Точка бифуркации (редактируется)

С того момента, как я очнулся, прошло два дня. Два дня относительного покоя, нарушаемого лишь визитами родных и редкими появлениями целительницы, которую мать, несмотря на свои собственные навыки, приглашала для подстраховки. Два дня, за которые я успел привыкнуть к новому-старому ощущению — памяти, что теперь не уходила, а тихо сидела где-то на задворках сознания, готовая в любой момент выдать очередной фрагмент прошлого. Я лежал на лежанке, прикрыв глаза, и слушал. За пологом разговаривали мать и отец. Точнее, говорила мать. Отец слушал. — ...я понимаю, что он ещё слаб, но если он не покажется клану сейчас, слухи разрастутся до таких размеров, что мы уже ничего не сможем с ними сделать. Ты же знаешь, как они любят перешёптываться. — Ронал, он всего несколько дней как пришёл в себя. Дай ему время. — Времени у нас нет. Я слышала, о чём говорят за его спиной. О том, что он проклят. Что буря — его рук дело. Что Эйва отвернулась от него, раз не даёт плавать, как всем нам. — Это просто слова. — Слова ранят не хуже копья, Тоновари. И ты это знаешь. Я открыл глаза. Тело всё ещё ломило, но это была привычная боль — та, что напоминает: ты жив. В прошлой жизни после особо тяжёлых дней я чувствовал себя примерно так же. С той разницей, что тогда некому было спорить за моей спиной о том, стоит ли мне выходить к людям. — Я выйду, — сказал я, чуть повысив голос. Полог отдёрнулся. Мать смотрела на меня с тревогой и облегчением одновременно. Отец — с усталой благодарностью. — Сегодня, — решила мать, не спрашивая. — На закате, когда клан соберётся у костра. Я кивнул. Спорить не имело смысла. Да и не хотелось. До заката оставалось около часа, когда в лачугу заглянула Цирея. Она вошла тихо, почти бесшумно, и села рядом со мной, на край лежанки. Некоторое время мы молчали. Это не было неловким молчанием — скорее тем, что бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. — Ты выглядишь иначе, — наконец произнесла она, не глядя на меня. — Это из-за болезни, — ответил я. Отчасти это было правдой. — Нет. — Она покачала головой. — Ты смотришь по-другому. Раньше ты... отводил взгляд. Прятал глаза. А теперь смотришь прямо. Как отец. Я не нашёлся, что ответить. Она была права. Тенриро действительно опускал глаза — от страха, от неуверенности, от привычки быть изгоем среди своих. А я... я разучился опускать глаза там, где меня били за каждый поднятый взгляд. Странно, но тюрьма и психушка научили меня одному: если смотреть в пол — тебя затопчут. Если смотреть в глаза — тебя хотя бы заметят. И даже если это внимание нежелательно, оно хотя бы показывает, что ты не безвольная кукла. Что ты человек. — Ты боишься? — спросила сестра. — Нет, — ответил я честно. Она удивлённо приподняла брови, но ничего не сказала. Только взяла меня за руку и сжала. Её ладонь была тёплой. — Я рядом, — тихо сказала она. Я кивнул. Против всех Закат на Пандоре всегда был зрелищем. Два солнца окрашивали небо в оттенки, которым у меня не хватало слов, — пурпурный перетекал в золотой, золотой — в изумрудный, и всё это мерцало, переливалось, дышало. Я стоял на краю лагеря, чувствуя, как лёгкий ветер треплет волосы, и слушал шум волн. Раньше этот звук вызывал у меня ужас. Сковывал тело, мутил сознание, заставлял лёгкие сжиматься в спазмах. Теперь... теперь он просто напоминал о другом месте. О ванной с ржавой эмалью, где вода тоже плескалась, и каждый всплеск означал... Впрочем, не сейчас. Не здесь. — Тенриро. Отец подошёл неслышно — навык вождя, привыкшего обозначать сове присутствие не громкостью децибел, а спокойной аурой. Он был одет в церемониальные одежды, и это придавало ему ещё более величественный вид, чем обычно. Я мельком подумал, что в прошлой жизни таких людей называли "порода". Отец был породистым. — Пойдём. Пора. Я кивнул и сделал шаг вперёд. Клан собрался у большого костра. Пламя взметалось вверх, выхватывая из темноты лица — десятки лиц, бирюзовых в отблесках огня. Я видел знакомых: Цирея стояла ближе всех, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели. Аонунг замер поодаль, нервно подёргивая хвостом — он так и не подошёл ко мне после того раза, когда обнял у лежанки. Чуть дальше, в тени, маячили братья Салли. Ло'ак подался вперёд, но Нетейам положил руку ему на плечо, удерживая на месте. — Сын вождя вернулся к нам! — голос матери перекрыл шум толпы. — Тенриро те Цика'у Тоновари'итан жив и здоров! Тишина. Она была плотной, вязкой — такой, что даже треск костра казался приглушённым. А потом — шёпот. Я не мог разобрать слов, но улавливал интонации. Сомнение. Недоверие. Любопытство. Никто не кричал. Никто не выкрикивал оскорблений. В конце концов, я был сыном вождя, и даже те, кто считал меня бесполезным, предпочитали держать язык за зубами в моём присутствии. Но я чувствовал их взгляды. Тяжёлые, оценивающие, полные скрытого презрения. Те, что раньше заставляли Тенриро опускать глаза и поджимать губы, надеясь стать незаметнее, раствориться, исчезнуть. Я стоял прямо. Не опуская глаз. Не сжимаясь. Мать хотела что-то добавить — я видел, как она открыла рот, — но я шагнул вперёд, и она замолчала. — Я знаю, что говорят обо мне, — начал я. Голос звучал ровно, без дрожи, но негромко — так, чтобы слушали, а не просто слышали. — Знаю, что меня называют kelsar. Бесполезным. Проклятым ребенком, которого невзлюбила Эйва. По толпе пробежал лёгкий шум. Кто-то зашипел, кто-то, наоборот, замер, боясь пропустить хотя бы слово. — Я не умею плавать. Я боюсь воды. Я не оседлал илу и не создал связь с тулкуном. Это правда. Я сделал паузу, обводя взглядом лица. Кто-то смотрел с недоумением, кто-то — с любопытством. Несколько человек отвели глаза — возможно, им стало неловко. Возможно, они узнали в моих словах свои собственные. — Но я здесь. Я жив, а это значит что Эйва не покинула меня. Что я тоже ее дитя. И я не просил вас верить в меня. Я прошу только об одном: не судите по тому, чего я не умею. Судите по тому, что я делаю. Я перевёл дыхание. В горле пересохло, но я не подал виду. — Когда пришли чужаки, я заступился за них. Не потому, что хотел казаться храбрым или умным. А потому, что это было правильно. Турук Макто спас наши жизни, когда мы были детьми, — я не был тогда рождён, но слышал истории. И если для кого-то правильное — пустой звук и вы начинаете сомневаться во всем правильном после каждой сопутствующей неудаче, то это ваша проблема. Не моя. Я замолчал. Сказанного было достаточно. Больше — значило бы оправдываться, а оправдываться перед теми, кто уже вынес приговор, я не собирался. Развернулся и пошёл обратно. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, но спина оставалась прямой. Я не оборачивался. Не из боязни. Просто... Смысла не было. Да и для пущего эффекта. Будет выглядеть не очень, если я, весь такой смелый, буду озираться на них. Позади было тихо. Никто не хлопал, никто не кричал. Только треск костра и тихий шелест волн. Когда я отошёл достаточно далеко, чтобы меня не могли увидеть, я остановился и выдохнул. Руки дрожали. Мелко, противно, так, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы унять дрожь. За что со мной. Я же ручной волк семьи Морозовых. Безжалостный убийца. Нужно взять себя в руки. Иначе Тенриро опять наделает делов и все старания– коту под хвост. «Достаточно», — подумал я. «Сегодня — достаточно». Ночью я сидел на берегу. Вода в лунном свете казалась серебряной, почти жидким металлом. Волны накатывали на песок мерно, успокаивающе — так, что в какой-то момент я почти забыл, почему раньше этот звук вызывал у меня ужас. — Ты как? Я не обернулся. Голос принадлежал Ло'аку — я узнал его ещё до того, как он опустился рядом на песок. — Нормально, — ответил я коротко. Мы некоторое время сидели молча. Это было неловко, но не настолько, чтобы прерывать тишину. Ло'ак, кажется, тоже не знал, что сказать. — Ты хорошо говорил, — наконец произнёс он. — Я не всё понял, но... звучало хорошо. Я усмехнулся. — Спасибо. — Нетейам говорит, что ты смелый. Я с ним согласен. Я повернул голову и посмотрел на него. В темноте его глаза блестели — два живых огонька в ночи. — Я не смелый, — ответил я. — Просто устал бояться. Он нахмурился, будто не понял, но переспрашивать не стал. Вместо этого он некоторое время ковырял пальцем песок, а потом спросил: — Ты правда хочешь научиться плавать? — Правда. — А почему раньше не пытался? Я задумался. Почему Тенриро не пытался? Потому что не мог пересилить страх. А оттого, что он не понимал откуда этот страх, ему было еще страшнее. Потому что каждый раз, когда он приближался к воде, его накрывало паникой. Потому что сознание мутилось, тело немело, и он шёл ко дну, даже не успев сделать вдох. Но теперь... теперь я знал, откуда взялся этот страх. Знал, что скрывается за плеском воды. И знание, как ни странно, делало его чуть менее пугающим. — Боялся, — ответил я просто. — Но теперь, кажется, готов попробовать снова. Ло'ак кивнул, будто это объяснение было для него достаточным. — Тогда я помогу, — сказал он. — Если хочешь. Я посмотрел на него. Ло'ак по лору главный герой второго фильма. Стоит наладить с ним отношения и стать другом, чтобы участвовать в основных событиях. – Хочу, — ответил я. Он улыбнулся — широко, открыто — и я поймал себя на мысли, что эта улыбка очень похожа на ту, что заставляла мое сердце теплеть еще в той жизни. Эта мысль натолкнула меня на то что нужно вновь попытаться связаться с Эйвой. Мы ещё какое-то время сидели молча, глядя на воду. А потом Ло'ак поднялся, отряхнул песок и сказал: — Завтра. Утром. Я приду с братом. Если ты не против. Я кивнул, и он ушёл, оставив меня одного с моими мыслями. Я снова посмотрел на воду. Волны накатывали на берег, и в их шуме мне почудился тихий, едва уловимый смех. «Живи там, где меня нет». Я живу, Свят. Я живу. И ты тоже будешь жить.