Одиннадцатый час

— То есть, — Оуэнс сделал паузу, пытаясь сберечь дыхание, — вы его поэтому оставили в живых, да? Чтобы сделать его ... чтобы он как был как ваш отец? Векна слегка наклонил голову вбок, изучил его. Его спрятанные глаза блеснули. — А он трусливо спрятался за девочкой. Он всегда прятался. Правда, папа? Оуэнс подумал, что за всю свою жизнь он никогда не был в более сюрреалистической обстановке: детская, круглый стол, стулья, вдалеке — шкафы, зеркало, на полу — ковер, бывший когда-то пушистым. На столе- чашки и чайник. Все так же, как когда он играл с дочками друзей в их игрушечные чаепития. Только по стенам здесь вились влажные лианы, стол и чашки были нормального размера, на его рубашке остались кровяные потеки от последнего допроса, слева от него сидел Мартин Бреннер с перевязанной шеей, с руками за спиной, с какой-то настолько полоумной улыбкой, что она начинала уже казаться нормальной, а справа было существо, все оплетенное такими же лианами, как комната вокруг. В руке существо держало чашечку чая. Напротив Оуэнса тоже стояла чашка. Он даже пил из нее, хотя было и мерзко. И все еще мерзко, хотя чай в ней приличный — как он любил. Даже сахара не три и не две ложки, а две с половиной. Оуэнс знал, кто это существо. И он слышал, как, со слов детей, его звали местные... специалисты. Однако для него самого это был Генри. Как само существо звало себя — Генри, Питер или Векна — Оуэнс не знал. Он даже сомневался, что оно думало о себе как о ком-то конкретном. Роевое сознание — оно же везде... Картинка стала бледнеть по краям от дурноты после допроса, но вновь стала четкой от боли, когда усмехнувшийся Бреннер вытянул ноги под столом и задел его. Оуэнс зашипел. — Он никогда не терпел разглагольствований, — существо повернулось к Оуэнсу. — Дети должны быть видны, но не слышны. Вы не пьете чай? Вы тут, в отличие от него, гость. Да и жить осталось вам не так много. Подождите до следующего вечера, не умирайте. Они не отпустят вас — вы же понимаете. Он сдал вас. Он всегда старался поставить кого-то между собой и опасностью. Сейчас в его распоряжении нет никого, кроме такого.... — глаза просканировали Оуэнса, — плюшевого мишки, как вы. И он бросил вас им. Оуэнс старался не реагировать на заявления о том, что скоро умрет. Как бы он ни понимал это сам, слышать это в таком спокойном тоне от... кого бы то ни было, было ошеломляюще. — Пей чай, папа, — Генри посмотрел на Бреннера. — Пей чай, это же так невежливо. — Я не собираюсь потакать тебе, — это была третья фраза от Бреннера за все чаепитие. Генри нахмурился. Оуэнс еще отхлебнул чая и, в попытке отогнать мысли о собственной смерти (уже какая разница — от тех, в форме, или от этого — здесь), повторил вопрос: — Вы поэтому его не убили же, да? Как не хотели убивать Виктора. Он бы сел за свое «убийство», а вы были бы свободны. И когда вы, — продолжать под тяжелым взглядом существа было непросто, — убили всех других испытуемых, вы не тронули Мартина. Пришла бы служба зачистки и обнаружила бы ... — Они никогда бы не подумали, что это я убил их, абсурд было так планировать! И если ты решил так, — Бреннер смерил существо взглядом, — ты еще более туп, чем я думал. Генри поцокал. — Манеры, папа, манеры за столом. — Оуэнс не мог отделаться от ощущения, что Генри воссоздает какой-то старый ритуал, в извращенной форме вспоминает что-то, что было у них давно. — Пока у нас еще есть гость — пей чай и следи за манерами. Ты снова поставил кого-то между собой и смертью, но я приду, когда его не станет, я приду, папа, и мы поиграем, — Бреннер побледнел. — Пей чай. Это невежливо — отказываться от чая. Последние слова были не просьбой. Оуэнс усмехнулся в чашку, когда Бреннер потянулся к своей. Генри повернулся к Оуэнсу. — Я не думал, что они решат, будто убийца — такой солидный специалист, который, к тому же, не обладает ничем из того, что писал в докладах и годовых планах. Однако это так утомительно — скрывать за кем-то все большие и большие промахи. Люди спрашивают, на что идут их деньги. Люди почему-то привязаны к деньгам. Люди имеют право знать. И как бы долго там наверху ни пытались его прикрыть, такое ему бы с рук не спустили. Кто в такой суете будет искать пропавшего санитара? Бреннер снисходительно хмыкнул, но в этом звуке таился страх. Вокруг пахло сыростью, раны болели, особенно живот. Чай был вкусным в мерзкой тинистой кружке. Вокруг вились лианы. Слева сидел Генри, справа — тот, кого он звал папой (они все звали — поправил сам себя Оуэнс). И он подумал, насколько сильно Мартин Бреннер боится того, кого создал сам. Генри зашел к ним уже вечером того дня, когда были открыты врата. Оуэнс помнил, что сейчас его бросили в пустую камеру, и в соседней сидит с удобством Бреннер. А вот — все вокруг на какой-то миг становится ярким, насыщенным, слишком настоящим, и только бледнеющий Мартин был осколком черно-белого фильма. А потом все стало выцветать в синий, и пришел Генри. Оуэнс отстраненно видел, как пол покрывается мокротой, липкостью, как по нему шагают странно хищные голые уже не человеческие ноги. — Ты опять подумал, что я умер, папа, — наклонил он голову, глядя на Бреннера, а тот дрожал. — И ты опять ошибся. Он обернулся на Оуэнса, смерил его взглядом, и прошел мимо открывшихся дверей: — Время пить чай. Часы, стоявшие в углу камеры, гулко пробили полночь.