Одиннадцатый час

Он знал, он ощущал, что так и будет. Каждый импульс от лиан, покрывавших Изнанку, говорил ему об этом, каждый взгляд от летучих вампиров, весь этот мир был сродни его коже — и, конечно, он ощущал, как они ползут словно комары по его телу к дому Крилов. Он знал. Он ощущал каждый шаг. Надо было просто переждать, дать им ложную уверенность в победе, переждать боль. Но после лаборатории Хокинса и той, прежней, в которой жил он один, пока не был построен комплекс новых зданий, он умел терпеть боль. Большая часть его жизни была болью. Он мог справиться с этим. Он мог справиться с огнем и с пулями — в конце концов его собственное тело было похоронено под множеством слоев Изнанки. Он мог. И когда они были так уверены в том, что у них все получилось, часы пробили четыре. Они так любили свой порядок. Они так кланялись каждому повороту стрелки — конец урока, конец дня, конец смены, конец года. Логично же, что и конец света состоится под этот же бой часов. Это был словно освежающий ветер. То, по чему он действительно скучал какое-то время Он помнил — в детстве был ветер. И он мог ходить, куда хотел, и там был поток воздуха вокруг него. Потом в лабораториях воздух был прирученный, душный, проходящий множество фильтров. Там не было никакого ветра. Там была духота, в которой ты привыкал жить. И теперь, когда от окраин к центру Хокинса тянулись багровеющие разломы, он всей кожей своего мира ощущал ветер. Ветер принес запах гари от пробитых домов, крики испуга, ветер нес туда, в тот мир, белые хлопья и сырость. Ветер. Он шагнул на листву. Ощущения были. Это было важно — он ощущал. Все эти детишки, которые открыли первые ворота, были так глупы. В том, как они ощущали мир, практически не было ощущений как таковых. Они не помнили ни запаха ветра, ни шероховатости дощатых полов в спортивном зале. Этот мальчик, эта девочка, тот спортсмен... Приходить сквозь их головы в то, как они помнят мир, было скучно. Это походило на комнату радуги, где, словно в насмешку, радуга прямоугольно неживо вилась по стенам. Когда он спросил, почему не сделать ее как привычно, дугой, доктор Бреннер рассмеялся — какое ему дело, спросил он, во-первых. Во-вторых, дети не помнят и не знают, что там, за стеной, а в-третьих, и тут он крысино моргнул, это так соответствует. Чему же? Выращенные дети, выращенные способности. Наука может искривить все и даже радуге подарить прямой угол. О да. Он все шел по лесу вокруг лаборатории. Листья шуршали. Над головой во тьму уходили деревья. Между небом и землей вились белые споры. Наука может искривить все, все так. Даже ощущение что правильно, а что нет. Он вздохнул полной грудью, хотя после полученных пуль это и было болезненно. Вокруг него гулял ветер, вились белые точки, словно снег. Он помнил, что было такое — называлось «зима». У него когда-то была сестра. Она любила делать снежные шары и строить из них существ с красным носом. Его отец любил обматывать этим существам толстые шеи шарфами. А он хотел затянуть эти шарфы покрепче. И еще потом крепче. В отличие от того, этот «снег» не жалил. Это был свободный полет белых частиц. Никто никогда не поймает их и не слепит из них никого. Ветер сделал их свободными. Ветер, сквозняком прорвавшийся к ним, вынес их на свободу, и они летели лепестками обещания нового мироздания. Он ощущал. Листву, траву, текстуру воздуха. Страх людей. В лесу под черным небом Хокинса в далеких точках звезд и кружащимися спорами Векна улыбнулся тому страху, который наполнил город рядом с ним.