы ей, чтобы это действительно было правдой. Эмоции — это так утомительно. Спина начала затекать. Уэнсдей неохотно стряхнула с себя скованность и сменила положение на сидячее. Руки опустились на колени, пальцы переплелись в замóк. Глаза задумчиво замерли на скрещенных больших пальцах. Она чувствовала себя потерянной. В голове роились вопросы без ответа. Что ей теперь делать? Куда идти? Как вновь привыкнуть к одиночеству? За столь короткое время она успела свыкнуться с тем, что больше не одна. Что вокруг всегда вьётся шумная стайка отвергнутых мирозданием девиц, ступивших с ней на один путь. Даже не на путь — на тёмную извилистую тропинку, кривую и ухабистую. И по этой тропинке сёстры шли с ней плечом к плечу — назойливые, надоедливые, раздражающие и докучливые. Привычные, близкие… свои. Она всегда ворчала на них и гнала от себя, не давая пойти на сближение, твердила, что ей никто не нужен, что от них одни проблемы и головная боль. Но секрет был в том, что эти несносные клуши трогали её холодное сердце весенним теплом. Мрачный взгляд слегка смягчался, острый язык жалил не так больно, глупые вопросы находили свои неохотные ответы. Если бы Уэнсдей хотела, она бы давно ушла от них и отправилась скитаться по миру без всяких лишних довесков. Но в том-то и было дело — она не хотела уходить, не собиралась расставаться со своими новоприобретёнными сёстрами, родными ей не по крови, но по общему несчастью. Как ни прискорбно было признавать, она к ним привязалась. А теперь эти нити привязанностей разом оборвали — резко, жёстко, грубо, оставляя кровоточащие полосы на зачерствевшей душе. Привычный мир рассыпался пеплом. Она снова осталась одна. Как раньше. Но как раньше быть уже не может, Уэнсдей чувствовала это. Сёстры успели слишком сильно врасти в её плоть и душу (если эта душа, конечно, у неё была). Ныне их вырвали оттуда с мясом и кровью, оставив даже не шрам, а уродливую кровоточащую воронку. И наивно делать вид, что этой глубокой дыры не существует, было невозможно. Невыносимее всего было осознавать, что во всём этом виновна она сама. Она подослала сестёр к Майерсу. Она не подумала об их беспечности и неспособности заметить слежку. Она не убедилась, что Майерс всё забыл. Она не предчувствовала беду. Она-она-она-она… Хотя постойте-ка. Она?.. Нет, не она. Уэнсдей вскинула голову, словно гончая, почуявшая добычу. Вот оно! Майерс! Это не её вина, это всё мерзкий старик Майерс, нашептавший на ухо Инквизиции! Если бы не его жадные загребущие руки, его бы не околдовали. Если бы не его длинный язык, их бы никто не нашёл. Если бы не само его нелепое существование, все её сёстры были бы живы. В груди забурлила раскалённая лава. В ушах оглушительно зазвенели колокола. На смену безвольной апатии пришёл обжигающий гнев. Ну конечно же! Она здесь ни при чём! Майерс — вот кто истинный виновник! И он дорого заплатит за свою болтовню, как ему и было обещано. К концу следующего дня он будет гореть в самой глубокой расщелине Бездны. Если бы она только решилась расправиться с ним раньше! Сколько бед можно было бы избежать… Она чувствовала, как внутри неё зарождается что-то опасное, злое, мстительное. Чудовище, желающее перемолоть в своей острозубой пасти всех обидчиков, жаждущее сквозь хруст разгрызенных костей услышать крики и мольбы, венчающиеся предсмертным покаянием. Уэнсдей моргнула. Пустота во взгляде сменилась решимостью и какой-то странной, неуместной радостью то ли от обманчивого осознания собственной непричастности, то ли от предвкушения кровавой расправы. Во всяком случае, теперь она хотя бы знает, куда ей идти.

***

Попасть в город оказалось на удивление несложно. Она пробралась внутрь в тот золотой промежуток времени, когда городские ворота ещё не успели закрыть на ночь, а время смены караула ещё не подошло. Стража была слишком уставшей, чтобы дотошно осматривать каждого входящего, вечерняя темнота скрадывала черты лица Уэнсдей, а потрёпанный и испачканный в грязи плащ из мешковины (брошенный вместе с остальным грязным тряпьём у реки, а потому не попавшийся на пути пламени) надёжно скрывал и фигуру, и ведьмин цвет волос. Город пребывал в сонной полудрёме. По улицам сновали редкие прохожие, длинные тени скользили по стенам зданий, из тупика между домами раздавались возня и стоны, и Уэнсдей не хотела знать, убивают ли там кого-то или занимаются более постыдными вещами. В целом, всё было как обычно. Непохоже, чтобы её кто-то активно искал. Видимо, никто не ожидал, что проклятой ведьме хватит наглости вернуться обратно в город на следующие же сутки. Но Уэнсдей всё равно предпочитала держаться в тени и петлять переулками, избегая основных улиц. Пусть никто не прочёсывал город в поисках сбежавшей ведьмы, но, столкнись она нос к носу со стражниками или другими добропорядочными гражданами, на площади тут же вспыхнет костёр в её честь. Хотя, конечно, в переулках тоже был велик риск нарваться на неприятности, но неприятности другого рода — напороться на нож или лишиться кошелька. Но из двух зол Уэнсдей предпочла меньшее. Впрочем, до дома Майерса ей удалось добраться без проблем и даже почти не заплутав. Каждый в городе знал, где обитает смотритель рыночной площади. Порой у его дверей выстраивались целые очереди из торговцев, желающих урвать уголок посолиднее для своих разномастных товаров. Вечер тем временем сменился на тёмную, глухую ночь. Не успев появиться на небосводе, луна тут же стыдливо спряталась за тучи. Однако на луну Уэнсдей мало обращала внимания. Она топталась на пороге Майерса и сверлила озадаченным взглядом незапертую входную дверь, приоткрывшуюся от одного лёгкого касания. Уэнсдей слабо верилось, что трусоватый и мнительный смотритель настолько беспечен, что может запамятовать и не закрыть на ночь дверь. Он скорее запрёт её на дюжину замков и засовов, каждый из которых будет перепроверять с особой тщательностью. Уэнсдей насторожилась. Какова вероятность, что Майерс догадывался о её возможном приходе и сейчас внутри её поджидают, в нетерпении потирая руки, охотники? Исключать такое было нельзя, но Уэнсдей не позволила себе повернуть назад. Она пришла сюда убить Майерса — и уйдёт только тогда, когда последний вздох покинет его тучную тушу. Уэнсдей осторожно толкнула дверь. Та неторопливо распахнулась с тонким скрипом. Внутри было пусто и сумрачно. Уличный факел тускло освещал небольшой отрезок излишне претенциозной гостиной. Уэнсдей с подозрением огляделась. На засаду было непохоже. Вряд ли бравые охотники будут прятаться за криво пошитым гобеленом. Скорей её бы встретили во всеоружии прямо на пороге. Дверь за спиной захлопнулась от порыва ветра, отрезая её от уличных источников света. Уэнсдей крупно вздрогнула от неожиданности. Стало совсем темно. Ей случалось бывать в доме Майерса, но он никогда не пускал посетителей дальше своего кабинета, не позволяя ни задержаться в гостиной, ни поглазеть на картины. Уэнсдей не помнила, где что расположено, и уж точно не знала, как добраться до спальни, где сейчас, предположительно, находился хозяин дома. Бродить впотьмах и зря терять время было плохой идеей. Однако, стоило мраку застлать Уэнсдей глаза, как тут же из-за сизых туч на подмогу поспешила луна. Свет проник сквозь окна, разгоняя плотную тьму по углам. К счастью, ночь всегда благоволила ведьмам. Укрывала в тенях, указывала путь, сплеталась с магией в их жилах. Уэнсдей ощущала это на себе: как свет колючих звёзд ласкает её кожу, как луна целует её в лоб, как ночь укутывает её холодными объятиями. Наверное, именно поэтому она так ждала захода солнца — чтобы вновь почувствовать себя драгоценным ребёнком в нежных объятиях матери. Но об этом она, конечно, никогда никому не скажет. Видимо, правду говорят суеверные пустомели, будто ведьмы — порождения мрака и пустоты. Может быть, так и есть. Вот только вчера ночь почему-то так и не сподобилась прийти на помощь своим обречённым чадам. Ведомая лунным светом, Уэнсдей зашагала увереннее. Не спеша обследуя просторный дом, она пробежалась пальцами по поверхности лестничных перил и поймала себя на том, что мычит под нос какой-то незатейливый мотивчик. Она на секунду осеклась, а затем начала напевать громче, не размыкая губ, то повышая, то понижая тон. Во тьме дремлющего дома её напев звучал потусторонним и жутким. «М~м~М~м~М~м~М…» Уэнсдей не скрывалась. Она хотела, чтобы Майерс знал о её появлении. Она хотела, чтобы, слыша её неторопливые шаги, он не мог справиться со сбившимся от страха дыханием. Хотела, чтобы, когда её голос вплотную приблизится к двери спальни, старик трясся в приступе ледяного ужаса. К сожалению, её темным желаниям было не суждено сбыться. Остановившись перед дверью хозяйской спальни, она замолчала, наслаждаясь мыслью о том, как возникшая вдруг тишина треплет нервы напряжённому Майерсу. Выждав немного, она толкнула дверь. Медленно, позволяя тонкому скрипу дерева ввинтиться в уши, пугая старика ещё больше этой медлительностью и неопределённостью. Наконец, она шагнула в комнату. И застыла, не до конца веря в увиденное. Нет… Нет! Нет-нет-нет! Она опоздала. Снова. Майерс был мёртв. Он сидел на полу, привалившись спиною к кровати и оперевшись затылком о её бортик. Мутные глаза безразлично созерцали пространство. На горле зияла узкая, но глубокая рана. Кровь заливала шею и грудь, пропитывала ночную сорочку. Руки тоже были испачканы в засохшей крови, словно умирающий старик тщетно пытался сохранить остатки своей никчёмной жизни, зажимая горло ладонями. Уэнсдей смерила труп холодным взглядом и присела на корточки у его безэмоционального лица. Тусклый свет луны отразился в блёклых, пустых глазах. — Эй, старик! — требовательно позвала Уэнсдей. — Не притворяйся. Она занесла руку и без замаха шлёпнула старика по дряблой щеке. Кожа на ощупь оказалась холодной и липкой, словно покрытой засохшим потом. Уэнсдей брезгливо отдёрнула руку, вытирая ладонь о ткань платья. Майерс не моргнул, не шевельнулся, не дрогнул. Никак не отреагировал на неожиданный хлёсткий удар. Уэнсдей недовольно поджала губы. Вот ведь… Мёртв. Действительно мёртв. Невероятно! Как этот боров посмел умереть прежде, чем Уэнсдей пришла по его душу? Как вообще кто-то посмел вскрыть старику шею раньше, чем это сделала она? Это было её право! Её месть! Её долг перед сёстрами! Она должна была стать последним, что он увидит в своей жизни! Лезвие кинжала блеснуло в тусклом свете луны и погрузилось в холодную плоть между плечом и шеей. Труп молчаливо стерпел удар, лишь слегка накренился в сторону. Крови не было. Криков и мольбы о пощаде — тоже. Демолитор всё побери, как раздражает… Уэнсдей вытащила кинжал, коротко замахнулась и вновь вонзила его в тело. И снова! И снова! — Сдохни ещё раз! — сквозь зубы шипела Уэнсдей, тихо и зло. — Поглоти Бездна тебя… — удар, — …и весь твой род! Труп тяжело завалился на бок и продолжил таращиться в никуда равнодушными неживыми глазами, словно у несвежей рыбы на прилавке. Уэнсдей не сдержалась и пнула его ногой, рассерженно кривя губы. Никакого удовольствия этот нелепый спектакль ей не принёс. Она должна была убить его по-настоящему. Должна была жадно впитать появившееся в его глазах узнавание и последующий за ним ужас от осознания, зачем она явилась. Возможность же просто пощекотать кинжалом его бездыханное тело казалась гнусной насмешкой. Только клинок испачкала. Уэнсдей порывисто вытерла лезвие об одеяло, распарывая его насквозь. Затрещала ткань. Столь простой звук на мгновение принёс ей какое-то удивительное удовлетворение. Она занесла кинжал и резко, с силой разрезала одеяло в другом месте, крест на крест. В воздухе заплясал пух. Пушинки лезли в нос и путались в волосах, кружили по комнате, словно подхваченный ветром снег. А Уэнсдей всё кромсала и кромсала ни в чём не повинное одеяло, находя саму себя смешной, но будучи не в силах остановиться. Затем её гнев обрушился на подушку. Та взорвалась перьями. Уэнсдей зло отмахнулась от них, отгоняя от лица. Легче не становилось. Ярость, бурлящая внутри, не находила выхода. Ненависть травила душу. В крови кипела жажда мести. Но кому ей было мстить, если единственное существо, которое могло бы утолить эту жажду, валялось сейчас перед ней, похожее на хряка с перерезанным горлом? Она бы прикончила того, кто опередил её и отобрал право мести. С огромным удовольствием, не сомневаясь ни секунды. Если бы она только узнала, кто этот подлец!.. Уэнсдей выплюнула попавшую в рот пушинку и перевела дыхание, оглядывая творение рук своих. Вся комната была усыпана пухом и перьями, словно первым снегом. Они устилали пол, оседали на жидких волосах смотрителя, липли к потемневшей крови. Спальные принадлежности были изодраны и исполосованы в клочья. Интересно, что подумают стражники, когда утром обнаружат эту картину? Решат, что до смотрителя добрался кто-то из недоброжелателей? Или выдумают нескладную байку о каком-нибудь вервольфе, решившем полакомиться несвежим мясом? Но кто сказал, что тело Майерса вообще найдут? Когда Уэнсдей непринуждённой походкой шла прочь по тёмной улице, за её спиной занимался пламенем дом смотрителя рыночной площади. Он чужими руками сжёг её дом, она собственноручно спалила его халупу. Этого было недостаточно, но голодное мстительное чудовище, засевшее внутри неё, одобрительно прищурило злые глаза. Покинуть город ей удалось только на рассвете, когда зевающие и вялые стражники неторопливо открывали створки городских ворот. Этим беднягам сегодня было не до сна — посреди ночи их разбудил тревожный колокол, вопящий о пожаре. Едва ли не весь гарнизон, кто без рубахи, кто в одном сапоге, кто явно прерванный на третьей кружке медовухи, прибежал тушить дом Майерса. Пламя к тому времени уже ретиво перекинулось на соседние здания, что усложняло задачу многократно. Попытка справиться с огнём заняла не один час, поэтому к утру вся стража была помятая, злая и невыспавшаяся. Обугленный труп Майерса так и не откопали из-под завалов. То ли не нашли, то ли не особо и старались. Уэнсдей влилась в возбуждённо перешёптывающуюся толпу, спешащую на выход. Конечно, у всех на устах был ночной пожар. Этот город настолько скучен, что любое происшествие становилось для горожан настоящим событием, требующим, чтобы его пересказали по десятку раз и изложили в трёх версиях. Кто-то приземлённо предполагал, что неловкий старик уронил на пол свечу и не успел выбраться из огня. Кто-то заговорщически подмигивал собеседнику и уверял, что здесь дело явно нечисто — у Майерса было много должников, и, видимо, кто-то решил столь элегантным образом ничего не возвращать. Кто-то испуганно бормотал, что Майерс перешёл дорогу ведьме и та не простила обиды. Уэнсдей нахмурилась. Пожар, конечно, её рук дело, но хотела бы она знать, кто убил Майерса на самом деле. И сделать она это хотела уж точно не для того, чтобы выразить сердечную благодарность.

***

В жизни Уэнсдей ненавидела множество вещей: толпу, шум, навязчивость, лживые улыбки, сальные взгляды, чужие прикосновения, несдержанные эмоции, наивную доверчивость, слезливые жалобы, стукачей, охотников, Инквизицию. Незваных гостей. Особенно когда эти незваные гости начинали хозяйничать в её доме, ненадолго оставленном без присмотра. Синий суконный плащ ярким пятном выделялся на фоне серого пепелища, выглядел слишком аляповато и чужеродно. Юноша, облачённый в этот плащ, был ей определённо знаком. Длинные волосы, высокий рост, отвратительно добродушное лицо — это точно был тот подозрительный человеколюбец, что спрятал её под этим самым плащом. Он явно собирался покинуть деревню: торопливо шагал к воротам, сосредоточенно глядя под ноги и придерживая рукой ремешок холщовой сумки, перекинутой через плечо. От каждого его быстрого шага в воздух вздымались мелкие хлопья пепла. У Уэнсдей в голове родилось сразу два предположения о том, что этот пройдоха здесь забыл: либо мародёрствовал, либо проследил за самой Уэнсдей и теперь поджидал, чтобы стребовать-таки плату за спасение. В любом случае зря он сюда явился. Заслышав её шаги, сорвавшиеся на бег, юноша поднял голову и успел отшатнуться в самый последний момент, прежде, чем лезвие кинжала просвистело перед его глазами, едва не срезав светло-коричневую прядь волос. Из его горла вырвался едва слышный удивлённый вздох. Он точно не ожидал столь неприветливого приёма. — Эй, подожди, успокойся! — торопливо затараторил юноша, вскидывая руки и демонстрируя ей пустые ладони, словно желая доказать безобидность своих намерений. — Я ничего тебе не сделаю. Я… Но Уэнсдей было плевать, с какими намерениями он пришёл. То, что он пришёл, уже было поводом воткнуть кинжал меж его любопытных глаз. Она его сюда не приглашала, никто его здесь не ждал. Последние непрошеные гости не оставили в их деревушке камня на камне. — Проваливай, если жизнь дорога, — холодно потребовала Уэнсдей. В воздухе вновь просвистела сталь, но паренёк нырнул в сторону, не давая себя задеть. — Ты меня не помнишь? — невпопад спросил он, неотрывно следя за клинком в бледной женской руке. — Помню, — равнодушно бросила Уэнсдей и вновь замахнулась на него кинжалом. Юноша вновь ловко ушёл с траектории удара. Двигался он подозрительно легко и собранно, словно уворачиваться от чужих клинков ему было не впервой. — Я тот художник, который помог тебе бежать из города, — на всякий случай уточнил её «спаситель», видимо, не слишком уверенный в остроте её памяти. — И это я тоже помню, — без энтузиазма подтвердила Уэнсдей. — И что? Юноша выглядел удивлённым и как будто немного обиженным. Словно он отчего-то ждал к себе другого отношения. Может, даже благодарности. Может, даже материальной. Он уклонился от очередного удара и отдалился на пару шагов. — Так-то ты встречаешь тех, кто помог тебе в беде? — возмутился он, зеркально отступая от Уэнсдей на то же количество шагов, на которое она приблизилась к нему. Он не выглядел испуганным, но, очевидно, был бы рад избежать драки. — Так я встречаю тех, кто явился в мой дом без приглашения, — отбрила Уэнсдей. Юноша выгнул бровь и обвёл скептическим взглядом спалённые развалины. Сейчас это место даже при большом желании трудно было назвать домом. — Извини, но ты огненный элементаль или что-то вроде того? — с живым интересом осведомился он. — Кто ещё будет жить на пепелище? Уэнсдей на секунду замешкалась. Огненный… элементаль? Это что ещё такое? Очевидно, какое-то существо, но прежде она не сталкивалась с упоминанием о нём. Равно как и остальные местные, наслушавшиеся жутких баек от проезжих торговцев и путешественников, она знала про вервольфов, фейри, вурдалаков, троллей и ещё нескольких существ, описанных столь нереалистично, что сомневаться не приходилось — рассказчик сам их выдумал, чтобы сорвать больше изумлённых вздохов от разинувшей рты публики. Про элементалей Уэнсдей не слышала никогда. Впрочем, она прекрасно обходилась и без этих знаний. — Кто вообще звал тебя сюда? — угрюмо спросила Уэнсдей, перехватывая рукоять клинка поудобнее. — Пришёл поживиться на руинах? Она всё не оставляла попыток достать юношу кинжалом, хоть тот ловко избегал её выпадов. Однако на этот раз он не увернулся. Сталь кинжала встретилась с мечом. Юноша даже самонадеянно не вынул его из ножен, словно был уверен, что справится, даже не обнажая лезвия. Внезапная смена тактики застала Уэнсдей врасплох. Она не ожидала, что бродячий художник окажется вооружён. Да не только вооружён, но и обучен обращению с мечом — слишком уж выверенным движением он отбил удар. Отдача оказалась достаточно сильной, отчего рука Уэнсдей тут же неприятно заныла. А в следующее мгновение юноша оттолкнул ножнами её руку, не слишком сильно, не так уж грубо, но всё равно вынуждая её отступить на некоторое расстояние. Но она отошла ещё дальше. Понимание, что незваный гость оказался не так уж беззащитен, заставило её благоразумно держаться подальше. Она бы справилась с ним, будь он безоружен. Однако наличие меча в противовес её маленькому кинжалу создавало явный перекос отнюдь не в её пользу. — Художник, говоришь? — склонив голову вбок, недоверчиво прищурилась Уэнсдей, окидывая юношу более внимательным взглядом, а затем приглядываясь и к самому оружию. Меч был красив. Длинный, не слишком широкий, с удобной фигурной рукоятью, кожаными ножнами, прошитыми прочной серебряной нитью, украшенными абстрактным тиснением и перевязанными тонким кожаным ремешком. Лезвия она не видела, но была почему-то уверена, что оно ровное, без зазубрин, и начищено до блеска. Уэнсдей сложно было прикинуть, насколько дорогим мог быть этот меч, но выглядел он, как минимум, достойным какого-нибудь рыцаря, не слишком склонного к излишествам. Обычные художники таким оружием не владеют. Подозрительный тип. — Художник, — с самым честным видом подтвердил юноша. — Показать тебе мои картины? — Мне как раз нечем топить печь, — с незаинтересованным лицом произнесла Уэнсдей. Хотя после набега охотников здесь не осталось ни одной печи. Юноша тихо засмеялся, не сильно-то задетый подобным пренебрежением. Уэнсдей поморщилась, прикладывая пальцы к уху. Больше бестолкового смеха она не любила только смех без причины. Почему бы не попытаться удержать в себе бессмысленные порывы сотрясать воздух дурацкими звуками? — Собираешься бросить в огонь мои творения? Жестокая! Да у тебя нет сердца, — весело сказал юноша. Уэнсдей недовольно поджала губы. С каждой секундой этот юноша нравился ей всё меньше. Подозрительно спокойный, излишне благожелательный и миролюбивый, демонстративно добренький, но при этом явно не блаженный — с таких людей долго надо счищать кожурку, прежде чем на свет проступит гнильца. — У меня и правда нет сердца, — мрачно подтвердила Уэнсдей. И занесла руку, собираясь метнуть в улыбающееся лицо юноши кинжал. Если она не может убить его в честном бою, то сделает это исподтишка. Однако в последний момент сердце, отдавшись громким ударом в ушах, решило напомнить ей, что оно всё же есть. На один ужасно долгий миг её одолели сомнения. Да, он пробрался в её деревню без спроса, что-то здесь вынюхивал, шарил по углам… но настолько ли это ужасный проступок, чтоб быть столь беспощадной? От деревни всё равно ничего и никого не осталось. Только пепел да обгоревшие остовы. К тому же этот несуразный человеколюбец в самом деле помог ей. Хотя никто его об этом не просил. И он не стал нападать на неё сейчас, хотя ничто его не останавливало. Так действительно ли… Действительно ли она готова убить его? Рука Уэнсдей дрогнула. Уже в следующий миг она бранила себя за нехватку решительности, но художник уже был спасён мгновением её слабости. Траектория кинжала сместилась в сторону. Клинок пролетел мимо юноши и, обдав его щёку порывом прохлады, пропал где-то среди рыхлого пепла. Юноша застыл. Беспечная весёлость мигом слетела с его лица. — Я понял, ты не любишь шутить, — пробормотал он и невольно обернулся туда, где предположительно приземлился кинжал. Юноша выглядел немного нервным, но, к сожалению Уэнсдей, настоящего страха на его лице так и не проступило. Он спрятал меч и вновь вскинул руки, демонстрируя ей раскрытые ладони. — Давай не будем горячиться? Уэнсдей посмотрела на него исподлобья. Не увидав в её тяжёлом взгляде готовности к перемирию, юноша продолжил: — Признаю, я виноват. Мне не следовало соваться сюда, и мне жаль, что я напугал тебя. Губы Уэнсдей недовольно дёрнулись. Это кто ещё кого напугал. — Давай сейчас просто спокойно разойдёмся, — предложил он. — Ты останешься в своей… чудесной деревне, я пойду своей дорогой. И я буду очень благодарен, если ты не ударишь меня сзади, когда я повернусь к тебе спиной. Да, это был бы подлый поступок. Вполне в духе Уэнсдей. Но стоило юноше сделать шаг, как Уэнсдей встала у него на пути, показывая, что разговор ещё не закончен. Парень утомлённо вздохнул. Он был выше своей визави на добрую голову и при желании мог сбить её с ног, не прилагая особых усилий. Тем более сейчас, когда она была безоружна и не могла встретить его кинжалом под ребро. И всё же он покорно остановился и выжидающе посмотрел на Уэнсдей. — Так, значит, ты пришёл не за благодарностью? — деловито уточнила она. — Благодарностью? — юноша растерянно моргнул, словно не сразу поняв, о чём она толкует. — А, нет. Конечно, нет. Я же сказал, что мне ничего не надо. — Тогда зачем ты пришёл? — требовательно спросила Уэнсдей, подбираясь к сути их разговора. — Я просто почувствовал запах гари. Решил убедиться, что здесь всё в порядке, — коротко пояснил он. — Ну и как, убедился? — с горькой усмешкой поинтересовалась Уэнсдей. Собеседник замялся с ответом, а Уэнсдей проницательно вгляделась в его лицо. Почему-то в его оправдание она не поверила. — Ты лжёшь, — категорично заявила она. Её внимательный взгляд скользнул по напряжённой руке художника, которой он сжимал ремешок сумки. Как будто переживал, что кто-то может её отнять. — Что ты прячешь в сумке? — наугад спросила Уэнсдей, подозревая, что он вцепился в неё неспроста. Кажется, она задала правильный вопрос. Глаза юноши тревожно забегали. Судя по всему, он не ожидал, что его раскусят так быстро. Рука на мгновение сжала ремешок сильнее, так, что побелели костяшки. Но через секунду расслабилась, и побледневшее лицо приобрело прежнюю невозмутимость. — Не сочтите меня грубияном, мисс, но это не ваше дело, — подчёркнуто вежливо отрезал он. — Ты что-то украл, — убеждённо умозаключила Уэнсдей. Это же очевидный вывод. Иначе почему он такой скрытный? С другой стороны, у них с сёстрами и прежде было нечего взять, а сейчас подавно. Но от этого стало ещё интереснее. Что же он мог такого у них стянуть? На ум ничего не приходило. — Смелое обвинение, — хмыкнул юноша. — Доказать сможешь? — Если ты покажешь мне свою сумку, — нагло сказала Уэнсдей. — И для чего бы мне это делать? — полюбопытствовал подозреваемый. — Чтобы доказать свою невиновность, — лаконично ответила она. — Ты что, судья или кто-то вроде? — раздражённо выдохнул юноша. Уэнсдей, наконец, удалось вывести его из себя. — Слушай, я приношу свои извинения за то, что вломился. Больше я тебя не побеспокою. А теперь дай мне пройти. Несколько томительных секунд Уэнсдей сканировала его нечитаемым взглядом. Затем пожала плечами и отступила в сторону, бросив равнодушное: — Ладно, иди. Юноша с опаской покосился на неё, не до конца веря в такую покладистость. Рука на ремешке снова сжалась до побелевших костяшек, когда он проходил мимо Уэнсдей, но та лишь мирно ковыряла носком сапога горстку пепла. Когда Уэнсдей осталась на несколько шагов позади, юноша услышал резкий оклик: — Эй! А когда обернулся, глаза ему обжёг едкий пепел. Юноша вскрикнул, отшатнулся, закашлялся. Из его глаз потекли слёзы. Он принялся тереть веки, пытаясь проморгаться, и не успел вовремя почувствовать, как его сумку резко сдёргивают с плеча. Он попытался поймать ускользающий ремешок, но не успел. Попробовал схватить воровку на ощупь, но юркая зараза с высокомерным фырканьем увернулась от его рук. Юноша завертелся на месте, загнанно дыша и смаргивая всё подступающие и подступающие слёзы. Глаза его устрашающе покраснели, взор застилала грязная пелена. — За что ты так? — без злобы, но с какой-то неясной тоской крикнул он. — Ты не понимаешь! Ответом ему были удаляющиеся шаги.